Remote, unfriended, melancholy, slow.
Ah, the poet’s prophecy of Me – how admirable, how dreadfully admirable!
Backward beyond the beginning of this via dolorosa – this epic of suffering with episodes of sin – I see nothing clearly; it comes out of a cloud. I know that it spans only twenty years, yet I am an old man.
One does not remember one’s birth – one has to be told. But with me it was different; life came to me full-handed and dowered me with all my faculties and powers. Of a previous existence I know no more than others, for all have stammering intimations that may be memories and may be dreams. I know only that my first consciousness was of maturity in body and mind – a consciousness accepted without surprise or conjecture. I merely found myself walking in a forest, half-clad, footsore, unutterably weary and hungry. Seeing a farmhouse, I approached and asked for food, which was given me by one who inquired my name. I did not know, yet knew that all had names. Greatly embarrassed, I retreated, and night coming on, lay down in the forest and slept.
The next day I entered a large town which I shall not name (на следующий день я пришел в большой город, который я не буду называть; to enter – входить). Nor shall I recount further incidents of the life that is now to end (не буду я и перечислять дальнейшие события той жизни, что подходит сейчас к концу; to recount – рассказывать, излагать подробно) – a life of wandering (жизни странствий), always and everywhere haunted by an overmastering sense of crime in punishment of wrong (всегда и везде преследуемой всепоглощающим чувством преступления, совершенного как кара за грех; to haunt – часто заезжать, навещать; неотступно преследовать; punishment – кара, наказание) and of terror in punishment of crime (и ужасом перед карой за преступление). Let me see if I can reduce it to narrative (давайте посмотрим, смогу ли я выразить это своим рассказом; to reduce – сводить, приводить к чему-либо; narrative – изложение, рассказ).
I seem once to have lived near a great city (похоже, однажды я жил недалеко от большого города), a prosperous planter (процветающий фермер), married to a woman whom I loved and distrusted (женатый на женщине, которую я любил, /но/ которой не доверял). We had, it sometimes seems, one child, a youth of brilliant parts and promise (иногда кажется, что у нас был единственный ребенок, подросток многообещающий и блестящих дарований; part – доля, часть, компонент; parts – индивидуальные способности и таланты; promise – обещание; перспектива). He is at all times a vague figure (он всегда: «во все времена» остается фигурой расплывчатой; vague – неопределенный, неясный, смутный), never clearly drawn (никогда четко не обрисованной; to draw – рисовать; чертить), frequently altogether out of the picture (часто он совсем отсутствует в воспоминаниях; picture – картина; рисунок; поле зрения, видимость; ситуация).
The next day I entered a large town which I shall not name. Nor shall I recount further incidents of the life that is now to end – a life of wandering, always and everywhere haunted by an overmastering sense of crime in punishment of wrong and of terror in punishment of crime. Let me see if I can reduce it to narrative.
I seem once to have lived near a great city, a prosperous planter, married to a woman whom I loved and distrusted. We had, it sometimes seems, one child, a youth of brilliant parts and promise. He is at all times a vague figure, never clearly drawn, frequently altogether out of the picture.
One luckless evening it occurred to me to test my wife’s fidelity (одним злосчастным вечером мне в голову пришло проверить верность своей жены; luckless – незадачливый, несчастливый; luck – удача; to occur – происходить, случаться; приходить на ум) in a vulgar, commonplace way familiar to everyone who has acquaintance with the literature of fact and fiction (тем вульгарным, самым избитым способом, знакомым каждому, кто брал в руки бульварную литературу: «кто имеет знакомство с литературой факта и вымысла»; commonplace – банальный, избитый, неоригинальный). I went to the city, telling my wife that I should be absent until the following afternoon (я отправился в город, сказав жене, что вернусь после полудня на следующий день: «что буду отсутствовать до следующего полудня»; to be absent – отсутствовать; afternoon – время после полудня). But I returned before daybreak and went to the rear of the house (но я вернулся до рассвета и подошел к дому с тыла), purposing to enter by a door with which I had secretly so tampered (намереваясь войти через дверь, с которой я тайком так повозился; to tamper with smth. – вмешиваться во что-либо; портить, наносить ущерб чему-либо) that it would seem to lock, yet not actually fasten (что теперь казалось, что она запиралась, но защелка все же на самом деле не фиксировалась; to lock – запирать/ся/ /на замок/; lock – замок; to fasten – запирать/ся/, делать неприступным; fast – крепкий, твердый; надежный). As I approached it, I heard it gently open and close (когда я подходил к ней, я услышал, как она тихонько открылась и закрылась; gently – мягко, нежно; осторожно), and saw a man steal away into the darkness (и увидел, как какой-то мужчина растаял в темноте; to steal – воровать, красть; прокрасться, проскользнуть). With murder in my heart, I sprang after him (с самыми кровожадными намерениями: «с убийством на сердце» я бросился за ним; to spring – прыгать; бросаться), but he had vanished without even the bad luck of identification (но он исчез, и я даже не смог его опознать: «без даже неудачи /для преследуемого/ опознания»; bad luck – невезение, несчастье, неудача). Sometimes now I cannot even persuade myself that it was a human being (я теперь иногда даже не могу убедить себя, что это был человек; human being – человек: «человеческое существо»).
Crazed with jealousy and rage (обезумев от ревности и ярости; to craze – сводить с ума; сходить с ума), blind and bestial with all the elemental passions of insulted manhood (в слепом примитивном животном гневе оскорбленного мужского достоинства; bestial – скотский, животный; elemental – основной; элементарный; неконтролируемый, стихийный, природный; passion – страсть; взрыв чувств, сильное душевное волнение; вспышка гнева; manhood – возмужалость, зрелость; мужские качества), I entered the house and sprang up the stairs to the door of my wife’s chamber (я вошел в дом и ринулся вверх по лестнице к двери комнаты моей жены). It was closed (она была закрыта), but having tampered with its lock also (но так как я поработал и с ее замком), I easily entered and despite the black darkness soon stood by the side of her bed (я легко проник внутрь и, несмотря на кромешную: «черную» темноту, вскоре стоял возле ее постели; side – сторона). My groping hands told me that although disarranged it was unoccupied (наощупь я понял: «мои нащупывавшие руки сказали мне», что хотя постель и была разобрана, в ней никого не было; to grope – искать, нащупывать; to disarrange – приводить в беспорядок; to arrange – приводить в порядок; unoccupied – свободный, незанятый /о месте/).
One luckless evening it occurred to me to test my wife’s fidelity in a vulgar, commonplace way familiar to everyone who has acquaintance with the literature of fact and fiction. I went to the city, telling my wife that I should be absent until the following afternoon. But I returned before daybreak and went to the rear of the house, purposing to enter by a door with which I had secretly so tampered that it would seem to lock, yet not actually fasten. As I approached it, I heard it gently open and close, and saw a man steal away into the darkness. With murder in my heart, I sprang after him, but he had vanished without even the bad luck of identification. Sometimes now I cannot even persuade myself that it was a human being.
Crazed with jealousy and rage, blind and bestial with all the elemental passions of insulted manhood, I entered the house and sprang up the stairs to the door of my wife’s chamber. It was closed, but having tampered with its lock also, I easily entered and despite the black darkness soon stood by the side of her bed. My groping hands told me that although disarranged it was unoccupied.
“She is below,” I thought (она внизу, – подумал я), “and terrified by my entrance has evaded me in the darkness of the hall (и, испуганная моим приходом, ускользнула от меня во мраке холла; to evade – ускользать /от преследования и т. п./).”
With the purpose of seeking her I turned to leave the room (намереваясь найти ее, я повернулся, чтобы выйти из комнаты; purpose – цель; to seek – искать, разыскивать; пытаться найти), but took a wrong direction – the right one (но пошел не в ту сторону: «взял неправильное направление» – /а оказалось —/ в ту; right – верный, правильный)! My foot struck her, cowering in a corner of the room (моя нога налетела на нее, она вжалась в угол комнаты; to strike – ударять/ся/, стукать/ся/; to cower – сжиматься, съеживаться). Instantly my hands were at her throat (мгновенно мои руки оказались на ее горле), stifling a shriek (подавляя крик; to stifle – душить), my knees were upon her struggling body (мои колени – на ее сопротивляющемся теле; to struggle – бороться; биться, отбиваться); and there in the darkness (и там, в темноте), without a word of accusation or reproach (не вымолвив ни слова обвинения или упрека; without – без), I strangled her till she died (я душил ее, пока она не умерла; to strangle – задушить, удавить)!
There ends the dream (здесь кончается сон). I have related it in the past tense (я рассказал это в прошедшем времени), but the present would be the fitter form (но настоящее подошло бы больше: «было бы более подходящей формой»), for again and again the somber tragedy reenacts itself in my consciousness (так как вновь и вновь эта мрачная трагедия разворачивается опять в моем сознании; to enact – происходить, разыгрываться) – over and over I lay the plan (снова и снова я разрабатываю план; to lay – класть, положить; организовывать, готовить), I suffer the confirmation (переживаю подтверждение /своих подозрений/; to suffer – страдать, претерпевать; confirmation – подтверждение), I redress the wrong (караю зло; to redress – исправлять, поправлять; заглаживать /вину, обиду, оскорбление/). Then all is blank (потом – пустота: «все пусто»); and afterward the rains beat against the grimy window-panes (а затем дождь стучит по грязным окнам; grimy – запачканный, покрытый сажей; грязный; grime – глубоко въевшаяся грязь, сажа), or the snows fall upon my scant attire (или снег падает на мои жалкие лохмотья; scant – скудный, недостаточный; attire – одеяние, облачение), the wheels rattle in the squalid streets where my life lies in poverty and mean employment (колеса грохочут по убогим улицам, где я влачу свою жизнь в бедности и ничтожных трудах: «где моя жизнь лежит в бедности и убогих трудах»; mean – убогий, жалкий; ничтожный, не заслуживающий внимания; employment – служба; занятие; работа). If there is ever sunshine I do not recall it (если тут когда и светит солнце, я этого не помню); if there are birds they do not sing (если тут есть птицы, они не поют).
“She is below,” I thought, “and terrified by my entrance has evaded me in the darkness of the hall.”
With the purpose of seeking her I turned to leave the room, but took a wrong direction – the right one! My foot struck her, cowering in a corner of the room. Instantly my hands were at her throat, stifling a shriek, my knees were upon her struggling body; and there in the darkness, without a word of accusation or reproach, I strangled her till she died!
There ends the dream. I have related it in the past tense, but the present would be the fitter form, for again and again the somber tragedy reenacts itself in my consciousness – over and over I lay the plan, I suffer the confirmation, I redress the wrong. Then all is blank; and afterward the rains beat against the grimy window-panes, or the snows fall upon my scant attire, the wheels rattle in the squalid streets where my life lies in poverty and mean employment. If there is ever sunshine I do not recall it; if there are birds they do not sing.
There is another dream (есть и другой сон), another vision of the night (другое видение этой ночи). I stand among the shadows in a moonlit road (я стою в тени: «среди теней» на освещенной лунным светом дороге). I am aware of another presence, but whose I cannot rightly determine (я осознаю чье-то еще присутствие, но чье – не могу правильно определить; aware – знающий, осведомленный, сведущий, сознающий). In the shadow of a great dwelling I catch the gleam of white garments (в тени большого дома я улавливаю мерцание белых одежд; gleam – слабый свет; проблеск, вспышка); then the figure of a woman confronts me in the road – my murdered wife (затем женская фигура встает передо мной на дороге – моя убитая жена; to confront – противостоять, оказывать сопротивление; стоять лицом к лицу)! There is death in the face (на ее лице – смерть); there are marks upon the throat (на ее горле = шее – отметины). The eyes are fixed on mine with an infinite gravity which is not reproach (ее бесконечно серьезный взор прикован к моим глазам, и в ее глазах: «глаза зафиксированы на моих с бесконечной серьезностью, которая» не упрек), nor hate (не ненависть), nor menace (не угроза), nor anything less terrible than recognition (и не что-нибудь еще, не такое ужасное, как узнавание/приветствие; recognition – узнавание; знак узнавания, приветствие /при встрече и т. п./). Before this awful apparition I retreat in terror (перед этим страшным призраком я в ужасе отступаю) – a terror that is upon me as I write (ужасе, который не отпускает меня и теперь: «который на мне», когда я пишу). I can no longer rightly shape the words (я больше не в состоянии правильно начертать слова). See (смотрите)! They (они) —
Now I am calm, but truly there is no more to tell (теперь я спокоен, но, по правде говоря, сказать больше нечего; truly – правдиво; искренне; действительно, по-настоящему): the incident ends where it began – in darkness and in doubt (все заканчивается там, где и началось – во мраке: «в темноте» и в сомнении; incident – случай, происшествие, событие).
Yes, I am again in control of myself: “the captain of my soul” (да я снова владею собой – «капитан своей души»[16]). But that is not respite (но это не передышка); it is another stage and phase of expiation (это другая стадия и фаза искупления). My penance, constant in degree, is mutable in kind (хотя степень моего покаяния не меняется, оно меняет формы; penance – покаяние; constant – неизменный, устойчивый, константный; mutable – изменчивый, изменяющийся; kind – сорт, вид, класс): one of its variants is tranquillity (один из его вариантов – спокойствие). After all, it is only a life-sentence (в конце концов, это всего лишь пожизненный приговор; sentence – предложение, фраза; приговор, осуждение). “To Hell for life” – that is a foolish penalty (пожизненно в аду – это дурацкое наказание): the culprit chooses the duration of his punishment (виновный /сам/ определяет продолжительность наказания). Today my term expires (сегодня мой срок заканчивается).
To each and all, the peace that was not mine (всем и каждому – мир, которого я был лишен: «который был не мой»).
There is another dream, another vision of the night. I stand among the shadows in a moonlit road. I am aware of another presence, but whose I cannot rightly determine. In the shadow of a great dwelling I catch the gleam of white garments; then the figure of a woman confronts me in the road – my murdered wife! There is death in the face; there are marks upon the throat. The eyes are fixed on mine with an infinite gravity which is not reproach, nor hate, nor menace, nor anything less terrible than recognition. Before this awful apparition I retreat in terror – a terror that is upon me as I write. I can no longer rightly shape the words. See! They —
Now I am calm, but truly there is no more to telname = "note" the incident ends where it began – in darkness and in doubt.
Yes, I am again in control of myself: “the captain of my soul.” But that is not respite; it is another stage and phase of expiation. My penance, constant in degree, is mutable in kind: one of its variants is tranquillity. After all, it is only a life-sentence. “To Hell for life” – that is a foolish penalty: the culprit chooses the duration of his punishment. Today my term expires.
To each and all, the peace that was not mine.
III. Statement of the Late Julia Hetman, through the Medium Bayrolles
(Cвидетельство покойной Джулии Хетмен, /полученное/ через посредство медиума Бэйроулза)
I had retired early and fallen almost immediately into a peaceful sleep (я легла спать рано и почти немедленно уснула спокойным сном: «впала в мирный сон»), from which I awoke with that indefinable sense of peril (от которого я пробудилась с тем неопределенным чувством /грозящей/ опасности; to awake) which is, I think, a common experience in that other, earlier life (которое, я думаю, являлось обычным в той другой, более ранней жизни; experience – впечатление, переживание). Of its unmeaning character, too, I was entirely persuaded (я была полностью убеждена в его необоснованности: «незначащем характере»; to persuade – убеждать), yet that did not banish it (но оно, тем не менее, не отступало: «и все же это не изгоняло его»). My husband, Joel Hetman, was away from home (моего мужа, Джоэла Хетмена, дома не было: «/он/ был вдали от дома»); the servants slept in another part of the house (слуги спали в другой части дома). But these were familiar conditions (но все это было вполне обычно: «это были привычные условия»); they had never before distressed me (никогда раньше это меня не беспокоило; to distress – причинять страдание, мучить, терзать). Nevertheless, the strange terror grew so insupportable (тем не менее, этот странный ужас стал настолько невыносим) that conquering my reluctance to move I sat up and lit the lamp at my bedside (что, хотя мне и не хотелось шевелиться, я села и зажгла лампу возле кровати; to conquer – преодолеть, побороть; reluctance – неохота, нежелание). Contrary to my expectation this gave me no relief (вопреки моим ожиданиям, от этого мне легче не стало: «это не дало мне облегчения»); the light seemed rather an added danger (свет, скорее, казался добавочным риском; danger – опасность; угроза; риск), for I reflected that it would shine out under the door (так как, подумала я, его будет видно из-под двери; to reflect – раздумывать, размышлять; to shine – светить, освещать), disclosing my presence to whatever evil thing might lurk outside (выдавая мое присутствие неважно какому злу: «злой вещи», что могло затаиться снаружи; to lurk – скрываться в засаде; прятаться; оставаться незамеченным; притаиться). You that are still in the flesh, subject to horrors of the imagination (вы, те, кто еще во плоти, жертвы ужасов воображения; subject – тема, предмет разговора; объект; подчиненный, находящийся в подчинении), think what a monstrous fear that must be which seeks in darkness security from malevolent existences of the night (думаете, каким же чудовищным должен быть тот страх, что /заставляет/ искать укрытия в темноте от злобных созданий ночи; security – безопасность; existence – существование; существо, создание). That is to spring to close quarters with an unseen enemy (это означает, что вы вплотную сближаетесь с невидимым врагом; to spring – прыгать; бросаться; выступать; close – близкий, тесный; близко расположенный; quarter – место, местность; close quarters – непосредственное соприкосновение; to spring to close quarters = to come to close quarters – сближаться /с противником/; столкнуться лицом к лицу) – the strategy of despair (стратегия отчаяния)!
I had retired early and fallen almost immediately into a peaceful sleep, from which I awoke with that indefinable sense of peril which is, I think, a common experience in that other, earlier life. Of its unmeaning character, too, I was entirely persuaded, yet that did not banish it. My husband, Joel Hetman, was away from home; the servants slept in another part of the house. But these were familiar conditions; they had never before distressed me. Nevertheless, the strange terror grew so insupportable that conquering my reluctance to move I sat up and lit the lamp at my bedside. Contrary to my expectation this gave me no relief; the light seemed rather an added danger, for I reflected that it would shine out under the door, disclosing my presence to whatever evil thing might lurk outside. You that are still in the flesh, subject to horrors of the imagination, think what a monstrous fear that must be which seeks in darkness security from malevolent existences of the night. That is to spring to close quarters with an unseen enemy – the strategy of despair!
Extinguishing the lamp I pulled the bed-clothing about my head (потушив лампу, я натянула покрывало на голову; bed – кровать, постель; clothing – покрытие, покрывающий слой; покрывало) and lay trembling and silent, unable to shriek, forgetful to pray (и молча лежала, дрожа, не в состоянии закричать, забыв о молитвах; forgetful – забывчивый; забывающий; to pray – молиться). In this pitiable state I must have lain for what you call hours (в таком плачевном состоянии я пролежала, должно быть, часы, как вы их называете; pitiable – достойный жалости, сожаления; презренный, жалкий; to lie) – with us there are no hours, there is no time (для нас часов нет, времени не существует).
At last it came – a soft, irregular sound of footfalls on the stairs (и наконец, он послышался: «пришел» – тихий, неритмичный звук шагов на лестнице; soft – мягкий; тихий; приглушенный; irregular – неправильный, не отвечающий нормам; неровный; нерегулярный, неравномерный)! They were slow, hesitant, uncertain (они были медленные, колеблющиеся, неуверенные), as of something that did not see its way (словно такого существа, которое ничего перед собой не видит: «словно чего-то, что не видит своего пути»); to my disordered reason all the more terrifying for that (для моего помутненного рассудка тем более пугающие поэтому; disordered – спутанный, беспорядочный; all the more /so/ – тем более), as the approach of some blind and mindless malevolence to which is no appeal (словно приближалось какое-то слепое и неразумное зло, к которому взывать бесполезно; malevolence – злорадство; злоба; враждебность; appeal – просьба, мольба). I even thought that I must have left the hall lamp burning (я даже подумала, что я наверняка не потушила лампу в холле: «оставила лампу холла горящей») and the groping of this creature proved it a monster of the night (и то, что это создание пробиралось наощупь, доказывало, что это ночной монстр; to grope – ощупывать, идти ощупью). This was foolish and inconsistent with my previous dread of the light (это было глупо и противоречило моему страху света перед этим; inconsistent – несовместимый, нелогичный; previous – предыдущий; предшествующий), but what would you have (но что вы /от меня/ хотите)? Fear has no brains; it is an idiot (у страха нет разума; это идиот). The dismal witness that it bears (ужасы, что он видит; dismal – мрачный; унылый; тягостный, давящий; зловещий; to bear witness – давать показания) and the cowardly counsel that it whispers are unrelated (и трусливые советы, что он нам шепчет, меж собой не связаны; to relate – устанавливать связь, определять соотношение; unrelated – несвязанный, несоотносимый). We know this well (мы знаем это хорошо), we who have passed into the Realm of Terror (те, кто перешел в царство ужаса), who skulk in eternal dusk among the scenes of our former lives (кто прячется в вечных сумерках среди теней наших прошлых жизней; to skulk – красться, подкрадываться; прятаться, скрываться, затаиваться; scene – место происшествия, события), invisible even to ourselves and one another (невидимые даже сами для себя и друг для друга), yet hiding forlorn in lonely places (и все же, /будучи/ одинокими, скрывающиеся в заброшенных уголках: «одиноких местах»; forlorn – /книжн./ несчастный; одинокий, покинутый); yearning for speech with our loved ones, yet dumb (тоскующие по беседе со своими любимыми/возлюбленными, но немые), and as fearful of them as they of us (и боящиеся их так же, как и они нас). Sometimes the disability is removed, the law suspended (иногда /проклятие/ невидимости снимается, действие этого закона приостанавливается: «закон приостанавливается»; disability – неспособность; to remove – передвигать, перемещать; снимать): by the deathless power of love or hate we break the spell (бессмертной силой любви или ненависти мы разрываем заклятие; spell – заклинание; чары) – we are seen by those whom we would warn, console, or punish (нас видят те, кого мы хотим предостеречь, утешить или наказать). What form we seem to them to bear we know not (в каком обличье мы предстаем им, мы не знаем; form – форма; внешний вид; to seem – казаться; представляться; to bear – нести; иметь); we know only that we terrify even those whom we most wish to comfort (мы только знаем, что мы приводим в ужас даже тех, кого мы больше всего пытаемся утешить), and from whom we most crave tenderness and sympathy (и от кого мы больше всего жаждем тепла и сочувствия; tenderness – ласка, доброта; чуткость, отзывчивость; sympathy – сочувствие; сострадание; симпатия).
Extinguishing the lamp I pulled the bed-clothing about my head and lay trembling and silent, unable to shriek, forgetful to pray. In this pitiable state I must have lain for what you call hours – with us there are no hours, there is no time.
At last it came – a soft, irregular sound of footfalls on the stairs! They were slow, hesitant, uncertain, as of something that did not see its way; to my disordered reason all the more terrifying for that, as the approach of some blind and mindless malevolence to which is no appeal. I even thought that I must have left the hall lamp burning and the groping of this creature proved it a monster of the night. This was foolish and inconsistent with my previous dread of the light, but what would you have? Fear has no brains; it is an idiot. The dismal witness that it bears and the cowardly counsel that it whispers are unrelated. We know this well, we who have passed into the Realm of Terror, who skulk in eternal dusk among the scenes of our former lives, invisible even to ourselves and one another, yet hiding forlorn in lonely places; yearning for speech with our loved ones, yet dumb, and as fearful of them as they of us. Sometimes the disability is removed, the law suspended: by the deathless power of love or hate we break the spell – we are seen by those whom we would warn, console, or punish. What form we seem to them to bear we know not; we know only that we terrify even those whom we most wish to comfort, and from whom we most crave tenderness and sympathy.
Forgive, I pray you, this inconsequent digression by what was once a woman (простите, умоляю вас, это сумбурное/неуместное отступление той, что когда-то была женщиной; inconsequent – нелогичный, непоследовательный /как о фактах, рассуждениях, так и о человеке/; неуместный; не имеющий отношения к делу). You who consult us in this imperfect way (вы, те, кто задает нам вопросы этим несовершенным способом; to consult – советоваться; консультироваться; справляться) – you do not understand (вы не понимаете). You ask foolish questions about things unknown and things forbidden (вы задаете глупые вопросы о том, чего нет, и о том, о чем запрещено говорить: «о вещах неизвестных и вещах запрещенных»; to forbid). Much that we know and could impart in our speech is meaningless in yours (многое /из того/, что мы знаем и могли бы передать в своей речи, не имеет смысла: «бессмысленно» в вашей). We must communicate with you through a stammering intelligence in that small fraction of our language that you yourselves can speak (мы должны общаться с вами через посредство спотыкающегося рассудка = посредством третьего лица, /пользуясь/ той небольшой частью нашего языка, что вы сами способны использовать: «на котором вы сами можете говорить»; to stammer – заикаться, говорить заикаясь; intelligence – интеллект, рассудок, разум; fraction – дробь; доля, порция, часть). You think that we are of another world (вы думаете, что мы живем в другом мире; to be – принадлежать, относиться). No, we have knowledge of no world but yours (нет, нам известен лишь ваш мир: «у нас нет знания иного мира, кроме вашего»), though for us it holds no sunlight (хотя для нас в нем нет ни солнечного света), no warmth (ни тепла), no music (ни музыки), no laughter (ни смеха), no song of birds (ни птичьих трелей), nor any companionship (ни какого бы то ни было общения; companionship – дружеское общение, товарищеские отношения). O God! what a thing it is to be a ghost (о Боже, каково это – быть призраком), cowering and shivering in an altered world (сжавшимся в комочек и дрожащим в изменившемся мире; to cower – сжиматься, съеживаться), a prey to apprehension and despair (жертвой мрачных предчувствий и отчаяния; apprehension – опасение; мрачное предчувствие)!
Forgive, I pray you, this inconsequent digression by what was once a woman. You who consult us in this imperfect way – you do not understand. You ask foolish questions about things unknown and things forbidden. Much that we know and could impart in our speech is meaningless in yours. We must communicate with you through a stammering intelligence in that small fraction of our language that you yourselves can speak. You think that we are of another world. No, we have knowledge of no world but yours, though for us it holds no sunlight, no warmth, no music, no laughter, no song of birds, nor any companionship. O God! what a thing it is to be a ghost, cowering and shivering in an altered world, a prey to apprehension and despair!
No, I did not die of fright (нет, я не умерла от страха): the Thing turned and went away (это нечто развернулось и ушло). I heard it go down the stairs, hurriedly, I thought, as if itself in sudden fear (я слышала, как оно спускается по лестнице, торопливо, словно, подумала я, оно само чего-то внезапно испугалось: «во внезапном страхе»). Then I rose to call for help (затем я встала, чтобы позвать на помощь; to rise). Hardly had my shaking hand found the doorknob when (едва моя дрожащая рука нашла дверную ручку, как) – merciful heaven (милостивые небеса = боже милосердный)! – I heard it returning (я услышала, как оно возвращается). Its footfalls as it remounted the stairs were rapid, heavy and loud (его шаги, когда оно опять поднималось по лестнице, были быстрыми, тяжелыми и громкими); they shook the house (от них сотрясался дом; to shake). I fled to an angle of the wall and crouched upon the floor (я забилась в угол: «в угол стены» и съежилась на полу; to flee – убегать; искать убежища; to crouch – припадать к земле; согнуться, сжаться). I tried to pray (я попыталась молиться). I tried to call the name of my dear husband (я попыталась позвать: «назвать имя» своего дорогого мужа). Then I heard the door thrown open (затем я услышала, как распахнулась дверь; to throw open – распахивать /двери/). There was an interval of unconsciousness (я на какое-то время потеряла сознание: «был интервал бессознательного состояния»), and when I revived I felt a strangling clutch upon my throat (и когда я очнулась, я почувствовала удушающий захват на своем горле; to revive – оживать, приходить в себя /после обморока/; clutch – сжатие; захват) – felt my arms feebly beating against something that bore me backward (почувствовала, как мои руки слабо молотят по чему-то, что навалилось на меня: «давит меня назад»; to beat – бить; to bear – носить, нести; нажимать, давить) – felt my tongue thrusting itself from between my teeth (почувствовала, как мой язык вываливается изо рта: «проталкивается из-за моих зубов»; to thrust – колоть, пронзать; пролезать, протискиваться)! And then I passed into this life (и затем я перешла в эту жизнь).
No, I did not die of fright: the Thing turned and went away. I heard it go down the stairs, hurriedly, I thought, as if itself in sudden fear. Then I rose to call for help. Hardly had my shaking hand found the doorknob when – merciful heaven! – I heard it returning. Its footfalls as it remounted the stairs were rapid, heavy and loud; they shook the house. I fled to an angle of the wall and crouched upon the floor. I tried to pray. I tried to call the name of my dear husband. Then I heard the door thrown open. There was an interval of unconsciousness, and when I revived I felt a strangling clutch upon my throat – felt my arms feebly beating against something that bore me backward – felt my tongue thrusting itself from between my teeth! And then I passed into this life.
No, I have no knowledge of what it was (нет, я не знаю: «не имею знания», что это было). The sum of what we knew at death (совокупность: «сумма» наших знаний в момент смерти; to know) is the measure of what we know afterward of all that went before (это мера того, что мы знаем потом обо всем, что происходило раньше). Of this existence we know many things (об этом существовании мы знаем многое), but no new light falls upon any page of that (но новый свет не проливается ни на одну страницу прежнего существования); in memory is written all of it that we can read (все, что мы можем прочитать, заключено в памяти; to write – писать). Here are no heights of truth overlooking the confused landscape of that dubitable domain (нет здесь вершин истины, чтобы обозреть хаотичный пейзаж нашей прошлой жизни: «тех сомнительных мест»; height – высота, вышина; верхушка, вершина; domain – наследственная собственность; имение, поместье; территория, зона, область; dubitable = dudable – сомнительный, вызывающий сомнения; /лат./ dubitare – сомневаться). We still dwell in the Valley of the Shadow (мы по-прежнему обитаем в этой долине теней), lurk in its desolate places (затаившись в ее уединенных уголках; desolate – одинокий, оставленный всеми, заброшенный), peering from brambles and thickets at its mad, malign inhabitants (из чащобы и бурелома поглядывая на ее сумасшедших злобных обитателей; to peer – зд.: вглядываться; изучать; bramble – ежевика; thicket – чаща; заросли). How should we have new knowledge of that fading past (откуда нам узнать что-то новое об этом ускользающем прошлом; knowledge – знание; to fade – постепенно исчезать, расплываться, блекнуть, тускнеть)?
What I am about to relate happened on a night (то, о чем я собираюсь рассказать, случилось ночью). We know when it is night (мы знаем, когда приходит ночь), for then you retire to your houses (ибо вы тогда прячетесь по домам; to retire – уходить, удаляться, возвращаться на обычное место) and we can venture from our places of concealment to move unafraid about our old homes (и мы тогда можем осмелиться выйти из своих тайников: «мест укрытия», чтобы без боязни скитаться среди прежних наших домов; to venture – отважиться, осмелиться; to move – двигаться, перемещаться), to look in at the windows (заглядывать в окна), even to enter and gaze upon your faces as you sleep (даже заходить, чтобы посмотреть на ваши лица, когда вы спите; to gaze – пристально глядеть; вглядываться; уставиться). I had lingered long near the dwelling where I had been so cruelly changed to what I am (я долго оставалась поблизости от того дома, где меня так беспощадно обратили в то, чем я являюсь сейчас; to linger – задерживаться), as we do while any that we love or hate remain (так случается: «так мы делаем», пока есть кто-то, кого мы любим или ненавидим; to remain – оставаться). Vainly I had sought some method of manifestation (тщетно я искала какой-нибудь метод проявить себя; to seek; manifestation – проявление), some way to make my continued existence and my great love and poignant pity understood by my husband and son (какой-нибудь способ дать понять моим мужу и сыну, что я все еще существую, по-прежнему очень их люблю и жалею: «какой-то способ сделать мое продолжающееся существование и мою большую любовь и пронзительную жалость понятыми моими мужем и сыном»; poignant – трогательный, берущий за душу). Always if they slept they would wake (всегда, если они спали, они пробуждались), or if in my desperation I dared approach them when they were awake (или, если в отчаянии своем я осмеливалась приблизиться к ним, когда они бодрствовали), would turn toward me the terrible eyes of the living (обращали ко мне эти ужасные глаза живущих), frightening me by the glances that I sought from the purpose that I held (/и/ взглядами, что я жаждала увидеть: «искала» отпугивая меня от цели, которую я перед собой ставила; to hold – держать).
No, I have no knowledge of what it was. The sum of what we knew at death is the measure of what we know afterward of all that went before. Of this existence we know many things, but no new light falls upon any page of that; in memory is written all of it that we can read. Here are no heights of truth overlooking the confused landscape of that dubitable domain. We still dwell in the Valley of the Shadow, lurk in its desolate places, peering from brambles and thickets at its mad, malign inhabitants. How should we have new knowledge of that fading past?
What I am about to relate happened on a night. We know when it is night, for then you retire to your houses and we can venture from our places of concealment to move unafraid about our old homes, to look in at the windows, even to enter and gaze upon your faces as you sleep. I had lingered long near the dwelling where I had been so cruelly changed to what I am, as we do while any that we love or hate remain. Vainly I had sought some method of manifestation, some way to make my continued existence and my great love and poignant pity understood by my husband and son. Always if they slept they would wake, or if in my desperation I dared approach them when they were awake, would turn toward me the terrible eyes of the living, frightening me by the glances that I sought from the purpose that I held.
On this night I had searched for them without success, fearing to find them (в эту ночь я безуспешно их искала, боясь их найти); they were nowhere in the house (их не было нигде в доме), nor about the moonlit lawn (не было и на залитой лунным светом лужайке перед домом). For, although the sun is lost to us forever (так как, хотя солнце и потеряно для нас навеки), the moon, full-orbed or slender, remains to us (луна, полная ли или тоненьким серпом, светит нам по-прежнему; full – полный, наполненный целиком, заполненный; orbed – округлый, шарообразный, сферический; slender – тонкий, узкий; to remain – оставаться). Sometimes it shines by night, sometimes by day (иногда она сияет ночью, иногда днем), but always it rises and sets, as in that other life (но всегда она встает и заходит, как в той, другой жизни).
I left the lawn and moved in the white light and silence along the road (я покинула лужайку и в белом свете поплыла в тишине вдоль дороги; to move – двигаться, перемещаться), aimless and sorrowing (бесцельно и преисполненная печали; to sorrow – горевать, печалиться). Suddenly I heard the voice of my poor husband in exclamations of astonishment (внезапно я услышала голос моего бедного мужа – он удивленно восклицал; exclamation – восклицание; astonishment – изумление, удивление), with that of my son in reassurance and dissuasion (сопровождаемый голосом моего сына, утешающим и разубеждающим его; reassurance – утешение; подбадривание); and there by the shadow of a group of trees they stood (и вот они стояли там в тени купы деревьев; group – группа) – near, so near (близко, так близко)! Their faces were toward me (их лица были обращены ко мне), the eyes of the elder man fixed upon mine (глаза мужа: «старшего мужчины» смотрели прямо в мои; to fix – устанавливать; прикреплять; фиксировать; устремлять, сосредоточивать /взгляд, внимание/; уставиться). He saw me – at last, at last, he saw me (он видел меня, наконец, наконец он видел меня)! In the consciousness of that, my terror fled as a cruel dream (когда я это осознала, мой ужас растаял, как дурной сон; consciousness – сознание; осознание, понимание; to flee – убегать; исчезать; cruel – жестокий; мучительный, болезненный; тяжелый). The death-spell was broken (заклятие смерти было разорвано; spell – заклинание; чары; to break – ломать): Love had conquered Law (Любовь преодолела Закон)! Mad with exultation I shouted (вне себя от восторга, я закричала; mad – сумасшедший, безумный) – I must have shouted (должно быть, я закричала), “He sees, he sees: he will understand (он видит, он видит, он поймет)!” Then, controlling myself, I moved forward (затем, обуздав себя, я двинулась вперед), smiling and consciously beautiful (улыбаясь, преисполненная своей красоты; consciously – сознательно, осознанно; преднамеренно), to offer myself to his arms, to comfort him with endearments (броситься к нему в объятия, утешить его ласками; to offer – предлагать; arm – рука /от кисти до плеча/), and, with my son’s hand in mine, to speak words that should restore the broken bonds between the living and the dead (и, держа сына за руку, произнести слова, которые должны восстановить разрушенные узы между живыми и мертвыми).
On this night I had searched for them without success, fearing to find them; they were nowhere in the house, nor about the moonlit lawn. For, although the sun is lost to us forever, the moon, full-orbed or slender, remains to us. Sometimes it shines by night, sometimes by day, but always it rises and sets, as in that other life.
I left the lawn and moved in the white light and silence along the road, aimless and sorrowing. Suddenly I heard the voice of my poor husband in exclamations of astonishment, with that of my son in reassurance and dissuasion; and there by the shadow of a group of trees they stood – near, so near! Their faces were toward me, the eyes of the elder man fixed upon mine. He saw me – at last, at last, he saw me! In the consciousness of that, my terror fled as a cruel dream. The death-spell was broken: Love had conquered Law! Mad with exultation I shouted – I must have shouted, “He sees, he sees: he will understand!” Then, controlling myself, I moved forward, smiling and consciously beautiful, to offer myself to his arms, to comfort him with endearments, and, with my son’s hand in mine, to speak words that should restore the broken bonds between the living and the dead.
Alas! alas! his face went white with fear (увы, увы, его лицо побелело: «стало белым» от страха), his eyes were as those of a hunted animal (глаза у него стали как у загнанного зверя; to hunt – охотиться /обычно с гончими/). He backed away from me, as I advanced (я приближалась к нему, а он отступал от меня; to advance – продвигаться вперед), and at last turned and fled into the wood (и, наконец, развернулся и ринулся в лес; to flee – убегать, спасаться бегством) – whither, it is not given to me to know (куда именно, мне не дано знать).
To my poor boy, left doubly desolate, I have never been able to impart a sense of my presence (моему бедному мальчику, второй раз оставшемуся в одиночестве: «оставленному вдвойне одиноким», я никогда не могла внушить чувство моей близости: «моего присутствия»). Soon he, too, must pass to this Life Invisible and be lost to me forever (вскоре и он тоже должен перейти в эту невидимую жизнь, и я потеряю его: «и быть потерянным для меня» навсегда).
Alas! alas! his face went white with fear, his eyes were as those of a hunted animal. He backed away from me, as I advanced, and at last turned and fled into the wood – whither, it is not given to me to know.
To my poor boy, left doubly desolate, I have never been able to impart a sense of my presence. Soon he, too, must pass to this Life Invisible and be lost to me forever.
The Monkey’s Paw
(Лапка обезьяны)
W. W. Jacobs (У. У. Джейкобс)
I
Without, the night was cold and wet (за окном стояла сырая и холодная ночь; without – /уст./ снаружи; на улице), but in the small parlour of Laburnum Villa the blinds were drawn and the fire burned brightly (но в маленькой гостиной виллы Лабурнум были опущены шторы, и ярко горел огонь в камине; to draw – тянуть, тащить; опускать или поднимать /занавес, вуаль/; laburnum – /бот./ ракитник, золотой дождь). Father and son were at chess (отец и сын играли в шахматы); the former, who possessed ideas about the game involving radical changes (первый, чья концепция игры включала радикальные перемены; to possess – иметь, обладать, располагать; idea – идея; общее представление, понятие; понимание), putting his king into such sharp and unnecessary perils (подвергал своего короля таким острым и ненужным угрозам) that it even provoked comment from the white-haired old lady knitting placidly by the fire (что это даже вызывало комментарии со стороны седой дамы: «беловолосой старой леди», мирно вяжущей у камина: «у огня»; to provoke – вызывать, возбуждать; провоцировать).
‘Hark at the wind (прислушайтесь к ветру),’ said Mr White, who, having seen a fatal mistake after it was too late, was amiably desirous of preventing his son from seeing it (сказал мистер Уайт, который, слишком поздно увидев роковую ошибку, любезно пытался не дать увидеть ее своему сыну: «был любезно жаждущим предотвратить своего сына от видения ее»; desirous – желающий, жаждущий).
‘I’m listening,’ said the latter, grimly surveying the board as he stretched out his hand (я слушаю, – сказал последний, безжалостно обозревая доску, занеся руку над фигурой: «в то время как он протянул свою руку»; grim – жестокий, беспощадный; to stretch – вытягивать, протягивать). ‘Check (шах).’
Without, the night was cold and wet, but in the small parlour of Laburnum Villa the blinds were drawn and the fire burned brightly. Father and son were at chess; the former, who possessed ideas about the game involving radical changes, putting his king into such sharp and unnecessary perils that it even provoked comment from the white-haired old lady knitting placidly by the fire.
‘Hark at the wind,’ said Mr White, who, having seen a fatal mistake after it was too late, was amiably desirous of preventing his son from seeing it.
‘I’m listening,’ said the latter, grimly surveying the board as he stretched out his hand. ‘Check.’
‘I should hardly think that he’d come tonight (я бы не стал ждать: «я бы едва стал думать», что он придет сегодня),’ said his father, with his hand poised over the board (сказал отец, держа руку над доской; to poise – удерживать в равновесии; быть готовым к действию; poise – баланс, равновесие, устойчивость).
‘Mate,’ replied the son (мат, – ответил сын).
‘That’s the worst of living so far out (вот что хуже всего, когда живешь на отшибе; so – так; far – далеко; out – вне, снаружи, за пределами),’ bawled Mr White, with sudden and unlooked-for violence (взревел мистер Уайт с внезапной и неожиданной яростью; unlooked-for – внезапный, неожиданный, непредвиденный; to look for – искать; ожидать); ‘of all the beastly, slushy, out-of-the-way places to live in, this is the worst (из всех гадких, слякотных, глухих мест, где только можно жить, наше: «это» хуже всех; beastly – животный, грубый, противный, гадкий, грязный; out-of-the-way – вне пути; отдаленный; труднодоступный). Path’s a bog, and the road’s a torrent (тропинка – сплошное болото, а дорога – настоящая река; torrent – стремительный поток). I don’t know what people are thinking about (и что они только думают: «я не знаю, о чем люди думают»). I suppose because only two houses in the road are let, they think it doesn’t matter (я полагаю, они думают, что это неважно, раз уж сдаются только два дома на этой улице; to let – выпускать; сдавать внаем).’
‘Never mind, dear,’ said his wife soothingly (не расстраивайся, дорогой, – утешающе сказала его жена; never mind – ничего, неважно; не беда; to mind – заботиться; беспокоиться, тревожиться; soothingly – успокаивающе, успокоительно; to soothe – успокаивать, утешать; умиротворять; унимать); ‘perhaps you’ll win the next one (может быть, ты выиграешь в следующий раз).’
Mr White looked up sharply, just in time to intercept a knowing glance between mother and son (мистер Уайт резко поднял голову: «посмотрел вверх» и как раз успел перехватить понимающий взгляд, которым обменялись мать и сын: «взгляд между матерью и сыном»; just in time – как раз вовремя). The words died away on his lips (слова замерли у него на устах; to die – умереть; to die away – затихнуть, стихнуть; lip – губа), and he hid a guilty grin in his thin grey beard (и он спрятал виноватую ухмылку в своей жиденькой седой бороде; to hide; thin – тонкий; редкий, жидкий /о растительности/; grey – серый; седой).
‘I should hardly think that he’d come tonight,’ said his father, with his hand poised over the board.
‘Mate,’ replied the son.
‘That’s the worst of living so far out,’ bawled Mr White, with sudden and unlooked-for violence; ‘of all the beastly, slushy, out-of-the-way places to live in, this is the worst. Path’s a bog, and the road’s a torrent. I don’t know what people are thinking about. I suppose because only two houses in the road are let, they think it doesn’t matter.’
‘Never mind, dear,’ said his wife soothingly; ‘perhaps you’ll win the next one.’
Mr White looked up sharply, just in time to intercept a knowing glance between mother and son. The words died away on his lips, and he hid a guilty grin in his thin grey beard.
‘There he is,’ said Herbert White (а вот и он, – сказал Герберт Уайт), as the gate banged to loudly and heavy footsteps came toward the door (когда, закрываясь, громко хлопнула калитка и послышались тяжелые шаги у двери: «и тяжелые шаги подошли к двери»; gate – ворота; дверь, калитка; to bang – ударять, бить, стучать; с шумом захлопнуться /о двери/).
The old man rose with hospitable haste (старик поднялся с суетливой поспешностью хозяина; hospitable – гостеприимный, радушный), and opening the door, was heard condoling with the new arrival (и, когда он открывал дверь, было слышно, как он выразил сочувствие новоприбывшему; to condole – сочувствовать, сострадать, выражать соболезнование, сочувствие). The new arrival also condoled with himself (новоприбывший и сам себе посочувствовал; arrival – прибытие; вновь прибывший; also – тоже, также), so that Mrs White said (так что миссис Уайт сказала), ‘Tut, tut (ну, вот еще; tut, tut = tut-tut – вот еще! еще чего не хватало! /выражение неодобрения, упрека/)!’ and coughed gently as her husband entered the room (и тихонько покашляла, когда ее муж вошел в комнату; gently – мягко, нежно, кротко; тихо), followed by a tall, burly man, beady of eye and rubicund of visage (/a/ за ним появился высокий, крепко сложенный человек с глазами-бусинками и румяным лицом; to follow – следовать, идти вслед; burly – крепкий, большой и сильный; beady – как бусинка, напоминающий бусинку; bead – шарик /со сквозным отверстием/, бусина).
‘Sergeant-Major Morris,’ he said, introducing him (старшина Моррис, – сказал он, представляя его; sergeant-major – главный сержант; старшина).
The sergeant-major shook hands (старшина пожал /всем/ руки), and taking the proffered seat by the fire (и, заняв предложенное /ему/ кресло у камина), watched contentedly while his host got out whisky and tumblers and stood a small copper kettle on the fire (с удовольствием наблюдал, как его хозяин доставал виски, рюмки и ставил маленький медный чайник на огонь; tumbler – бокал без ножки).
‘There he is,’ said Herbert White, as the gate banged to loudly and heavy footsteps came toward the door.
The old man rose with hospitable haste, and opening the door, was heard condoling with the new arrival. The new arrival also condoled with himself, so that Mrs White said, ‘Tut, tut!’ and coughed gently as her husband entered the room, followed by a tall, burly man, beady of eye and rubicund of visage.
‘Sergeant-Major Morris,’ he said, introducing him.
The sergeant-major shook hands, and taking the proffered seat by the fire, watched contentedly while his host got out whisky and tumblers and stood a small copper kettle on the fire.
At the third glass his eyes got brighter, and he began to talk (после третьей рюмки его глаза заблестели: «при третьей рюмке его глаза стали ярче», и он начал говорить), the little family circle regarding with eager interest this visitor from distant parts (маленький семейный кружок с живым интересом взирал на этого гостя из дальних стран; to regard – внимательно смотреть, разглядывать; eager – интенсивный, страстно желающий; part – доля, часть; parts – края, местность), as he squared his broad shoulders in the chair and spoke of wild scenes and doughty deeds (который, /сидя/ в кресле, расправил плечи и говорил о диких местах и доблестных поступках; square – квадрат; прямоугольник; to square – придавать квадратную форму или прямой угол; выпрямлять, распрямлять; scene – место действия, место происшествия; пейзаж, зрелище; эпизод, сцена; deed – действие, деяние; геройский поступок); of wars and plagues and strange peoples (о войнах, чуме и странных народах).
‘Twenty-one years of it,’ said Mr White, nodding at his wife and son (двадцать один год /всего/ этого, – сказал мистер Уайт, кивая жене и сыну). ‘When he went away he was a slip of a youth in the warehouse (когда он уезжал, он был худеньким стройным подростком в пакгаузе; slip – побег, росток; стройное, хрупкое существо; warehouse – товарный склад; пакгауз). Now look at him (а теперь посмотрите на него).’
‘He don’t look to have taken much harm,’ said Mrs White politely (не похоже, что это ему сильно повредило, – сказала миссис Уайт вежливо; much – много; harm – вред; урон; to take harm – потерпеть урон, получить повреждения, пострадать).
‘I’d like to go to India myself,’ said the old man (я бы /и/ сам хотел съездить в Индию, – сказал старик), ‘just to look round a bit, you know (просто немного посмотреть, знаешь ли; to look round – оглядеться; осматривать; a bit = a little bit – немного, чуть-чуть, слегка).’
‘Better where you are,’ said the sergeant-major, shaking his head (лучше /оставайтесь там,/ где вы сейчас находитесь, – сказал старшина, покачав головой). He put down the empty glass, and sighing softly, shook it again (он поставил пустую рюмку, слегка вздохнул и опять покачал головой; glass – стекло; стакан, бокал, фужер, рюмка; softly – мягко, нежно; тихо, приглушенно).
At the third glass his eyes got brighter, and he began to talk, the little family circle regarding with eager interest this visitor from distant parts, as he squared his broad shoulders in the chair and spoke of wild scenes and doughty deeds; of wars and plagues and strange peoples.
‘Twenty-one years of it,’ said Mr White, nodding at his wife and son. ‘When he went away he was a slip of a youth in the warehouse. Now look at him.’
‘He don’t look to have taken much harm,’ said Mrs White politely.
‘I’d like to go to India myself,’ said the old man, ‘just to look round a bit, you know.’
‘Better where you are,’ said the sergeant-major, shaking his head. He put down the empty glass, and sighing softly, shook it again.
‘I should like to see those old temples and fakirs and jugglers (я бы хотел повидать эти старые храмы, и факиров, и жонглеров),’ said the old man. ‘What was that you started telling me the other day about a monkey’s paw or something, Morris (а что это ты там начал рассказывать в прошлый раз о лапке обезьяны или о чем-то таком, Моррис; other – другой, иной; the other day – недавно, на днях)?’
‘Nothing,’ said the soldier hastily (ничего, – сказал тот поспешно; soldier – военнослужащий, военный). ‘Leastways nothing worth hearing (во всяком случае, ничего такого, что бы стоило послушать; leastways = leastwise – по крайней мере, по меньшей мере; least – малейший, минимальный).’
‘Monkey’s paw?’ said Mrs White curiously (лапка обезьяны? – с любопытством сказала миссис Уайт).
‘Well, it’s just a bit of what you might call magic, perhaps,’ said the sergeant-major offhandedly (ну, это просто маленький пример того, что вы, может, назвали бы магией, – неосмотрительно сказал старшина; bit – кусочек; частица, небольшое количество; just a bit – немножко, чуточку; offhandedly – экспромтом; немедленно, не задумываясь, не обдумывая).
His three listeners leaned forward eagerly (его три слушателя в предвкушении наклонились вперед; eagerly – страстно желая, горячо, пылко). The visitor absent-mindedly put his empty glass to his lips and then set it down again (гость рассеянно поднес к губам пустую рюмку и потом поставил ее на место: «вниз»; absent – отсутствующий; mind – разум; память; присутствие духа). His host filled it for him (хозяин наполнил ее ему).
‘To look at,’ said the sergeant-major, fumbling in his pocket (если взглянуть на нее, – сказал старшина, шаря в кармане), ‘it’s just an ordinary little paw, dried to a mummy (то это просто обычная лапка, высушенная как мумия: «до /состояния/ мумии»).’
‘I should like to see those old temples and fakirs and jugglers,’ said the old man. ‘What was that you started telling me the other day about a monkey’s paw or something, Morris?’
‘Nothing,’ said the soldier hastily. ‘Leastways nothing worth hearing.’
‘Monkey’s paw?’ said Mrs White curiously.
‘Well, it’s just a bit of what you might call magic, perhaps,’ said the sergeant-major offhandedly.
His three listeners leaned forward eagerly. The visitor absent-mindedly put his empty glass to his lips and then set it down again. His host filled it for him.
‘To look at,’ said the sergeant-major, fumbling in his pocket, ‘it’s just an ordinary little paw, dried to a mummy.’
He took something out of his pocket and proffered it (он что-то достал из кармана и предложил /им/). Mrs White drew back with a grimace (миссис Уайт отпрянула с гримасой), but her son, taking it, examined it curiously (но ее сын, взяв это, с любопытством осмотрел).
‘And what is there special about it (и что в ней такого особенного)?’ inquired Mr White as he took it from his son, and having examined it, placed it upon the table (осведомился мистер Уайт, после того как, взяв ее у сына и осмотрев, положил на стол).
‘It had a spell put on it by an old fakir (на нее наложено заклинание старым факиром),’ said the sergeant-major, ‘a very holy man (святейшим человеком). He wanted to show that fate ruled people’s lives (он хотел показать, что судьба правит жизнями людей), and that those who interfered with it did so to their sorrow (и что те, кто вмешиваются в нее, делают это себе на беду; sorrow – горе, печаль, скорбь). He put a spell on it so that three separate men could each have three wishes from it (он наложил заклинание на нее, так что три разных человека могут с ее помощью осуществить по три желания каждый).’
