Meanwhile the night air seemed to become colder and colder (тем временем ночной воздух становился, казалось, /все/ холоднее и холоднее), and though I walked fast I found it impossible to keep myself warm (и, хотя я шел быстро, я обнаружил, что не могу согреться: «обнаружил это невозможным держать себя теплым»). My feet were like ice (мои ноги были как лед). I lost sensation in my hands (мои руки потеряли чувствительность; sensation – ощущение, чувство; восприятие), and grasped my gun mechanically (и я сжимал ружье механически). I even breathed with difficulty (я даже дышал с трудом), as though, instead of traversing a quiet north country highway (словно, вместо того чтобы идти по тихой сельской дороге; to traverse – пересекать, проходить, преодолевать; north – зд. прил.: северный; country – страна; сельская местность; highway – большая дорога, шоссе), I were scaling the uppermost heights of some gigantic Alp (я карабкался на самые пики каких-то гигантских Альп; to scale – подниматься, взбираться; uppermost – самый верхний; высший; height – верхушка, вершина). This last symptom became presently so distressing (этот последний симптом вскоре развился до такой степени; to become – становиться; to distress – причинять физическую боль; мучить, терзать), that I was forced to stop for a few minutes (что я был вынужден остановиться на несколько минут), and lean against the stone fence (и прислониться к каменной ограде). As I did so, I chanced to look back up the road (пока я так стоял, я случайно посмотрел назад вдоль дороги), and there, to my infinite relief, I saw a distant point of light (и там, к моему бесконечному облегчению, я увидел далекий огонек: «точку света»), like the gleam of an approaching lantern (похожий на мерцание приближающегося фонаря; gleam – слабый свет; проблеск, вспышка). I at first concluded that Jacob had retraced his steps and followed me (я сначала решил /было/, что Джейкоб вернулся по своим следам и шел за мной; to conclude – сделать вывод; to retrace – прослеживать ход развития; проходить обратно по пройденному пути; step – шаг); but even as the conjecture presented itself (но как раз тогда, когда мне в голову пришла эта мысль; conjecture – догадка, предположение; to present – представлять; предъявлять), a second light flashed into sight (замерцав, появился второй огонек; to flash – сверкать, вспыхивать; sight – поле зрения, видимость) – a light evidently parallel with the first (огонек, очевидно, параллельный первому), and approaching at the same rate of motion (и приближающийся в том же темпе; rate – норма; размер; темп; скорость; motion – движение). It needed no second thought to show me that these must be the carriage-lamps of some private vehicle (не надо было дважды думать, чтобы понять: «чтобы показать мне», что это наверняка фонарики какого-то частного экипажа), though it seemed strange that any private vehicle should take a road professedly disused and dangerous (хотя это и казалось странным, что какой-то частный экипаж может оказаться на дороге явно неиспользуемой и опасной; to take – брать; использовать).
Meanwhile the night air seemed to become colder and colder, and though I walked fast I found it impossible to keep myself warm. My feet were like ice. I lost sensation in my hands, and grasped my gun mechanically. I even breathed with difficulty, as though, instead of traversing a quiet north country highway, I were scaling the uppermost heights of some gigantic Alp. This last symptom became presently so distressing, that I was forced to stop for a few minutes, and lean against the stone fence. As I did so, I chanced to look back up the road, and there, to my infinite relief, I saw a distant point of light, like the gleam of an approaching lantern. I at first concluded that Jacob had retraced his steps and followed me; but even as the conjecture presented itself, a second light flashed into sight – a light evidently parallel with the first, and approaching at the same rate of motion. It needed no second thought to show me that these must be the carriage-lamps of some private vehicle, though it seemed strange that any private vehicle should take a road professedly disused and dangerous.
There could be no doubt, however, of the fact (однако сомневаться в этом факте было невозможно; doubt – сомнение), for the lamps grew larger and brighter every moment (так как фонари становились все больше и ярче с каждым мгновением), and I even fancied I could already see the dark outline of the carriage between them (и мне даже казалось, что я уже различаю темные очертания экипажа между ними; to fancy – воображать, представлять себе). It was coming up very fast, and quite noiselessly (он приближался очень быстро и совершенно бесшумно), the snow being nearly a foot deep under the wheels (так как снег под колесами был уже глубиной в фут).
And now the body of the vehicle became distinctly visible behind the lamps (и теперь позади фонарей стал явственно виден экипаж: «корпус транспортного средства»; body – тело; корпус). It looked strangely lofty (он казался до странности большим; lofty – очень высокий). A sudden suspicion flashed upon me (внезапное подозрение осенило меня; flash – вспышка). Was it possible that I had passed the cross-roads in the dark without observing the sign-post (не могло ли случиться так: «было ли возможным», что я миновал в темноте перекресток, не заметив указатель), and could this be the very coach which I had come to meet (и /не/ был ли это тот самый дилижанс, который я встречал: «пришел встречать»)?
No need to ask myself that question a second time (не было необходимости задавать себе этот вопрос второй раз), for here it came round the bend of the road (так как вот он уже появился из-за поворота дороги; here – здесь, тут; вот), guard and driver, one outside passenger, and four steaming greys (охранник и кучер, один пассажир, сидящий снаружи, и четыре серых /лошади/, от которых шел пар), all wrapped in a soft haze of light (все окутанные легкой светящейся дымкой; soft – мягкий; приглушенный; haze – легкий туман), through which the lamps blazed out, like a pair of fiery meteors (через которую ярко светили фонари, подобно паре огненных метеоров; to blaze – гореть ярким пламенем; сверкать, сиять).
There could be no doubt, however, of the fact, for the lamps grew larger and brighter every moment, and I even fancied I could already see the dark outline of the carriage between them. It was coming up very fast, and quite noiselessly, the snow being nearly a foot deep under the wheels.
And now the body of the vehicle became distinctly visible behind the lamps. It looked strangely lofty. A sudden suspicion flashed upon me. Was it possible that I had passed the cross-roads in the dark without observing the sign-post, and could this be the very coach which I had come to meet?
No need to ask myself that question a second time, for here it came round the bend of the road, guard and driver, one outside passenger, and four steaming greys, all wrapped in a soft haze of light, through which the lamps blazed out, like a pair of fiery meteors.
I jumped forward, waved my hat, and shouted (я рванулся вперед, замахал шляпой и закричал; to jump – прыгать). The mail came down at full speed, and passed me (почтовый дилижанс подлетел на полной скорости и миновал = промчался мимо меня). For a moment I feared that I had not been seen or heard (мгновение я опасался, что меня не увидели и не услышали; fear – боязнь, страх; испуг), but it was only for a moment (но это /длилось/ только мгновение). The coachman pulled up (кучер натянул /вожжи/; pull – тяга, дерганье, рывок); the guard, muffled to the eyes in capes and comforters, and apparently sound asleep in the rumble (охранник, закутанный до /самых/ глаз в накидки и шарф, и, по-видимому, крепко уснувший на своем месте; cape – накидка, плащ с капюшоном; пелерина; comforter – длинный вязаный шарф, теплое кашне; rumble – сиденье для слуги, охранника или место для багажа позади экипажа), neither answered my hail nor made the slightest effort to dismount (не ответил на мое приветствие и не сделал ни малейшей попытки спуститься); the outside passenger did not even turn his head (пассажир снаружи даже не повернул головы). I opened the door for myself, and looked in (я сам открыл дверь и заглянул внутрь). There were but three travellers inside (внутри было лишь трое путников), so I stepped in, shut the door, slipped into the vacant corner (поэтому я забрался в экипаж, закрыл дверь, пробрался в свободный угол; to shut; to slip – скользить, плавно передвигаться), and congratulated myself on my good fortune (и поздравил себя с везением; good fortune – удача, счастье, везение, счастливый случай).
The atmosphere of the coach seemed, if possible, colder than that of the outer air (воздух в дилижансе казался: «атмосфера казалась», если это возможно, даже холоднее воздуха снаружи), and was pervaded by a singularly damp and disagreeable smell (и в нем стоял особенно сырой и неприятный запах; to pervade – пропитывать, пронизывать). I looked round at my fellow-passengers (я оглядел своих спутников; fellow – /разг./ человек, парень; приятель, товарищ, собрат; passenger – пассажир; седок). They were all three, men, and all silent (это были мужчины – все трое, и все молчали; silent – безмолвный, молчащий). They did not seem to be asleep (они не были похожи на спящих; to be asleep – спать), but each leaned back in his corner of the vehicle, as if absorbed in his own reflections (но каждый откинулся в своем углу экипажа, словно погрузившись в свои мысли). I attempted to open a conversation (я попытался завязать: «открыть» беседу).
I jumped forward, waved my hat, and shouted. The mail came down at full speed, and passed me. For a moment I feared that I had not been seen or heard, but it was only for a moment. The coachman pulled up; the guard, muffled to the eyes in capes and comforters, and apparently sound asleep in the rumble, neither answered my hail nor made the slightest effort to dismount; the outside passenger did not even turn his head. I opened the door for myself, and looked in. There were but three travellers inside, so I stepped in, shut the door, slipped into the vacant corner, and congratulated myself on my good fortune.
The atmosphere of the coach seemed, if possible, colder than that of the outer air, and was pervaded by a singularly damp and disagreeable smell. I looked round at my fellow-passengers. They were all three, men, and all silent. They did not seem to be asleep, but each leaned back in his corner of the vehicle, as if absorbed in his own reflections. I attempted to open a conversation.
‘How intensely cold it is tonight (ужасный холод сегодня; intensely – очень, чрезвычайно, крайне; cold – холодно; tonight – сегодня вечером, сегодня ночью),’ I said, addressing my opposite neighbour (сказал я, обращаясь к человеку напротив; neighbour – сосед).
He lifted his head, looked at me, but made no reply (он поднял голову, посмотрел на меня, но ничего не ответил: «не сделал никакого ответа»).
‘The winter,’ I added, ‘seems to have begun in earnest (зима, – добавил я, кажется, началась всерьез).’
Although the corner in which he sat was so dim that I could distinguish none of his features very clearly (хотя тот угол, в котором он сидел, был настолько темным, что я не мог ясно видеть черты его лица; dim – полутемный; to distinguish – различить; разглядеть; none of – ни один из /общего числа/), I saw that his eyes were still turned full upon me (я видел, что его глаза были по-прежнему обращены ко мне; full – полностью). And yet he answered never a word (и все же он не отвечал ни слова; never – никогда; зд. употреблено в усилит. значении).
At any other time I should have felt, and perhaps expressed, some annoyance (в любое другое время я бы почувствовал, а возможно и выразил бы, какое-то раздражение; to feel), but at the moment I felt too ill to do either (но в тот момент я чувствовал себя слишком плохо и для первого, и для второго; ill – больной, нездоровый; дурной, плохой; either – любой /из двух/). The icy coldness of the night air had struck a chill to my very marrow (ледяной холод ночного воздуха пробрал меня до мозга костей; to strike – поражать; сражать; chill – простуда, озноб; marrow – костный мозг), and the strange smell inside the coach was affecting me with an intolerable nausea (а странный запах внутри дилижанса вызывал во мне непреодолимую тошноту; to affect – оказывать воздействие; поражать /о болезни/; to tolerate – терпеть, выносить). I shivered from head to foot (я дрожал с головы до ног), and, turning to my left-hand neighbour, asked if he had any objection to an open window (и, повернувшись к моему соседу слева: «по левую руку», спросил, не возражает ли он, если я открою окно: «нет ли у него возражений против открытого окна»)?
He neither spoke nor stirred (он /ничего/ не сказал и не пошевелился; neither… nor – ни … ни…; не … также не…).
‘How intensely cold it is tonight,’ I said, addressing my opposite neighbour.
He lifted his head, looked at me, but made no reply.
‘The winter,’ I added, ‘seems to have begun in earnest.’
Although the corner in which he sat was so dim that I could distinguish none of his features very clearly, I saw that his eyes were still turned full upon me. And yet he answered never a word.
At any other time I should have felt, and perhaps expressed, some annoyance, but at the moment I felt too ill to do either. The icy coldness of the night air had struck a chill to my very marrow, and the strange smell inside the coach was affecting me with an intolerable nausea. I shivered from head to foot, and, turning to my left-hand neighbour, asked if he had any objection to an open window?
He neither spoke nor stirred.
I repeated the question somewhat more loudly (я повторил вопрос несколько громче), but with the same result (но с тем же результатом). Then I lost patience, and let the sash down (тогда я потерял терпение и опустил окно; sash – скользящая рама в подъемном окне). As I did so the leather strap broke in my hand (когда я это делал, кожаный ремень порвался у меня в руке; to break – разламывать/ся/, разрушать/ся/), and I observed that the glass was covered with a thick coat of mildew (и я заметил, что стекло было покрыто толстым слоем плесени; coat – пиджак; мундир; слой, покров), the accumulation, apparently, of years (слой, накопившийся, по-видимому, за /многие/ годы; accumulation – накопление). My attention being thus drawn to the condition of the coach (когда я обратил таким образом внимание на состояние дилижанса; to draw attention – привлекать внимание), I examined it more narrowly (я осмотрел его тщательнее; narrowly – тесно, узко; тщательно; narrow – узкий), and saw by the uncertain light of the outer lamps that it was in the last stage of dilapidation (и в неверном свете наружных фонарей увидел, что он был в последней стадии обветшания). Every part of it was not only out of repair (каждая деталь его была не только не в порядке; repair – ремонт; починка; out of repair – в неисправном состоянии), but in a condition of decay (но и находилась в полуразвалившемся состоянии; decay – обветшание, разрушение). The sashes splintered at a touch (окна разлетались от прикосновения; splinter – лучина; щепка). The leather fittings were crusted over with mould (кожаные детали были покрыты коркой плесени; fitting – пригонка, прилаживание, подгонка /о деталях оборудования/; fittings – гарнитура; арматура; crust – корка), and literally rotting from the woodwork (и буквально отгнили от деревянных частей). The floor was almost breaking away beneath my feet (пол чуть ли не разваливался у меня под ногами). The whole machine, in short, was foul with damp (весь экипаж, короче говоря, разваливался от сырости; machine – машина, механизм; транспортное средство; foul – разложившийся, испорченный), and had evidently been dragged from some outhouse (и был вытащен, по-видимому, из какого-то неотапливаемого сарая; outhouse – надворная хозяйственная постройка) in which it had been mouldering away for years (в котором он прогнивал годами), to do another day or two of duty on the road (чтобы еще день-другой прослужить на дороге; duty – долг, служебные обязанности; to do one’s duties – выполнять свои обязанности).
I repeated the question somewhat more loudly, but with the same result. Then I lost patience, and let the sash down. As I did so the leather strap broke in my hand, and I observed that the glass was covered with a thick coat of mildew, the accumulation, apparently, of years. My attention being thus drawn to the condition of the coach, I examined it more narrowly, and saw by the uncertain light of the outer lamps that it was in the last stage of dilapidation. Every part of it was not only out of repair, but in a condition of decay. The sashes splintered at a touch. The leather fittings were crusted over with mould, and literally rotting from the woodwork. The floor was almost breaking away beneath my feet. The whole machine, in short, was foul with damp, and had evidently been dragged from some outhouse in which it had been mouldering away for years, to do another day or two of duty on the road.
I turned to the third passenger, whom I had not yet addressed (я повернулся к третьему пассажиру, к которому я еще не обращался), and hazarded one more remark (и рискнул /сделать/ еще одно замечание).
‘This coach,’ I said, ‘is in a deplorable condition (этот дилижанс, – сказал я, – находится в плачевном состоянии). The regular mail, I suppose, is under repair (рейсовый почтовый дилижанс, я полагаю, находится в ремонте; regular – постоянный, нормальный, регулярный)?’
He moved his head slowly, and looked me in the face (он медленно повернул голову и посмотрел мне в лицо; to move – двигать, перемещать; изменять положение), without speaking a word (не говоря ни слова). I shall never forget that look while I live (пока я жив, я никогда не забуду этого взгляда). I turned cold at heart under it (у меня от него: «под ним» застыло сердце; to turn – поворачиваться; делаться, становиться; превращаться; cold – холодный). I turn cold at heart even now when I recall it (у меня стынет сердце и сейчас, когда я вспоминаю его). His eyes glowed with a fiery unnatural lustre (его глаза горели противоестественным огненным блеском; unnatural – неестественный, ненормальный). His face was livid as the face of a corpse (его лицо было бледно, как лицо трупа; livid – синевато-багровый; серовато-синий; мертвенно-бледный). His bloodless lips were drawn back as if in the agony of death (его бескровные губы были растянуты: «оттянуты назад», словно в гримасе смерти; agony – мука, мучение; агония, предсмертное состояние), and showed the gleaming teeth between (показывая поблескивавшие зубы; between – между).
I turned to the third passenger, whom I had not yet addressed, and hazarded one more remark.
‘This coach,’ I said, ‘is in a deplorable condition. The regular mail, I suppose, is under repair?’
He moved his head slowly, and looked me in the face, without speaking a word. I shall never forget that look while I live. I turned cold at heart under it. I turn cold at heart even now when I recall it. His eyes glowed with a fiery unnatural lustre. His face was livid as the face of a corpse. His bloodless lips were drawn back as if in the agony of death, and showed the gleaming teeth between.
The words that I was about to utter died upon my lips (слова, которые я собирался произнести, умерли у меня на губах = на устах; to be about to do smth. – собираться сделать что-либо), and a strange horror – a dreadful horror – came upon me (и странный ужас – страшный ужас – овладел мной; to come upon – нападать, налетать, обрушиваться). My sight had by this time become used to the gloom of the coach (зрение мое к этому времени приспособилось к полумраку экипажа; to become used – привыкнуть к чему-либо; gloom – мрак; темнота; сумрак), and I could see with tolerable distinctness (и я стал видеть довольно отчетливо; tolerable – удовлетворительный, сносный; distinctness – ясность, отчетливость). I turned to my opposite neighbour (я повернулся к соседу напротив; opposite – расположенный, находящийся напротив, противоположный). He, too, was looking at me (он тоже смотрел на меня), with the same startling pallor in his face (на лице его была та же пугающая бледность: «с той же пугающей бледностью на лице»), and the same stony glitter in his eyes (и тот же холодный блеск в глазах; stony – каменный; недвижимый; холодный). I passed my hand across my brow (я провел рукой по лбу; brow – бровь; /поэт./ лоб, чело). I turned to the passenger on the seat beside my own, and saw (я повернулся к пассажиру рядом со мной: «на сиденье рядом с моим собственным») – oh Heaven! how shall I describe what I saw (о Небо = боже мой, как мне описать то, что я увидел)? I saw that he was no living man (я увидел, что он не был живым человеком) – that none of them were living men, like myself (что никто из них не был живым человеком, подобно мне)! A pale phosphorescent light (бледный фосфоресцирующий свет) – the light of putrefaction (свет разложения) – played upon their awful faces (играл на их ужасных лицах); upon their hair, dank with the dews of the grave (на их волосах, влажных сыростью могилы; dew – роса); upon their clothes, earth-stained and dropping to pieces (на их одежде, запачканной землей и разваливающейся на части); upon their hands, which were as the hands of corpses long buried (на их руках, которые выглядели как руки давно похороненных трупов). Only their eyes, their terrible eyes, were living (жили только их глаза, их ужасные глаза); and those eyes were all turned menacingly upon me (и все эти глаза были с угрозой: «угрожающе» обращены на меня; to menace – угрожать)!
The words that I was about to utter died upon my lips, and a strange horror – a dreadful horror – came upon me. My sight had by this time become used to the gloom of the coach, and I could see with tolerable distinctness. I turned to my opposite neighbour. He, too, was looking at me, with the same startling pallor in his face, and the same stony glitter in his eyes. I passed my hand across my brow. I turned to the passenger on the seat beside my own, and saw – oh Heaven! how shall I describe what I saw? I saw that he was no living man – that none of them were living men, like myself! A pale phosphorescent light – the light of putrefaction – played upon their awful faces; upon their hair, dank with the dews of the grave; upon their clothes, earth-stained and dropping to pieces; upon their hands, which were as the hands of corpses long buried. Only their eyes, their terrible eyes, were living; and those eyes were all turned menacingly upon me!
A shriek of terror, a wild unintelligible cry for help and mercy (вопль ужаса, дикий, неразборчивый крик о помощи и милосердии), burst from my lips as I flung myself against the door, and strove in vain to open it (сорвался с моих губ, когда я кинулся на дверь и тщетно пытался открыть ее; to burst – лопаться; разрываться; взрываться; to fling – бросаться, кидаться, ринуться; to strive – стараться, пытаться).
In that single instant, brief and vivid as a landscape beheld in the flash of summer lightning (в этот-то особенный момент, краткий и живой, как пейзаж, увиденный во время вспышки летней молнии; single – одинокий; единственный, уникальный; to behold – увидеть, узреть), I saw the moon shining down through a rift of stormy cloud (я увидел луну, сиявшую через просвет грозовых туч; rift – трещина; расселина; разлом; щель; просвет) – the ghastly sign-post rearing its warning finger by the wayside (призрачный указатель, вздернувший свой предупреждающий палец у обочины дороги; ghastly – наводящий ужас, жуткий; мертвенно-бледный; призрачный; to rear – воздвигать, поднимать) – the broken parapet (сломанный парапет; to break) – the plunging horses (лошадей, замерших в прыжке; to plunge – устремляться, бросаться вперед или вниз) – the black gulf below (черную пропасть внизу; gulf – морской залив; бездна, пропасть). Then, the coach reeled like a ship at sea (затем дилижанс накренился, как корабль в море). Then, came a mighty crash (затем последовал мощный удар; crash – грохот, треск; авария, крушение) – a sense of crushing pain (чувство сильной боли; to crush – давить, дробить, мять; crushing – сильный, сокрушительный) – and then, darkness (и затем – мрак).
A shriek of terror, a wild unintelligible cry for help and mercy, burst from my lips as I flung myself against the door, and strove in vain to open it.
In that single instant, brief and vivid as a landscape beheld in the flash of summer lightning, I saw the moon shining down through a rift of stormy cloud – the ghastly sign-post rearing its warning finger by the wayside – the broken parapet – the plunging horses – the black gulf below. Then, the coach reeled like a ship at sea. Then, came a mighty crash – a sense of crushing pain – and then, darkness.
* * *It seemed as if years had gone by when I awoke one morning from a deep sleep (казалось, что прошли годы, когда я проснулся одним утром от глубокого сна), and found my wife watching by my bedside (и обнаружил, что моя жена дежурит у моей постели; bedside – место у кровати, у постели). I will pass over the scene that ensued (я не буду останавливаться на сцене, происшедшей потом; to pass – пропускать, опускать, не упоминать; to ensue – получаться в результате; следовать), and give you, in half a dozen words, the tale she told me with tears of thanksgiving (и передам вам полудюжиной слов = в двух словах то, что она рассказала мне со слезами благодарения /Господу/; tale – рассказ; thanksgiving – благодарение; благодарственный молебен). I had fallen over a precipice (я упал с обрыва), close against the junction of the old coach-road and the new (рядом с пересечением старого почтового тракта и нового; junction – связывание, соединение; пересечение дорог, перекресток), and had only been saved from certain death by lighting upon a deep snowdrift (и от неминуемой: «точной» смерти спасся только тем, что упал в глубокий сугроб; to light upon smth. – падать, сваливаться на что-либо) that had accumulated at the foot of the rock beneath (который намело у подножия скалы под обрывом; to accumulate – накапливаться, скапливаться; beneath – ниже, под). In this snowdrift I was discovered at daybreak, by a couple of shepherds (в этом сугробе меня обнаружили на рассвете два: «пара» пастухов), who carried me to the nearest shelter, and brought a surgeon to my aid (которые перенесли меня к ближайшему укрытию и привели мне на помощь хирурга). The surgeon found me in a state of raving delirium (хирург застал меня в горячечном бреду; state – состояние; to rave – бредить, говорить бессвязно; delirium – делириум, бред, расстройство сознания), with a broken arm and a compound fracture of the skull (со сломанной рукой и сложным переломом черепа; compound – составной; сложный). The letters in my pocket-book showed my name and address (на письмах в моем бумажнике было мое имя и адрес; to show – показывать); my wife was summoned to nurse me (мою жену вызвали, чтобы ухаживать за мной); and, thanks to youth and a fine constitution, I came out of danger at last (и, благодаря молодости и крепкому здоровью, мое состояние, наконец, перестало быть угрожающим; fine – зд.: прекрасный, превосходный; constitution – учреждение, устройство; конституция, телосложение; danger – опасность; to come out – выходить, освобождаться). The place of my fall, I need scarcely say, was precisely that (едва ли есть необходимость говорить, что место моего падения было в точности тем) at which a frightful accident had happened to the north mail nine years before (на котором случилась ужасная катастрофа с северным почтовым дилижансом девять лет назад).
It seemed as if years had gone by when I awoke one morning from a deep sleep, and found my wife watching by my bedside. I will pass over the scene that ensued, and give you, in half a dozen words, the tale she told me with tears of thanksgiving. I had fallen over a precipice, close against the junction of the old coach-road and the new, and had only been saved from certain death by lighting upon a deep snowdrift that had accumulated at the foot of the rock beneath. In this snowdrift I was discovered at daybreak, by a couple of shepherds, who carried me to the nearest shelter, and brought a surgeon to my aid. The surgeon found me in a state of raving delirium, with a broken arm and a compound fracture of the skull. The letters in my pocket-book showed my name and address; my wife was summoned to nurse me; and, thanks to youth and a fine constitution, I came out of danger at last. The place of my fall, I need scarcely say, was precisely that at which a frightful accident had happened to the north mail nine years before.
I never told my wife the fearful events which I have just related to you (я никогда не рассказывал своей жене о тех страшных событиях, о которых только что вам поведал). I told the surgeon who attended me (я рассказал хирургу, который выхаживал меня; to attend – посещать; присутствовать; ухаживать за /больным/); but he treated the whole adventure as a mere dream (но он расценил все это приключение как всего лишь сон = кошмар; to treat – трактовать; рассматривать; mere – простой, не более чем, всего лишь) born of the fever in my brain (вызванный лихорадкой в моем мозгу; to bear – носить; рождать, производить на свет). We discussed the question over and over again (мы обсуждали этот вопрос снова и снова), until we found that we could discuss it with temper no longer (до тех пор, пока не обнаружили, что мы больше не можем обсуждать его, не выходя из себя; temper – самообладание, сдержанность; умение держать себя в руках), and then we dropped it (и тогда мы оставили: «забросили» его; to drop – капать; ронять; бросать). Others may form what conclusions they please (другие могут делать какие угодно выводы; to please – быть в радость, нравиться) – I know that twenty years ago I was the fourth inside passenger in that Phantom Coach (я /точно/ знаю, что двадцать лет назад я был четвертым пассажиром внутри этого дилижанса-призрака).
I never told my wife the fearful events which I have just related to you. I told the surgeon who attended me; but he treated the whole adventure as a mere dream born of the fever in my brain. We discussed the question over and over again, until we found that we could discuss it with temper no longer, and then we dropped it. Others may form what conclusions they please – I know that twenty years ago I was the fourth inside passenger in that Phantom Coach.
The Moonlit Road
(Дорога, залитая лунным светом[10])
Ambrose Bierce (Амброз Бирс)
I. Statement of Joel Hetman, JR
(Cвидетельство Джоэла Хетмена-младшего[11])
I am the most unfortunate of men (я самый несчастный из людей). Rich (богатый), respected (уважаемый), fairly well educated (довольно хорошо образованный; fairly – красиво, мило; довольно) and of sound health (крепкого здоровья) – with many other advantages usually valued by those having them and coveted by those who have them not (со многими другими преимуществами, обычно ценимыми теми, у кого они есть, и которыми стремятся обладать те, у кого их нет; to covet – жаждать, домогаться, сильно желать) – I sometimes think that I should be less unhappy if they had been denied me (я иногда думаю, что я был бы менее несчастен, если бы ничего этого у меня не было: «если бы в них /этих преимуществах/ мне было отказано»), for then the contrast between my outer and my inner life would not be continually demanding a painful attention (ибо тогда контраст между моей внешней и внутренней жизнью не требовал бы постоянного пристального внимания; painful – мучительный, тягостный, требующий больших усилий; pain – боль). In the stress of privation and the need of effort (будучи поставлен перед необходимостью бороться с лишениями и лишенный возможности предаваться праздности: «под стрессом лишений и необходимости прилагать усилия»; effort – усилие, напряжение) I might sometimes forget the somber secret (я, возможно, временами забывал бы мрачную тайну) ever baffling the conjecture that it compels (постоянно ставящую в тупик попытки ее разгадать, вызываемые самим ее существованием; to baffle – ставить в тупик; сбивать с толку; conjecture – догадка, предположение; to compel – заставлять, вынуждать).
I am the only child of Joel and Julia Hetman (я единственный ребенок Джоэла и Джулии Хетмен). The one was a well-to-do country gentleman (первый был зажиточным сельским джентльменом), the other a beautiful and accomplished woman (другая – красивой и превосходно воспитанной женщиной; accomplished – получивший хорошее образование; воспитанный; культурный) to whom he was passionately attached with what I now know to have been a jealous and exacting devotion (к которой он был пылко привязан узами того, что, как я сейчас знаю, было ревнивой и требовательной привязанностью; to attach – прикреплять; привязывать, располагать к себе; devotion – преданность; сильная привязанность). The family home was a few miles from Nashville, Tennessee (наш дом: «семейный дом» находился в нескольких милях от Нэшвилля, штат Теннесси), a large, irregularly built dwelling of no particular order of architecture (большое, беспорядочно построенное здание, не относящееся ни к какому определенному архитектурному стилю; dwelling – жилище, жилое помещение; particular – редкий, особенный, специфический; индивидуальный, отдельный; order – порядок, система, соблюдение каких-либо правил), a little way off the road, in a park of trees and shrubbery (немного в стороне от дороги, в парке из деревьев и кустарников).
I am the most unfortunate of men. Rich, respected, fairly well educated and of sound health – with many other advantages usually valued by those having them and coveted by those who have them not – I sometimes think that I should be less unhappy if they had been denied me, for then the contrast between my outer and my inner life would not be continually demanding a painful attention. In the stress of privation and the need of effort I might sometimes forget the somber secret ever baffling the conjecture that it compels.
I am the only child of Joel and Julia Hetman. The one was a well-to-do country gentleman, the other a beautiful and accomplished woman to whom he was passionately attached with what I now know to have been a jealous and exacting devotion. The family home was a few miles from Nashville, Tennessee, a large, irregularly built dwelling of no particular order of architecture, a little way off the road, in a park of trees and shrubbery.
At the time of which I write I was nineteen years old, a student at Yale (в описываемое мной время: «в то время, о котором я пишу» мне было девятнадцать лет, /я был/ студентом Йельского университета). One day I received a telegram from my father of such urgency (однажды я получил такую императивную телеграмму от отца; urgency – безотлагательность, срочность; настойчивость) that in compliance with its unexplained demand I left at once for home (что, подчиняясь ее ничем не объясненному требованию приехать: «в соответствии с ее необъясненным требованием», я немедленно отправился домой; to leave – оставлять, покидать; уезжать). At the railway station in Nashville a distant relative awaited me to apprise me of the reason for my recall (на железнодорожной станции в Нэшвилле мой дальний родственник ожидал меня, с тем чтобы сообщить мне причину моего вызова; to apprise – извещать, информировать; recall – призыв вернуться): my mother had been barbarously murdered (моя мать была варварски убита) – why and by whom none could conjecture (почему и кем, никто /и/ предположить не мог), but the circumstances were these (но обстоятельства были следующие):
My father had gone to Nashville, intending to return the next afternoon (мой отец отправился в Нэшвилль, намереваясь вернуться на следующий день). Something prevented his accomplishing the business in hand (что-то помешало ему завершить намеченные дела; hand – рука /кисть/; in hand – в работе; в стадии рассмотрения), so he returned on the same night, arriving just before the dawn (поэтому он вернулся в ту же ночь, прибыв как раз перед рассветом). In his testimony before the coroner he explained that having no latchkey and not caring to disturb the sleeping servants (в своих показаниях коронеру[12] он объяснил, что, поскольку у него не было ключа от входной двери и ему не хотелось будить спящих слуг; latch – задвижка, защелка, щеколда; key – ключ; latchkey – ключ от внешней двери или калитки; to care – беспокоиться, тревожиться; иметь желание; to disturb – волновать, тревожить; доставлять хлопоты, причинять беспокойство), he had, with no clearly defined intention, gone round to the rear of the house (он, без какого-либо конкретного: «ясно определенного» намерения, зашел с тыльной стороны дома: «обошел кругом к тылу дома»). As he turned an angle of the building, he heard a sound as of a door gently closed (когда он повернул за угол дома, он услышал звук, словно кто-то осторожно прикрывал дверь; gently – мягко, нежно; осторожно), and saw in the darkness, indistinctly, the figure of a man (и увидел в темноте, неотчетливо, мужской силуэт; figure – фигура /человека/; внешние очертания), which instantly disappeared among the trees of the lawn (который тут же исчез среди деревьев лужайки). A hasty pursuit and brief search of the grounds (когда торопливое преследование и поверхностный осмотр участка; brief – короткий, недолгий; search – поиски, розыск) in the belief that the trespasser was some one secretly visiting a servant proving fruitless (в предположении, что незнакомец был тайным поклонником кого-то из прислуги, не принесли результатов: «что нарушитель был кто-то, тайком посещавший прислугу, оказались бесплодными»; belief – мнение, убеждение; trespasser – лицо, вторгающееся в чужие владения; to prove – доказывать; оказываться), he entered at the unlocked door and mounted the stairs to my mother’s chamber (он вошел через незапертую дверь и поднялся в комнату моей матери; stairs – лестница). Its door was open (ее дверь была отворена), and stepping into black darkness he fell headlong over some heavy object on the floor (и, шагнув в непроглядную темноту, он споткнулся о что-то тяжелое, лежащее на полу, и упал ничком: «шагнув в черную темноту, он упал головой вперед на какой-то тяжелый предмет на полу»; headlong – головой вперед). I may spare myself the details (я могу избавить себя от подробностей; to spare – беречь, жалеть, сберегать, экономить; избавлять /от чего-либо/); it was my poor mother, dead of strangulation by human hands (это была моя бедная мать, удушенная: «мертвая от удушения» человеческими руками)!
At the time of which I write I was nineteen years old, a student at Yale. One day I received a telegram from my father of such urgency that in compliance with its unexplained demand I left at once for home. At the railway station in Nashville a distant relative awaited me to apprise me of the reason for my recalname = "note" my mother had been barbarously murdered – why and by whom none could conjecture, but the circumstances were these:
My father had gone to Nashville, intending to return the next afternoon. Something prevented his accomplishing the business in hand, so he returned on the same night, arriving just before the dawn. In his testimony before the coroner he explained that having no latchkey and not caring to disturb the sleeping servants, he had, with no clearly defined intention, gone round to the rear of the house. As he turned an angle of the building, he heard a sound as of a door gently closed, and saw in the darkness, indistinctly, the figure of a man, which instantly disappeared among the trees of the lawn. A hasty pursuit and brief search of the grounds in the belief that the trespasser was some one secretly visiting a servant proving fruitless, he entered at the unlocked door and mounted the stairs to my mother’s chamber. Its door was open, and stepping into black darkness he fell headlong over some heavy object on the floor. I may spare myself the details; it was my poor mother, dead of strangulation by human hands!
Nothing had been taken from the house (в доме ничего не пропало: «ничего не было взято из дома»), the servants had heard no sound (слуги ничего не слышали: «не слышали никакого звука»), and excepting those terrible finger-marks upon the dead woman’s throat (и за исключением тех ужасных отпечатков пальцев на горле = на шее мертвой женщины) – dear God! that I might forget them (Господи Боже мой: «дорогой Бог», если бы я мог их забыть)! – no trace of the assassin was ever found (никаких следов убийцы так и не было обнаружено).
I gave up my studies and remained with my father (я бросил свою учебу и остался со своим отцом; to give up – оставить, отказаться; бросить /что-либо/), who, naturally, was greatly changed (который, естественно, сильно переменился). Always of a sedate, taciturn disposition (/будучи/ всегда спокойного, молчаливого характера; sedate – спокойный, степенный, уравновешенный; disposition – нрав, характер), he now fell into so deep a dejection that nothing could hold his attention (он теперь впал в такое глубокое уныние, что ничто не могло удержать его внимания; dejection – сход, сошествие /вниз чего-либо/; упадок сил, подавленное настроение, уныние), yet anything – a footfall, the sudden closing of a door – aroused in him a fitful interest (и в то же время что угодно – шаги, внезапно закрытая дверь: «внезапное закрывание двери» – вызывало у него болезненный интерес; foot-fall = footfall – звук шагов; foot – ступня; to fall – падать, опускаться; to arouse – будить, пробуждать, возбуждать; fitful – судорожный; порывистый; fit – припадок); one might have called it an apprehension (кто-то бы даже назвал это манией преследования; apprehension – опасение; мрачное предчувствие). At any small surprise of the senses he would start visibly and sometimes turn pale (при любом малейшем внезапном чувственном восприятии: «при любой маленькой неожиданности чувств» он заметно вздрагивал и иногда бледнел; visibly – видимо, заметно, явно), then relapse into a melancholy apathy deeper than before (а затем вновь погружался в еще более глубокую меланхоличную апатию: «в меланхоличную апатию глубже, чем до того»; to relapse – снова впадать /в какое-либо состояние/). I suppose he was what is called a ‘nervous wreck’ (полагаю, он дошел тогда, что называется, до полного нервного истощения; wreck – развалина). As to me, I was younger then than now – there is much in that (что касается меня, тогда я был моложе, чем сейчас – а это многое значит: «в этом многое есть»). Youth is Gilead (молодость – это Галаад[13]), in which is balm for every wound (где есть бальзам для каждой раны). Ah, that I might again dwell in that enchanted land (ах, если бы я вновь мог обитать в этой зачарованной стране)! Unacquainted with grief, I knew not how to appraise my bereavement (незнакомый с горем, я не знал, с чем соотнести мою утрату; to appraise – оценивать, расценивать, производить оценку; bereavement – тяжелая утрата; to bereave – лишать, отнимать, отбирать); I could not rightly estimate the strength of the stroke (я не мог полностью осознать: «правильно оценить» силу удара).
Nothing had been taken from the house, the servants had heard no sound, and excepting those terrible finger-marks upon the dead woman’s throat – dear God! that I might forget them! – no trace of the assassin was ever found.
I gave up my studies and remained with my father, who, naturally, was greatly changed. Always of a sedate, taciturn disposition, he now fell into so deep a dejection that nothing could hold his attention, yet anything – a footfall, the sudden closing of a door – aroused in him a fitful interest; one might have called it an apprehension. At any small surprise of the senses he would start visibly and sometimes turn pale, then relapse into a melancholy apathy deeper than before. I suppose he was what is called a ‘nervous wreck.’ As to me, I was younger then than now – there is much in that. Youth is Gilead, in which is balm for every wound. Ah, that I might again dwell in that enchanted land! Unacquainted with grief, I knew not how to appraise my bereavement; I could not rightly estimate the strength of the stroke.
One night, a few months after the dreadful event, my father and I walked home from the city (однажды вечером, несколько месяцев спустя после того ужасного события, мы с моим отцом шли домой из города; night – ночь; вечер). The full moon was about three hours above the eastern horizon (полная луна уже как три часа поднялась на востоке: «над восточным горизонтом»); the entire countryside had the solemn stillness of a summer night (торжественная тишина летней ночи окутала все вокруг; entire – полный, целый, весь; countryside – сельская местность; solemn – торжественный, производящий большое впечатление); our footfalls and the ceaseless song of the katydids were the only sound aloof (наши шаги и неумолчный: «беспрерывный» стрекот кузнечиков были единственными звуками в ночи; song – пение; katydid – /зоол./ кузнечик углокрылый; aloof – поодаль, в стороне). Black shadows of bordering trees lay athwart the road (черные тени деревьев на обочине наискосок ложились на дорогу; to border – обрамлять, окаймлять; border – граница), which, in the short reaches between, gleamed a ghostly white (которая отсвечивала призрачным белым /светом/ в коротких промежутках между тенями; reach – протягивание /руки/; пространство, протяжение; to gleam – светиться; мерцать). As we approached the gate to our dwelling (когда мы подошли к калитке /ведущей/ к нашему дому; to approach – подходить, приближаться), whose front was in shadow, and in which no light shone (чей фасад был в тени, а в окнах не было света: «и в котором не светился никакой свет»; to shine), my father suddenly stopped and clutched my arm (мой отец внезапно остановился и схватил мою руку), saying, hardly above his breath (едва слышно сказав; breath – дыхание; below one’s breath – тихо, шепотом; above one’s breath – чуть громче шепота):
“God! God! what is that (Боже, Боже, что это)?”
“I hear nothing,” I replied (я ничего не слышу, – ответил я).
“But see – see (но смотри, смотри же)!” he said, pointing along the road, directly ahead (сказал он, указывая на что-то вдоль дороги прямо перед нами).
I said: “Nothing is there (ничего там нет). Come, father, let us go in – you are ill (пойдем, отец, давай зайдем в дом – ты болен).”
One night, a few months after the dreadful event, my father and I walked home from the city. The full moon was about three hours above the eastern horizon; the entire countryside had the solemn stillness of a summer night; our footfalls and the ceaseless song of the katydids were the only sound aloof. Black shadows of bordering trees lay athwart the road, which, in the short reaches between, gleamed a ghostly white. As we approached the gate to our dwelling, whose front was in shadow, and in which no light shone, my father suddenly stopped and clutched my arm, saying, hardly above his breath:
“God! God! what is that?”
“I hear nothing,” I replied.
“But see – see!” he said, pointing along the road, directly ahead.
I said: “Nothing is there. Come, father, let us go in – you are ill.”
He had released my arm and was standing rigid and motionless in the center of the illuminated roadway (он отпустил мою руку и стоял, оцепенев, в центре залитой лунным светом дороги; rigid – жесткий, негнущийся, несгибаемый; неподвижный; motionless – неподвижный; motion – движение; to illuminate – освещать), staring like one bereft of sense (уставившись перед собой, как безумный; to stare – пристально глядеть; уставиться; смотреть в изумлении; to bereave – лишать, отнимать, отбирать; sense – рассудок, разум). His face in the moonlight showed a pallor and fixity inexpressibly distressing (бледность и неподвижность черт его лица в лунном свете казались невыразимо удручающими: «его лицо в лунном свете показывало бледность и неподвижность невыразимо горестные»). I pulled gently at his sleeve, but he had forgotten my existence (я тихонько потянул его за рукав, но он забыл о моем существовании; to forget). Presently he began to retire backward, step by step (вскоре он начал пятиться, шаг за шагом; to retire – уходить в отставку, на пенсию; удаляться, отступать; backward – назад), never for an instant removing his eyes from what he saw, or thought he saw (ни на миг не отрывая глаз от того, что он видел, или думал, что видел; to remove – передвигать, перемещать). I turned half round to follow, but stood irresolute (я наполовину обернулся, чтобы последовать /за ним/, но стоял в нерешительности). I do not recall any feeling of fear (я не помню, чтобы я чувствовал страх; to recall – вызывать обратно; вспоминать; воскрешать /в памяти/; feeling – чувство), unless a sudden chill was its physical manifestation (если только внезапный озноб не был его физическим проявлением). It seemed as if an icy wind had touched my face and enfolded my body from head to foot (казалось, словно ледяной ветер подул мне в лицо и окутал мое тело с головы до ног; to touch – касаться, трогать); I could feel the stir of it in my hair (я мог ощутить его дыхание в своих волосах; stir – шевеление; движение).
At that moment my attention was drawn to a light that suddenly streamed from an upper window of the house (в это мгновение мое внимание было отвлечено светом, что внезапно зажегся в окне верхнего этажа дома; to draw – тащить; тянуть, привлекать, притягивать; to stream – литься, струиться; stream – поток): one of the servants, awakened by what mysterious premonition of evil who can say (кто-то из прислуги, разбуженная кто знает: «кто может сказать» каким загадочным предчувствием зла), and in obedience to an impulse that she was never able to name, had lit a lamp (и повинуясь порыву, который она так и не смогла объяснить, зажгла лампу; to name – называть, назначать, указывать; name – имя). When I turned to look for my father he was gone (когда я обернулся посмотреть на моего отца, тот исчез; to look for – искать, разыскивать), and in all the years that have passed no whisper of his fate has come across the borderland of conjecture from the realm of the unknown (и за все прошедшие годы ни слуха о его судьбе не проникло через границу предположения из царства неведомого; to pass – идти, проходить; whisper – шепот; молва, слух).
He had released my arm and was standing rigid and motionless in the center of the illuminated roadway, staring like one bereft of sense. His face in the moonlight showed a pallor and fixity inexpressibly distressing. I pulled gently at his sleeve, but he had forgotten my existence. Presently he began to retire backward, step by step, never for an instant removing his eyes from what he saw, or thought he saw. I turned half round to follow, but stood irresolute. I do not recall any feeling of fear, unless a sudden chill was its physical manifestation. It seemed as if an icy wind had touched my face and enfolded my body from head to foot; I could feel the stir of it in my hair.
At that moment my attention was drawn to a light that suddenly streamed from an upper window of the house: one of the servants, awakened by what mysterious premonition of evil who can say, and in obedience to an impulse that she was never able to name, had lit a lamp. When I turned to look for my father he was gone, and in all the years that have passed no whisper of his fate has come across the borderland of conjecture from the realm of the unknown.
II. Statement of Caspar Grattan
(Cвидетельство Каспара Грэттена)
Today I am said to live (сегодня, говорят, я живу); tomorrow, here in this room, will lie a senseless shape of clay that all too long was I (завтра здесь, в этой комнате, будет лежать бесчувственный комок глины, который слишком долго был мной; shape – форма; видимость; clay – глина; земной прах /из которого Бог сотворил человека/; человеческая плоть; тело). If anyone lift the cloth from the face of that unpleasant thing (если кто-нибудь приподнимет ткань с лица этого малопривлекательного нечто; unpleasant – неприятный, отталкивающий; thing – вещь, предмет) it will be in gratification of a mere morbid curiosity (то лишь для удовлетворения болезненного любопытства; gratification – удовлетворение). Some, doubtless, will go further and inquire (некоторые, безусловно, пойдут дальше и спросят), “Who was he (кем он был)?” In this writing I supply the only answer that I am able to make – Caspar Grattan (в этих моих записках я даю тот единственный ответ, что я способен дать, – Каспар Грэттен; to supply – снабжать; to make – делать; создавать, порождать). Surely, that should be enough (конечно же, этого должно быть достаточно). The name has served my small need for more than twenty years of a life of unknown length (это имя служило моим скромным: «маленьким» потребностям на протяжении более чем двадцати лет жизни неизвестной продолжительности). True, I gave it to myself (это правда, я сам себе его дал), but lacking another I had the right (но, за неимением другого, я имел на это право; to lack – испытывать недостаток, нуждаться; не иметь). In this world one must have a name (в этом мире необходимо иметь имя); it prevents confusion, even when it does not establish identity (оно предотвращает путаницу, даже если не способно установить личность владельца; identity – идентичность, тождество; личность). Some, though, are known by numbers, which also seem inadequate distinctions (хотя некоторые известны под номерами, что также кажется неудовлетворительным отличительным знаком; inadequate – неадекватный; не отвечающий требованиям; недостаточный; distinction – различение; отличие, отличительный признак).
One day, for illustration, I was passing along a street of a city, far from here, when I met two men in uniform (однажды, например, я проходил по улице города, далеко отсюда, и встретил двоих в форме; illustration – иллюстрация, поясняющий пример; иллюстрирующий факт), one of whom, half pausing and looking curiously into my face, said to his companion (один из которых, приостановившись и с любопытством заглянув мне в лицо, сказал своему спутнику; half – наполовину; неполностью, почти; to pause – делать паузу, медлить), “That man looks like 767 (этот мужчина выглядит как 767-й).” Something in the number seemed familiar and horrible (что-то в этом номере показалось знакомым и ужасным). Moved by an uncontrollable impulse (повинуясь непреодолимому порыву), I sprang into a side street and ran until I fell exhausted in a country lane (я кинулся в переулок: «боковую улицу» и бежал, пока не упал в изнеможении на тропинке за городом; to spring – прыгать; бросаться; to run; lane – узкая дорога, тропинка; переулок).
Today I am said to live; tomorrow, here in this room, will lie a senseless shape of clay that all too long was I. If anyone lift the cloth from the face of that unpleasant thing it will be in gratification of a mere morbid curiosity. Some, doubtless, will go further and inquire, “Who was he?” In this writing I supply the only answer that I am able to make – Caspar Grattan. Surely, that should be enough. The name has served my small need for more than twenty years of a life of unknown length. True, I gave it to myself, but lacking another I had the right. In this world one must have a name; it prevents confusion, even when it does not establish identity. Some, though, are known by numbers, which also seem inadequate distinctions.
One day, for illustration, I was passing along a street of a city, far from here, when I met two men in uniform, one of whom, half pausing and looking curiously into my face, said to his companion, “That man looks like 767.” Something in the number seemed familiar and horrible. Moved by an uncontrollable impulse, I sprang into a side street and ran until I fell exhausted in a country lane.
I have never forgotten that number (я так никогда и не забыл этот номер), and always it comes to memory attended by gibbering obscenity (и всегда он вспоминается: «приходит в память» в сопровождении бессмысленной ругани; to gibber – говорить быстро, невнятно, бессвязно; obscenity – непристойность; похабщина; непристойная брань, сквернословие), peals of joyless laughter (взрывов хохота, в котором нет радости: «безрадостного смеха»), the clang of iron doors (лязга железных дверей). So I say a name, even if self-bestowed, is better than a number (поэтому я говорю, что имя, даже если выбираешь его сам, лучше, чем номер; to bestow – давать, даровать, жаловать). In the register of the potter’s field I shall soon have both (скоро в кладбищенской книге я обрету и то, и другое; register – журнал /записей, регистрации/; учетная книга; potter – гончар; горшечник; field – поле; potter’s field – кладбище для бедняков и бродяг[14]). What wealth (какое богатство)!
Of him who shall find this paper I must beg a little consideration (того, кто найдет эти записки, я взываю учесть кое-что; paper – бумага; лист бумаги, письменная работа; to beg – просить, умолять; consideration – размышление; обсуждение; соображение, учет обстоятельств; to consider – рассматривать, обсуждать; принимать во внимание, учитывать). It is not the history of my life (это не история моей жизни); the knowledge to write that is denied me (мне отказано в знании записать ее; to deny – отрицать; отказывать). This is only a record of broken and apparently unrelated memories (это всего лишь запись отрывочных и не связанных явно между собой воспоминаний; to break – ломать; нарушать порядок; apparently), some of them as distinct and sequent as brilliant beads upon a thread (некоторые из которых настолько же четки и последовательны, как блестящие бусины /нанизанные/ на нитку; distinct – отдельный; отчетливый; определенный; thread – нитка, нить), others remote and strange (другие – туманные и причудливые; remote – далекий, не связанный непосредственно; слабый; нечеткий, расплывчатый), having the character of crimson dreams with interspaces blank and black (темно-красные сны/кровавые: «имеющие характер темно-красных/ кровавых снов» с пустыми черными провалами; crimson – малиновый, темно-красный, кармазинный; кровавый) – witch-fires glowing still and red in a great desolation (ведьмин огонь, беззвучно полыхающий багрянцем в пустоши; still – бесшумный, тихий; неподвижный; to glow – светиться, сверкать, озарять; рдеть, пылать; great – большой, огромный; desolation – одиночество; уединение; разоренность; заброшенность).
Standing upon the shore of eternity (стоя на берегу вечности), I turn for a last look landward over the course by which I came (я оглядываюсь, чтобы /бросить/ последний взгляд на тот путь, которым я сюда пришел; landward – обращенный к берегу; course – курс, направление). There are twenty years of footprints fairly distinct (довольно различимы следы /длиною/ в двадцать лет), the impressions of bleeding feet (оттиски кровоточащих ног). They lead through poverty and pain (они ведут через бедность и страдание; pain – боль; горе, страдание), devious and unsure (блуждающие и неуверенные; devious – удаленный, отдаленный; блуждающий), as of one staggering beneath a burden (словно следы человека, склонившегося под непосильной ношей; to stagger – шататься, покачиваться; идти шатаясь; burden – груз; тяжесть, бремя) —
I have never forgotten that number, and always it comes to memory attended by gibbering obscenity, peals of joyless laughter, the clang of iron doors. So I say a name, even if self-bestowed, is better than a number. In the register of the potter’s field I shall soon have both. What wealth!
Of him who shall find this paper I must beg a little consideration. It is not the history of my life; the knowledge to write that is denied me. This is only a record of broken and apparently unrelated memories, some of them as distinct and sequent as brilliant beads upon a thread, others remote and strange, having the character of crimson dreams with interspaces blank and black – witch-fires glowing still and red in a great desolation.
Standing upon the shore of eternity, I turn for a last look landward over the course by which I came. There are twenty years of footprints fairly distinct, the impressions of bleeding feet. They lead through poverty and pain, devious and unsure, as of one staggering beneath a burden —
Remote, unfriended, melancholy, slow (вдали от всех, бредет он, согбенный, устало: «уединенный, без друзей, меланхоличный, медленный»;[15] remote – дальний, отдаленный; уединенный, изолированный).
Ah, the poet’s prophecy of Me (ах, это предсказание меня этим поэтом) – how admirable, how dreadfully admirable (как восхитительно, как ужасно восхитительно)!
Backward beyond the beginning of this via dolorosa (возвращаясь назад, до начала этой дороги скорби; via dolorosa – /лат./ путь страданий, крестный путь) – this epic of suffering with episodes of sin (этой эпической поэмы страдания с эпизодами греха; epic – эпос, эпическая поэма) – I see nothing clearly; it comes out of a cloud (я ничего не вижу ясно; все словно бы в тумане: «она /дорога скорби/ выходит из тумана»; cloud – облако; завеса, покров). I know that it spans only twenty years, yet I am an old man (я знаю, что дорога эта длиною всего в двадцать лет, однако я уже старик; span – пядь /=22,8 см; расстояние, примерно равное расстоянию от кончика большого пальца до кончика мизинца/; to span – измерять пядями; охватывать, простираться).
One does not remember one’s birth – one has to be told (своего рождения не помнят – кто-то должен об этом рассказать). But with me it was different (но со мной получилось иначе; different – непохожий, другой, отличный); life came to me full-handed (жизнь явилась ко мне с полной охапкой даров: «с полными руками») and dowered me with all my faculties and powers (и наделила меня всеми моими способностями и возможностями; to dower – оставлять наследство /вдове/; наделять талантом, одарять; power – сила, мощь; способность, возможность). Of a previous existence I know no more than others (о своем прежнем существовании я знаю не больше остальных), for all have stammering intimations that may be memories and may be dreams (так как у каждого есть какие-то смутные полунамеки на эти, возможно, воспоминания, а, возможно, лишь сны; to stammer – заикаться, говорить заикаясь; intimation – указание, намек). I know only that my first consciousness was of maturity in body and mind (я знаю только, что мое первое осознание себя пришло, когда я был уже зрелым телом и умом; consciousness – сознание; самосознание; maturity – зрелость, совершеннолетие) – a consciousness accepted without surprise or conjecture (осознание, принятое /как должное/ без удивления или догадок; to accept – признавать; принимать, мириться). I merely found myself walking in a forest (я просто обнаружил, что я бреду по лесу), half-clad (полуодетый), footsore (со стертыми ногами), unutterably weary and hungry (невыразимо усталый и голодный). Seeing a farmhouse, I approached and asked for food (увидев ферму, я подошел и попросил пищи), which was given me by one who inquired my name (которую мне дал некто, спросивший о моем имени). I did not know, yet knew that all had names (имени своего я не знал, однако знал, что у всех есть имена). Greatly embarrassed, I retreated (я ушел, до крайности смущенный; to retreat – отступать, отходить; уходить, удаляться), and night coming on, lay down in the forest and slept (а с приходом ночи лег в лесу и уснул; to lie; to sleep).
