Святополк II. Своя кровь

Меченоша подал ему щит и шелом - остальное все боярин еще утром, предчувствуя сечу, надел на себя, и сейчас он только натянул латные рукавицы и поудобнее взялся за черен меча. Исполнив свой долг, меченоша выхватил лук - стрелком он был отменным и сейчас показал себя: до сшибки еще не дошло, а первый половец уже вылетел из седла, получив стрелу в лицо.

- Заворачивай обоз! - крикнул на возниц Данила Игнатьевич и вырвался вперед.

Половцы не стали сшибаться лоб в лоб - пронеслись мимо, стреляя из луков на скаку и размахивая саблями. Некоторые остались на земле, пробитые стрелами да порубленные, но и отряд боярина поредел - мешком свалился с седла посеченный торк Матвей да верный меченоша вдруг схватился на грудь и рухнул, ткнувшись лицом в конскую гриву.

Половцы налетели на обоз, который возницы успели остановить и сейчас пытались развернуть. Визжа и крича по-своему, степняки принялись рубить людей и волов, когда на них налетела сзади дружина Данилы Игнатьевича.

Сам боярин был впереди. Встав на стременах, он вправо и влево отмахивался тяжелым, по его руке выкованным мечом, и попавшие под страшные удары недруги валились наземь как подкошенные. Двое отроков закрывали его с боков, но потом отстали, увлеченные сшибкой. Данила Игнатьевич не замечал ничего. Раз или два арканы падали ему на плечи - он сбрасывал их одним движением, не замечая нежданной помехи. Еще с юности его звали богатырем, и половцы вдруг повернули коней и с криками устремились прочь.

- Вдогон! Вдогон за погаными! - брызгая слюной, закричал Данила Игнатьевич. - Уходят!

Торк Кидрей еле успел остановить боярина, бросившись наперерез ему вместе с конем.

- Нет, боярин! Не скачи! - закричал он. - Не поддавайся! Это их уловка!

- Да что ты, песий сын, себе позволяешь? - заревел на него Данила Игнатьевич. - Бона как ты Руси служишь?

- Боярин, кипчаков слишком много, а их стан близок! - смело ответил Кидрей. - Коли за тебя можно дать выкуп, то меня не выкупит никто! Кипчаки жестоко мстят нам, торкам, да и всем, кто ушел из степи в русские города!

Данила Игнатьевич еле успел остановиться и перевести дух. Словно угадав, что их хитрость разгадана, половцы вдруг повернулись и опять кинулись на руссов.

Уцелевшая дружина встала крошечным заслоном на пути вражеского отряда. Хотя у ворот Торческа местные вой храбро сражались, стараясь прорваться к обозу, половцы смогли бросить в бой много больше воинов. Схлестнувшись накоротке с заслоном, степняки прорвались сквозь него и накинулись на беззащитный обоз. Возницы принялись отчаянно нахлестывать волов и упряжных коней, но низкорослые всадники на косматых коньках быстро настигали их. Бросая телеги, смерды кидались бежать, их нагоняли и секли. Лишь двух-трех схватили и, повязав, погнали в стан.

Сам Данила Игнатьевич едва не угодил в полон - спас его все тот же Кидрей. Торк успел перерубить саблей аркан, захлестнувший шею боярина и сцепился с половцем, давая Даниле Игнатьевичу время прийти в себя и повернуть коня к спасительной роще.

Враги не преследовали остатки его дружины - из четырех сотен конных и двух сотен пеших уцелело около сотни, причем половина - раненых, но сами половцы потеряли чуть ли не в два раза больше воинов. И хотя обоз они так и бросили возле сожженного и разоренного посада, собрать его не удалось даже торкам, хотя они не раз и не два предпринимали отчаянные вылазки, чтобы загнать в ворота хотя бы телеги, груженные бочками с водой. Часть припасов попала к степнякам, две телеги опрокинулись на высоком берегу Торчицы, вывалив муку и солонину в воду, а остальные пришлось возвращать обратно. Обозу так и не удалось пробраться в Торческ.

Глава 5

Появление обоза словно напомнило половцам лишний раз о том, что где-то стоят неразоренные города Руси, где их ждет добыча и копятся воинские силы. Вспомнили они и о Киеве, взять который втайне мечтали многие ханы. Русь была велика и обильна, одним упрямым городком, населенным к тому же предателями-торками, она не ограничивается. И, оставив несколько тысяч воинов под стенами изнывающего от жажды и голода Торческа, половцы двинулись дальше по Руси.

Навстречу им катились мелкие орды баев и младших сыновей половецких ханов, ради воинской славы и добычи самочинно отправлявшихся в глубь Русской земли. Они гнали скот, полон и табуны коней, подводы тащили награбленное добро. Дозорные указывали путь до Киева, где добычи хватит на всех.

На пути встал Василев, но, не желая тратить время на долгую осаду еще одного укрепленного города, когда совсем близко был Киев, степняки недолго возле него задержались. Оставалось всего десяток-полтора верст, и они ограничились тем, что пограбили посад. Досталось двум княжьим селам, были сожжены все церкви, что попались на пути. Врываясь в соборы, поганые срывали золотые оклады вместе с иконами, хватали священные сосуды, отдирали позолоченные обложки с книг, а монахов, пытающихся остановить грабеж, кого рубили на месте, кого вязали и гнали в полон. В одном сельце жители успели затвориться в церкви, и когда половцы подступили к ее дверям, их встретило молитвенное пение. Не став ломать двери, враги обложили деревянный храм дровами и сожгли вместе с людьми. Святополк вышел навстречу степнякам возле Желани. Небольшой городец не мог бы долго сопротивляться - это не старинный Треполь, могучий Белгород или Вышгород. Его бы взяли на копье за полдня, и желаньцы радостно встретили киевское ополчение.

Половцы, мысленно уже разъезжая по киевским улицам и шаря в сокровищнице Святой Софии, не успевшие даже окружить Желань, только обозлились и кинулись в бой, не дав руссам даже выстроить полки.

Из-под Треполя вырвалась едва половина Святополковой дружины, да и то часть пришлось оставить ранеными в городе. Но и тех конников, что остались, пришлось разделить надвое, поставив на правое и левое крыло. Середину отдали ополченцам под началом Путяты Вышатича. Сам Святополк взял, как и на Стугне, правое крыло.

Бой еще толком не успел начаться, как стало ясно, что силы неравны. Ибо врагов было раза в три, если не пять, поболее.

Осыпая чело русского воинства стрелами, поганые накатывались волнами, словно морской прибой. Вслед им летели стрелы, некоторые всадники валились с коней, но число их не уменьшалось. Наконец, изнуря киевлян стрельбой, степняки пошли в настоящий бой.

Сеча завязалась сразу, на челе и на крыльях, ибо Святополку не удалось так растянуть свои полки, чтобы помешать врагам себя обойти. Половцы надавили, прижав дружины к реке, разметали их, добивая воинов. В ополчении они несколько завязли, но там, где ничего не могли поделать сабли и стрелы, в дело пошли арканы. Одних ременные петли душили, других волокли в полон, и ополчение, видя, как тают ряды княжьей дружины, дрогнуло, кинулось врассыпную. Иные спешили броситься в реку и найти спасение на том берегу, иные надеялись достичь Желани. Половцы преследовали тех и других.

Святополк сражался отчаянно, словно хотел обрести смерть в битве. Отроки, охранявшие его, все были перебиты, сломан и давно затоптан в землю княжеский стяг, а он все сражался. И лишь когда в лицо ему внезапно удивительно близко глянули чужие узкие глаза, пахнуло нездешним чужим духом, он вдруг словно прозрел и понял, что степняки почти окружили его. По богатому оружию, коню и броне уже разглядели князя и спешили взять его в плен. Князь уже видел волосяной аркан, который не спеша, уверенно разматывал один из них, молодой, хищный, с веселым оскалом крупных желтоватых зубов. Молнией мелькнула мысль о позоре и горькой смерти на чужбине - но тут, разметав поганых, вперед вырвалось несколько всадников. Четверо смяли Святополкова коня, оттесняя его назад, а еще трое кинулись на половцев, принимая неравный бой.

- Уходи, князь! Уходи! - кричал вставший впереди боярин, размахивая булавой и оглушая врагов быстрыми тяжкими ударами. Святополк узнал Ефрема Бонятича.

- Ефрем! - успел крикнуть он, но отроки боярские подхватились, оттесняя князя к реке. Обернувшись уже на скаку, Святополк успел заметить, как боярин пошатнулся, резко выпрямился в седле, последним рывком занося булаву для удара, но так и не опустил ее, откинувшись назад и роняя щит и булаву - степняцкий аркан захлестнул толстую шею боярина и свалил его с коня.

Святополк прорвался к речке и с конем прыгнул в воду. Жеребец запрыгал, поддавая по-заячьи ногами, потом пошел широким шагом, затем оттолкнулся от дна, поплыл. Рядом о воду шлепнулось несколько стрел, одна клюнула в железный наруч, другая оцарапала конскую шею - конь заржал от боли, по гриве побежала струйка крови.

Через речку - невольно вспомнилась Стугна - перебралось всего несколько десятков людей. Выбравшись на берег, Святополк сразу наткнулся на своего конюшего. Тот не только успел переправиться, но и привел заводного[21] коня. Вскочив в седло свежего жеребца, Святополк погнал его в сторону Киева. Только через пару верст к ним пристал воевода Путята Вышатич.

Больше изо всего ополчения назад не вернулся никто. Половцы шли по земле дальше.

Жаркое солнце палило нещадно, укрыться от него было негде, и в полдень полоняники изнывали от усталости и жажды. Орда, захватившая полон, не спешила. Обоз под охраной нескольких сотен воинов шагом двигался по дороге, а вокруг во все стороны рыскали сторожи по три-пять десятков всадников. Молодой хан ехал впереди, в окружении беев и батыров и прищуренными глазами с презрением смотрел на холмы, поросшие лесом, луговины и синеватые ленты речушек. Будь его воля, он бы весь здешний край превратил в свой улус[22] - да только не по нраву степнякам леса, а на небольших луговинах негде пасти скот.

Обоз пылил позади. Поскрипывали тяжело груженные подводы, которыми правили половчанки - некоторые женщины тоже ходили в походы, сражались наравне с мужчинами, но пока не придет пора брать в руки оружие, они исполняли в стане всю работу. Рядовые половцы обихаживали себя сами, хотя дома у каждого был хотя бы один раб-кощей из урусов. Но здесь, на чужой земле, пленникам воли не давали, опасаясь побега.

Связанные десятками несчастные брели между подводами, а рядом рысила охрана. Воинам было скучно - им не суждено первыми увидеть очередное село урусов, донести о том весть хану Аяпу, ворваться в дома, хватая разбегающихся жителей и волоча добро. Они поспеют к концу, когда грабить и убивать будет некого, и охранники злились, вымещая злость на полоняниках. Убивать их запрещалось - каждый стоил немало, вездесущие иудеи хорошо платили за каждого уруса, да и при дележе добычи, убивая узников, можно остаться без награды. Это еще более распаляло охрану, и плетки-камчи то и дело свистели над головами людей.

Лют брел вторым в своем десятке, втягивая голову в плечи и стараясь не смотреть по сторонам. В его душе все сжималось от страха, когда мимо проезжал половец, и отрок спотыкался и едва не падал от страха. Перед глазами живо вставал их первый ночлег в плену.

Хан Аяп тогда объезжал обоз, разглядывая добычу. Отпросившись у отца, он впервые был в русских землях, это была первая его добыча, и он не мог наглядеться. Из этих полоняников лучшие будут принадлежать ему, остальных он раздаст своим людям. Мужчины, женщины, подростки еще не осознали себя рабами молодого хана. Изнуренные, они лежали вповалку и только поднимали на проезжающего мимо степняка глаза. Хан сразу заметил среди светловолосых рослых урусов коренастого смуглого, с черными лохматыми волосами торка. Взгляды их встретились, и Аяп махнул камчой:

- Взять!

Несколько половцев спрыгнули с седел и, раздавая пинки пленникам, кинулись к торку.

Лют рванулся, вставая на колени. Торк был его спутником, вместе они были гонцами в Киев. Отделив от десятка, торка поставили на колени перед высоким рыжим конем хана Аяпы.

- Ты кто? - спросил тот.

- Торк, имя мне Булан, - ответил пленник.

- Служишь урусам, собака?

- Я родился на Руси. Но степь люблю.

- Предатель! Ты продал степь за горсть золота и сытную похлебку! Ты недостоин жить под этим небом, недостоин смотреть на голубой лик великого Тенгри-хана! - Молодой хан вскинул голову вверх.

- Я люблю степь! - повысил голос торк. - Освободи меня, и я докажу тебе это!

Лют немного понимал их разговор - в Торческе каждый житель мало-мальски знал наречие торков, а язык половцев мало отличался от него.

- Ты лжешь! Ты предал степь и будешь наказан по закону степи! - Хан Аяп махнул рукой. - Взять!

Торк завизжал, когда его скрутили. Ноги ему затянули петлей, которую привязали к седлу одного из половцев, и он, гикнув, погнал коня прочь. Страшный глухой крик-стон разнесся над лугом, где раскинулся стан, и пропал в топоте копыт.

- Собачья смерть урусской собаке! - скривился молодой хан.

Лют рухнул на землю и уткнулся лицом в траву. Как со стороны увидел он себя - черные кудри, темные глаза, чуть смугловатые скулы. Вот сейчас хан посмотрит в его сторону, узнает в отроке хазарчонка - и не миновать такой же страшной смерти.

Всадник вернулся чуть позже, на уставшем коне. Аркан его был пуст - его ноша осталась валяться где-то под кустами на поживу волкам и воронью.

…Топот копыт и гортанные голоса в голове орды отвлекли от горестных дум. Навстречу хану Аяпе выскочил отряд из пяти десятков степняков. Хан выслушал дозорных и громко крикнул, созывая остальных.

Обоз остановился. Все, кроме охраны, собирались поближе к молодому хану.

- Отыскали, псы поганые, еще одно село! - проворчал чей-то дрожащий от ненависти голос за спиной Люта. - Когда только насытятся, вереды!

- Будь они прокляты, - поддержал его другой, помоложе. Среди женщин послышались причитания.

- А ну молчать! Собаки! - Свесившись с седла, охранник принялся хлестать камчой всех подряд. - Ай, урус! Пес Урус!

Послышались проклятия пленников, на помощь своему бросились другие половцы. Избивая полон, они заставили людей лечь на землю и окружили их конями. Стадо отогнали чуть в сторону, подводы развернули полукольцом.

Тем временем хан Аяп с остальными кинулся туда, где дозорные обнаружили селение. Из-за подвод и кружащих над полоном всадников нельзя было увидеть, далеко оно или близко, но вот земля сдержанно задрожала от топота копыт, охранники заволновались, вытягивая шеи, и опять кинулись колотить полон:

- Встать! Встать, урус!

Люди кое-как, неловко опираясь на связанные руки, поднимались. Лют вскочил одним из первых и одним из первых же увидел возвращающихся хана Аяпу и его людей. Сам он с его приближенными скакал впереди, а сзади гнали небольшой табунок лошадей, десятка два коров и за пятью доверху груженными подводами волокли людей. Крики, плач женщин и детей висели в воздухе.

Полон согнали вместе. Здесь, как заметил Лют с замиранием сердца, почти не было мужчин - разве что юноши и отроки его лет. Ушли в ополчение князя иль боярина или лежат все порублены? Оказавшись среди своих, женщины заголосили снова, и охрана не стала их успокаивать.

- Вы откудова? - улучив миг, спросил плечистый мужчина со злыми голодными глазами.

- Из Ольховки, - всхлипнув, отозвалась какая-то женщина. - Сельцо наше, Ольховка…

- А я из-под Россоши, - сказал мужчина. - На Роси городец наш стоял. Вынесла меня нелегкая из дому - да и попался поганым…

Он замолчал, потому что какой-то половец спокойно, походя, вытянул его плетью по плечам.

Захватчики разобрались с полоном и добычей и двинулись далее.

Не прошли и полверсты, как попалось им поле. Рожь уже стояла налитая - еще чуть-чуть, и косить. За полем на всхолмии поднимались дымы. Среди пленных ольховцев раздались причитания и плач. Голосили женщины.

Не останавливаясь, хан Аяп направил коня прямо по ниве. Рыжий жеребец топтал почти спелые колосья, успевая хрустеть зерном на ходу. Затопали следом и остальные половцы, рассыпаясь, чтобы дать своим коням подкормиться.

Орда даже чуть приостановилась и, только потравив все поле, двинулась дальше.

Еще с одной ордой встретились дня через два, под вечер. Хан Аяп уже беспокойно вертел головой, отыскивая место для ночлега, когда дозорные донесли, что на берегу какого-то озера впереди замечены чужие вежи. Молодой хан приказал направиться туда.

Это была орда хана Тугрея, одного из родичей хана Тугоркана. Отец Аяпа был одним из младших ханов, подчиненных Тугорканидам, и он поспешил приветствовать Тугрей-хана как старшего, хотя разница в возрасте у них была небольшая.

Ханы встретились в поле, обнялись. Тургей-хан из-за плеча Аяпы кинул взгляд на бредущий обоз:

- Хорошо ли поездил, друг?

- Милостью Тенгри-хана, - Аяп посмотрел на вечереющее небо, - не жалуюсь. После того как расплачусь со своими людьми и отдам долю отцу и пресветлому Тугоркану, у меня останется достаточно пленников, коней и иного добра, чтобы заплатить выкуп за Алию, дочь Аббазы-бея. А каков был твой поход?

- Нам повезло побывать у городов урусов. Мы пожгли окрестности Треполя и двух других, - похвалился Тугрей. - В моем обозе тоже достаточно добра и полона.

- А куда направляется светлый Тугрей-хан?

- Я хочу пройти на запад. У меня есть проводник-иудей, он знает города, до которых еще не добрался никто из наших воинов. Я жду здесь орду Содвак-бея - это старый советник моего отца, у него много воинов. Мы пойдем вместе.

- У меня почти восемьсот сабель, - сказал Аяп. - Ты позволишь мне пойти с тобой?

Тугрей прищурился, глядя на открытое лицо Аяп-хана.

- Отчего нет? - наконец ответил он. - Но в бою будешь сам добывать себе полон… для калыма за прекрасную Алию.

Аяп просиял и махнул рукой своим воинам, приказывая им присоединиться к орде Тугрей-хана.

Полоняников согнали одним большим гуртом, устроив для них кош, как для овец. Мужчинам на шеи надели деревянные колодки, сковав их попарно и по трое-четверо, чтоб труднее было бежать. Здесь впервые развязали руки, но убежать все равно было невозможно - вокруг коша постоянно ездили верховые сторожа, а сам кош устроили посередине стана, рядом с юртами ханов и их приближенных. Простые половцы расположились на земле вокруг, саму вежу огораживало кольцо телег и кибиток с добром, за которым снаружи тоже несли службу сторожа. Пробраться через такой заслон и бежать было невозможно.

- Откуда вас пригнали?.. Чьи вы? - послышались осторожные голоса, когда вновьприбывших загнали в кош.

- Из Ольховки… Из-под Россоши… С Ключей, - отвечали спутники Люта.

- А мы из-под Витичева, - всхлипнула какая-то женщина. - Пожгли град наш, людей кого иссекли, кого с собой забрали… Сыночка моего… третий годик всего пошел - порубили…

- А у меня - матушку, хворую, - добавил ломающийся юношеский басок.

- Ой, деточки мои милые, - запричитала какая-то женщина на дальнем конце коша. - Ой, кровиночки!.. Ой, да за что ж вам такая судьбинушка горькая! Не видать вам теперь ясна солнышка, не гулять по травке-муравушке! Иссекли вас поганые половцы, в чистом поле бросили!.. Никто над вами не восплачет, никто вас не приголубит… Ой, да пустите меня на все четыре стороны! Подхватите меня, ветры буйные, отнесите меня белым облачком на родимую сторонушку. Упаду я на косточки моих детушек, прольюсь над ними частым дождиком!..

Встав на колени и схватившись за голову, голосила простоволосая женщина. Двое подростков, мальчик и девочка, ровесники Люта, жались к ней, пытаясь успокоить, но она все причитала, вспоминая, очевидно, младших своих детей, зарубленных половцами.

- А из Торческа… - робко прошептал Лют, ни к кому не обращаясь. - Из Торческа никого нет?.. Там сельцо еще было - Красное… И Власьев выселок…

Он отчаянно боялся и хотел встретить земляков, чтобы узнать хоть что-то о родном городе, но никто ему не отозвался.

После того как растаяла надежда на княжескую помощь, в Торческе поселилось горе. Половцы не спешили отходить от стен упрямого города, и жители держались из последних сил. Ждали уже не подмоги - ждали чуда или смерти как избавления. В храме день и ночь шли молебны - люди просили у Бога защиты.

Но Бог был глух - или же хотел испытать свою паству тяжкой бедой. Время шло, город изнывал от жажды, в узком ручейке, в который превратилась Торчица, нельзя было набрать воды, а если и удавалось вычерпать немного, это была грязная мутная жижа, которую отказывалась пить даже скотина. Маленькие дети маялись животами от пищи, приготовленной на этой воде. Начались болезни.

Однажды дозорные со стены увидели вдалеке облака пыли. С севера шли конные дружины.

Торческ воспрял духом - князь все-таки прислал помощь! Люди выбегали из домов, переспрашивали друг у друга подробности, обнимались…

Но только до тех пор, пока конные не подошли ближе и все с содроганием не заметили, что это возвращаются половцы. Часть из них три или четыре седмицы назад ушла от города, а теперь возвращалась, отягощенная полоном и добычей.

Новая вражья сила, с которой совладать совсем уже невозможно, сломила дух горожан. Опять загудел на площади колокольный звон. Люди не спешили на площадь, уже понимая, что он означает.

Вятшие городские мужи порешили открыть половцам городские ворота. Об этом говорили давно, но шепотом, боясь даже думать и надеясь на лучшее. Но надежда растаяла, городу грозила смерть от жажды и повальных болезней, а в плену все-таки жизнь… И многие зажиточные люди, у которых сохранился скот, серебро и золото, дорогое оружие и узорочье, уже мысленно пересчитали содержимое сундуков, чтобы было чем выкупиться из неволи. Отдашь все, до последней нитки, пройдешь через позор и унижение, зато избавишься от голодной смерти.

В посольство к стоявшим у Торческа половецким ханам отправились боярин Лавр Давыдович, священник храма Пресвятой Богородицы Торчевской отец Самуил и княжеский тиун Захар Гостятич. Послав перед собой отрока с вестью, они выехали из городских ворот без охраны - разве что Лавр Давыдович взял с собой двух своих людей.

Половецкие сторожи встретили их уже на въезде в посад и проводили к ханам.

Не все избы в посаде сгорели или были размечены по бревнышку на костры. В одной из самых больших их ждал Тугоркан. Вместе с подчиненными ему ханами, двое из которых хан Ексна и молодой Бельдуз с самого начала вели осаду Торческа, пока остальные отлучались то на Стугну, то на Желань, то в другие края Киевской земли, Тугоркан сидел на полу на пушистом персидском ковре в окружении шелковых подушек и не спеша пил айран. За его спиной на стене висело полотно с вышитым крылатым змеем - знаком его рода. Младшие ханы расположились вокруг. Послы Торческа остались стоять у порога, чувствуя на себе пристальные взгляды. Наконец Тугоркан оторвался от расписной пиалы.