Святополк II. Своя кровь

- Кто такие? С чем пожаловали? - негромко бросил он. Не успел раб-толмач открыть рот, как Лавр Давыдович, хорошо знавший половецкую молвь, шагнул вперед.

- Мы выборные от торчевского люда, светлый хан, - заговорил он. - Принесли тебе поклон от Торческа.

- Город покоряется моей силе? - Тугоркан бросил косой взгляд на одного из младших ханов - своего сына Ехира.

- Город покоряется тебе, хан, и готов открыть перед тобой ворота, ибо мы изнемогаем от жажды и голода, нам грозят болезни и смерть, и мы просим только сохранить нам жизнь, - ответил Лавр Давыдович. Его спутники негромко подтвердили его слова.

- Вай-вай! - Тугоркан резко выпрямился, высокорослый, коренастый, настоящий батыр, нестарый и уверенный в себе воин. Он сам сражался в первых рядах своего воинства, несмотря на то что две старшие дочери его уже были замужем, женат старший сын и подрастают младшие. - Все слышали? Долго мы стояли под стенами этого города, но все-таки сломили его! Нашей силе нет равных! Что против нас города урусов? Ничто!.. А вы, - он обратил холодный хищный взор в сторону послов, и под его взглядом стихли начавшиеся было восторги молодых ханов, а Лавр Давыдович отшатнулся назад, - вы, торки, вы были нашими братьями, но променяли вольный степной ветер на духоту и тесноту городов, свободу и силу на сытый кусок на службе у урусских каганов! Вы предали степь и ослабели духом! Не только наша сила - ваша слабость сегодня открывает ворота Торческа! Так?

- Так, хан, - одними губами прошептал Лавр Давыдович. - Наша слабость…

- И поэтому мы поступим с вами так, как поступают со слабыми и предателями!

Раб-толмач, вздрагивая, словно речь шла о нем, послушно переводил слова хана. Стоявшие возле Лавра Давыдовича отец Самуил и Захар Гостятич переглянулись, каждый по-своему, но оба верно поняв Тугоркана.

- Город будет наш! Мы сотрем его с лица земли, чтобы память о нем служила вечным укором всем, кто осмелится вставать на пути у Шаруканидов!

- Великий хан! - Отец Самуил отважно бросился вперед, обеими руками поднимая над головой крест. - Во имя милосердия Божьего…

Тугоркан чуть шевельнул рукой - и тут же двое нукеров[23], появившись в дверях, скрутили священника. Один из них сорвал с его шеи крест и кинул его хану. Тугоркан повертел в руках вещицу.

- Золото, - с улыбкой произнес он. - У тебя много золота, старик?

Отец Самуил расправил плечи, стараясь держаться гордо в руках нукеров:

- Золото сие принадлежит не мне, слабому человеку, - оно есть символ величия Господа нашего Исуса Христа на земле!

- Я слышал про твоего Бога - говорят, он очень силен! - усмехнулся Тугоркан. - Но сегодня сила на нашей стороне - значит, его золото уйдет к нам!.. Вэй, вэй! Город наш! Все его люди, все его богатства - ваши! Берите!.. А этих - взять!

- Остановитесь, нечестивцы! - возопил отец Самуил. - Не гневите Господа!

Но его никто не слушая. Молодые ханы повскакали с мест. Неистовый Бельдуз и Ехир Тугорканич уже кричали что-то счастливое, выхватив сабли. Нукеры, ввалившись в дом, схватили послов, заломили им руки, поставили на колени, обдирая дорогие одежды и оружие. У Захара Гостятича срывали с пальцев перстни, Лавр Давыдович едва не плакал, когда его раздели до исподнего. Его, как торка, ставшего урусским боярином, ждала самая страшная участь.

Ханы выскочили вон, снаружи послышались гортанные крики, ржание и топот коней. Тугоркан хлопнул в ладоши - неслышно вошла рабыня, русская женщина. Стараясь не смотреть на плененных послов, подала хану еще айрана, мышью выскользнула вон.

Допив айран, Тугоркан легко, несмотря на могучее телосложение, вскочил и покинул дом. Нукеры тоже потащили послов прочь, бросив их в старый хлев связанными.

Торческ вздрогнул, когда в распахнутые ворота с криками восторга и ярости ворвались половцы. Зная, что город сдан, они все равно бесчинствовали на улицах - врывались в дома, хватали жителей и выволакивали их вон, толпами выгоняя прочь из города. Некоторые сопротивлялись. Мужчины, защищая жен, детей и матерей, пробовали обороняться - таких секли на месте. Но прочих не убивали и не вязали - просто выгоняли из города.

Холопы Захара Гостятича схватились за оружие, когда в ворота стали колотить выломанным где-то бревном. Вместе с ними встали оставшиеся сыновья тиуна - Петро, Нечай и Кузьма. Хворый Турила, Ждана, их мать и невестки, жены исчезнувшего Ратибора и умершего от ран Никифора с холопками спешили спрятаться - в доме был большой подпол, где обычно хранили зерно. Туда и торопились укрыться, но не успели - на дворе страшно затрещали ворота и послышался крик и гомон. Глухо, вразнобой, застучали мечи и сабли о щиты, иногда со звоном встречаясь друг с другом.

- Поспешайте, милые! - заторопилась жена тиуна. - Лезьте!

- А вы, мама? - ахнула Светлана. - Ступайте!

- Куда мне, старухе!.. Спасайтесь вы, деточки!

Шум сражения, стук, звон, гомон и крики приблизились к самым дверям. Женщины подхватили детей, кинулись к крышке подпола - она не поддавалась. Какая-то холопка, завизжав от ужаса, вдруг ринулась прочь. Прежде чем ее удержали, она распахнула двери - и нос к носу столкнулась с половцем.

На дворе короткий бой уже угас. Разбив ворота, захватчики хлынули на подворье. В воротах же пал, разрубленный саблей, Кузьма. Петро был оглушен и, раненный, брошен в пыль, а Нечая с оставшимися в живых холопами связали и погнали наружу.

Именно в этот миг враги добрались до терема тиуна. Увидев женщин, они закричали от восторга, кинулись ловить холопок.

- Пошли вон, поганые!

Жена тиуна встала на пути врагов. Оттолкнув Светлану, прижавшую к себе маленького Захарку Ратиборовича, она с кулаками бросилась на вошедших. Передний, не глядя, отмахнулся саблей - и женщина упала на пол, обливаясь кровью.

- Мамонька! - завизжала Жданка.

Она уже кинулась к ней, но Светлана сунула ей в растопыренные руки дочерей:

- Бежим!

Три женщины - Светлана, Ждана и вдова Никифора Олена, родившая в дни осады сынишку, кинулись к задним дверям. Холопки голосили и причитали, шарахаясь от половцев по углам и сигая в окна. Те отвлеклись на них и дали беглянкам миг передышки. Но они смогли только выбежать из терема.

На подворье вовсю хозяйничали степняки - волокли со двора скотину, тащили рухлядь. Какой-то молодой, горячий парень закричал во все горло, увидев женщин. На крик бросились другие. Светлана метнулась прочь, увернулась от растопыренных рук - и налетела на другого.

Он обхватил ее вместе с ребенком, с коротким смешком дохнул в лицо дурным запахом изо рта. Светлана рванулась, пнула его, но подоспели другие. Ее схватили за локти, сына силой вырвали из рук, и какой-то половец, бросив мальчика на землю, наотмашь рубанул его саблей, отсекая голову.

Светлана зарычала раненой волчицей, забилась, но на нее навалились впятером и связали. Олена застыла как вкопанная, глядя на это, и когда схватили и ее, просто сомлела в чужих руках и не видела, как другой половец, не желая марать сабли о младенца, просто ударил его головкой об угол дома.

Жданка успела добежать до забора, где в кустах была дыра и, может быть, пролезла бы в нее, но две Ратиборовы малышки цеплялись за ее подол. И девушка безжалостно оторвала ревущих девочек и пихнула их в крыжовник у забора, где росла пыльная высокая крапива:

- Бежите!

Две трехлетние малышки кубарем выкатились наружу. Жданка сунулась следом за ними - и тут же чужие руки схватили ее за ноги.

Девушка закричала, вырываясь. Молодой воин силой выволок ее на траву, перевернул лицом вниз и принялся закручивать руки назад. Связав девушку, он перекинул ее через плечо и побежал со двора.

Всюду творилось то же самое. Горожан выволокли на поле за городом и сбили в общую кучу, где люди, еще не пришедшие в себя, затравленно и зло озирались по сторонам. Женщины только-только начинали осознавать гибель родных и близких, причитать о порубленных малых детях и стариках, а половцы уже снова кинулись в город - волокли добро, несли лари и сундуки, запасы зерна. Тащили все, что могло приглянуться, и даже то, что потом выкинут за ненадобностью. Ограбленные дома поджигали, и скоро Торческ запылал с трех концов.

Захар Гостятич наблюдал за всем этим от дома Тугоркана. Хан сидел в седле, прямой, величественный, свысока взирая на погром Торческа. Послов под охраной держали тут же.

К ногам его коня приволокли и бросили в пыль юную светлокосую девушку. Дрожа от страха, она распростерлась на земле, не смея шевельнуться. Тугоркан скосил на нее глаз - и тотчас один из нукеров подскочил к пленнице и за косу заставил ее поднять голову. Взгляды хана и девушки встретились, и полонянка вздрогнула. Она была очень красива, и Тугоркан медленно кивнул головой. Нукер поднял ее за локти и потащил прочь. Не было сомнений, что этой ночью хан попробует пленницу.

Захар Гостятич вздрогнул, словно только что пробудился. Не мог себе представить, чтобы его жена, дочь или невестки вот так же стали рабынями, а он сам был обречен вечно пасти чужие стада, валять войлок или заготавливать дрова.

- Великий хан! - отчаянно вспоминая подходящие торкские слова, быстро заговорил он. - Не вели меня казнить - я богат, я могу дать выкуп за себя и свою семью!.. Отпусти меня, хан! Я заплачу тебе, сколько скажешь! Я заплачу любой выкуп!

Лавр Давыдович и отец Самуил покосились на него отчужденно и испуганно, но Тугоркан обернулся. Выслушав, хан кивнул и заговорил сам:

- Ты богат, но твои богатства скоро и так будут моими.

- Но я - человек князя! Князь выкупит меня! Ты получишь еще больше! Хан, прикажи отпустить меня! Ты получишь выкуп у князя! Позволь послать гонца в Киев!

Тугоркан прищурился, глядя на дым, поднимающийся над городом. Стать еще богаче? Он и так богат. Но эти урусы готовы платить золотом за своих людей. Тем более урусский князь! Тугоркану не удалось войти в Киев, и ему хотелось отплатить за эту неудачу.

- Если ты человек князя, пусть он заплатит за своего человека сто гривен, - подумав, сообщил он.

Сто! У Захара Гостятича не нашлось бы и половины, даже если бы он продал свой дом! Да и князь Святополк вряд ли станет платить выкуп - ведь тиуна ставил еще его отец, князь Изяслав! Но это была удача! Тиун осторожно выпрямился, вставая с колен:

- Только прошу, хан, позволь самому выбрать гонца к князю!

- Выбирай! - кивнул Тугоркан.

По его слову двое нукеров освободили тиуна, и он поспешил в сердце стана, где были согнаны торчинцы. Захар Гостятич был уверен, что кто-то из его семьи попал в плен. Вызволить хоть кого-нибудь - это было все, что он хотел. Как знать, может быть, удача ему улыбнется!.. Тиун вспомнил о кубышке с серебром - зарыл ее в своем селе после похода на хазар, откуда привел пленницу, мать нелюбимого Люта.

Из торчинцев многие знали тиуна в лицо, и полоняники оборачивались в его сторону. Захар Гостятич шарил взглядом по лицам, стараясь отыскать своих. Но разве найдешь тут человека в сплошном море людских голов и голосов! Звать детей тиун опасался, не зная, кто из них попал в плен, и боясь, что нукеры о чем-то догадаются.

Полоняники невольно сами помогли ему - толпа задвигалась, и впереди показалось знакомое лицо.

- Нечай!

Юноша вздрогнул, узнал отца и кинулся к нему, веря и не веря своим глазам:

- Тятька! Как ты здесь?.. А Петро убили. И Турилу, и мамоньку тоже… А Жданка и Светлана с Оленой…

- Ведаю, сыне, все ведаю, - оборвал Захар Гостятич, обнимая сына.

- Ты вот что… Я за тобой пришел.

- Как, тятька?

- Езжай в Киев, сын! К князю! - громко, для нукеров, сказал тиун.

- Поклон от меня передай и скажи, что за мою голову просит хан Тугоркан сто гривен!..

- Сто? - ахнул Нечай. - Но тятюшка…

- Тихо, молчи! - Захар Гостятич встряхнул его за плечи. - В сельце нашем под овином, возле груши, я горшок с серебром зарыл. Ты скачи к Киеву или еще подалее, там переждешь беду, а как вернешься, отрой горшок. Ста гривен там нет, дай Бог, на десять богатства сыщется, но ты живи! Живи, сынок! И молись за нас.

- Тятька, да как же это? - юноша чуть не заплакал.

- Скачи! - твердея лицом, повторил тиун и толкнул Нечая от себя.

- Бери коня и скачи!

Нукеры проводили его пристальными взглядами. То и дело оборачиваясь, Нечай робко приблизился к отцову коню, вскочил на него и, сжавшись в комок, ожидая каждый миг стрелы в спину, поскакал прочь. И не один Захар Гостятич смотрел вслед ему с тревогой и тайной завистью.

Глава 6

Целый день простояли половцы табором, а на другое утро поднялись чуть свет и погнали полон и добычу прочь.

Еще никак седмицу орда Тугрей-хана кочевала по Поросью. Двигалась она неспешно, отягченная полоном, стадом и обозами. Степняки часто останавливались, часть их отправлялась вперед, а остальные оставались стеречь добро. Вскоре посланные возвращались, гоня новый полон и таща добычу. Пленных русичей торопливо считали, делили на десятки и сгоняли в общий гурт, где их вязали вместе длинными веревками, которые могли растянуться на сотню саженей и более. Ополонившись, половцы сделались сытые, но злились еще больше. Теперь, налетая на новое обреченное сельцо, оставляли в живых только девушек и молодых женщин да юношей и подростков, а прочих вырубали начисто. Да и тех могли убить, если пленник чем-то не понравился.

А потом орда потянулась обратно, в степь, оставив позади себя опустошенную, выжженную землю, где дымились останки изб, чернели печные трубы да сытые вороны ходили по вытоптанных нивам и лениво клевали раздувшиеся трупы.

Возвращались другой дорогой, не желая дважды проходить по разоренной земле, по пути захватывая новую добычу. Хватали больше от жадности, от желания перещеголять друг друга или в надежде отыскать какие-нибудь диковинки.

Через две седмицы с малым орда покинула, наконец, пределы Киевской земли. Далеко в верховьях обошли Рось и двинулись на юго-восток, повторяя путь Южного Буга. Здесь еще не упало ни капли дождя, и степь раскинулась сухая и пыльная. Впереди и по бокам ехали верховые, за ними тащились крытые повозки - шатры знатных половцев. Между ними гнали полон, а чуть позади - табуны коней и скотину. Бредущие на привязи полоняники еле передвигали ноги, иные падали от усталости. Охрана из рядовых половцев нещадно поколачивала упавших, добивая их кнутами. Некоторых рубили на месте и бросали в степи. Идущие позади часто натыкались на еще не остывшие тела, с содроганием провожали глазами, понимая, что завтра могут оказаться на их месте. И немало было таких, кто мечтал поскорее дойти хоть куда-нибудь, пока не выпала горькая судьба лечь вот так, в степи, без могилы и покаяния.

Рослый Лют неволей оказался впереди толпы. Он давно перестал надеяться на встречу со своими; что случилось с Торческом, выстоял он или пал, узнать ему было не дано, воя судьба была страшнее и заглушала боль о родных. С аждым часом, с каждым шагом в его душе разрасталась пустота, и Лют брел по желтой от солнца степи, глядя вперед становившимися холодными глазами и не думал ни о чем.

Как-то раз его сосед впереди, тощий жилистый парень ткуда-то из-под Котельницы, споткнулся, не заметив звериную нору, и упал, едва не потянув за собой Люта и остальных. Половец, едущий рядом, мгновенно взмахнул камчой:

- Идти! Идти, пес урус!

Парень попытался вскочить, но застонал от боли, валясь обратно - он вывихнул ногу и не мог без помощи даже стоять. Решив, что урус упрямится нарочно, половец, не долго думая, выхватил саблю и с размаху рубанул парня по шее. Парень упал. Брызнувшая кровь попала Люту на лицо. Он отшатнулся, вскинул глаза - и встретился с половцем взглядом. Несколько мгновений половец смотрел в его глубокие черные глаза, а потом завизжал от злости и замахнулся снова - уже на Люта.

Отрок невольно зажмурился, ожидая удара, но вместо этого рядом послышался повелительный голос. Он произнес всего несколько слов, но охранника словно подменили - таким лебезящим, заискивающим прозвучал его ответ.

Лют осторожно открыл глаза. Несколько ярко одетых всадников на крепких красивых конях под богатыми чепраками и с украшенной золотом сбруей замерли неподалеку. Выехавший вперед молодой половец с надменным лицом о чем-то спросил охранника, и Лют угадал по двум-трем знакомым словам, что тот спрашивает, что случилось.

- Мальчишка-урус! Хотел меня убить! - ответил половец.

- Этот? - молодой хан указал на обезглавленное тело.

- Тот, другой! Как он смотрел! Как пес! - саблей, кончик которой еще был окровавлен, указал на Люта.

Молодой хан посмотрел на отрока. Глаза их встретились - как давеча с охранником. Лют содрогнулся и поспешил отвести взгляд - не дай Бог, прикажет хан, и полетит его голова с плеч! Но тот прищурился и тронул коня, подъехав на шаг ближе.

- Урус? - спросил он. - Ты урус?

Догадавшись, что спрашивают у него, Лют опять поднял глаза.

- Я из Торческа, - сказал он.

- Торческ? Хан Тугоркан, да хранит его великий Тенгри-Небо, взял Торческ. Ты - торк?

- Нет, - качнул головой Лют. - Я русич.

- Ты не похож на русича! Ты торк!

Он пришпорил коня, наезжая на Люта, но тот ловко увернулся от лошадиных копыт и ухватил горячего жеребца за ноздри, притягивая его голову к себе и шепча что-то на ухо. Горячий конь мелко задрожал и остановился. Хан, прищурясь, посмотрел на пленника.

- Ты знаешь коней? - спросил хан.

- Да, - кивнул Лют. - Дома часто приходилось…

- Ты без разрешения коснулся моего коня, урус! Знаешь, что за это бывает?

- Вы убьете меня? - Лют вспомнил, как быстро расправились с его спутником-торком. Но молодой хан почему-то остановил готовно занесенную руку охранника.

- Зачем убивать? Я найду кому тебя отдать.