Как я была принцессой

По дороге на пресс-конференцию произошло по-настоящему ужасное происшествие, снова выбившее меня из колеи. Мы ехали по одной из центральных улиц Мельбурна, а когда остановились на светофоре, какой-то человек в мотоциклетном шлеме вдруг просунул голову в открытое окно нашей машины и схватил сидящего за рулем Яна за горло, выкрикивая при этом невнятные ругательства. Насмерть перепуганная, я пыталась оторвать пальцы незнакомца от шеи мужа, а сидящие на заднем сиденье Сюзанна Дункан, редактор журнала «Женщины Австралии», и фотограф Тони буквально оцепенели от удивления и ужаса. В какой-то момент глаза нападавшего встретились с моими, и он выкрикнул: «Сука! Ты заслужила то, что случилось с твоими детьми!» Ян размахнулся и попытался ударить его, но, к сожалению, кулак угодил в шлем. Мужчина вскочил на свой мотоцикл и быстро уехал. На пресс-конференцию мы приехали, еще не оправившись от потрясения, а Ян к тому же и с окровавленными костяшками пальцев.

Сама встреча с прессой стала для меня тяжелым испытанием. От духоты сильно кружилась голова, и комната, полная людьми, плыла перед глазами. К горлу несколько раз подступали рыдания, и я усилием воли пыталась загнать их обратно. Со всех сторон в меня летели вопросы о детях, будущем, реакции правительства и о том, как я себя сейчас чувствую. Я старалась отвечать на все. Я сказала журналистам, что хочу, чтобы дети вернулись домой немедленно, но, если это пока невозможно, мне необходимо хотя бы раз поговорить с ними по телефону. Я должна ободрить Аддина и Шах, должна сказать, как я люблю их. Во время пресс-конференции у меня наконец-то появилась возможность опровергнуть появившиеся в последнее время в прессе слухи о том, что когда-то я сама обманом вывезла своих детей из Малайзии. Бахрин нанял профессиональную команду специалистов по связям с общественностью для того, чтобы через нее общаться со средствами массовой информации и распространять ложь обо мне.

Лилиан несколько дней безуспешно пыталась найти адвоката, который согласился бы представлять нас в Малайзии. Ни один юрист в этой стране не хотел связываться с богатой и могущественной королевской семьей, и я не могу винить их за это. Мы многократно обращались к поверенным Бахрина в Мельбурне с просьбой разрешить мне один-единственный раз поговорить с детьми, но к нашим мольбам остались глухи.

Как могло правительство не вмешаться даже теперь, когда стало известно, что детей вывезли морем из Квинсленда – штата на северо-востоке Австралии? Несмотря на все свои уверения, Федеральная полиция Австралии так и не проинформировала о поисках Береговую охрану и не привлекла ее к участию в них. Береговая охрана позже сообщила, что принимала сигналы бедствия с индонезийского рыбацкого судна под названием «Пеншеробох», которое с неисправным двигателем четыре дня дрейфовало в проливе Торреса, разделяющем Австралию и Индонезию. Более того, Береговая охрана знала об этом судне, когда то еще находилось в австралийских территориальных водах; они даже приступили к операции по спасению, но в последнюю минуту отменили ее. Поймав сигнал бедствия, в котором упоминалось, что на судне находятся двое детей, пограничники выслали ему на помощь свой самолет и катер ВМС «Дуббо», но, когда тот уже приблизился к неуправляемому судну, ему приказали развернуться и возвращаться на базу: «Пеншеробох» отказался от помощи австралийских властей и продолжал по радио на английском языке вызывать индонезийскую военно-морскую базу и лично военного коменданта территории Ириан-Джая (западной части острова Новая Гвинея, принадлежащей Индонезии). Немного позже судно с Бахрином и моими детьми на борту было отбуксировано индонезийским военным катером в порт Мерауке в Ириан-Джая.

Федеральной полиции в конце концов пришлось признаться прессе, что они «забыли» проинформировать о розыске детей Береговую охрану, а заодно и полицию Квинсленда – «досадное упущение», как они сами это назвали.

Как могло австралийское правительство, зная о таком грубом вмешательстве индонезийских военных, по-прежнему утверждать, что похищение Аддина и Шах – это «частное семейное дело»?

Когда я узнала, каким именно способом детей вывезли из страны, мне захотелось собственными руками кастрировать Бахрина. Одному богу известно, что пришлось испытать Аддину и Шах, пока крошечное рыбацкое судно несколько дней дрейфовало с испорченным двигателем в океане. Сам Бахрин не умеет плавать и боится воды – случись что, он не смог бы спасти детей. Аддин – довольно хороший пловец, я недаром постоянно водила его в бассейн, но Шах пугается, когда вода попадает ей в лицо, и поэтому даже не любит мыть волосы. Но Бахрин готов был пожертвовать их жизнями, ради того чтобы отомстить мне!

Примерно в то же время стал известен и еще один факт, который австралийское правительство предпочло не заметить: 20 или 21 июля, в тот самый день, когда индонезийский военный катер буксировал рыбацкое судно в порт Мерауке, в том же Мерауке целая группа государственных чиновников из Австралии была задержана военными, окружена вооруженной охраной и помещена под домашний арест. Совпадение? Австралийское правительство предпочитало считать так.

Постепенно выяснялись все новые факты. Пилот вертолета Колин Фергюсон, житель Мельбурна, временно работавший на той территории Индонезии, что примыкает к Папуа Новая Гвинея, только приехав в отпуск в Австралию, к собственному удивлению узнал, что несколько дней назад летел из Ириан-Джая на Сулавеси в одном самолете с Бахрином и моими детьми. Еще тогда ему показалось странным, что двое детей явно малайской наружности злили своего отца, играя в слова на английском языке с несомненным австралийским акцентом. Детям не разрешали выходить из самолета, когда он несколько раз садился на разных островах, и не разрешали сидеть рядом друг с другом. В кресле рядом с Аддином всю дорогу сидел телохранитель, а Шах занимала место рядом с отцом.

Когда эта новость появилась в прессе, Колин сам позвонил мне и не пожалел времени, чтобы рассказать о том полете со всеми подробностями. После разговора с ним мне стало немного легче: он рассказал, что дети играли в скороговорки, которые они без конца повторяли, пока их отец не рассердился. Эти скороговорки были словно посланием от них к нам. Во время велосипедных прогулок мы с Яном часто играли в эту игру – соревнуясь на скорость, произносили скороговорки все быстрее и быстрее, а дети подгоняли нас, а потом решали, кто победил. Теперь я знала, что они помнят, любят и думают о нас.

Главный комиссар полиции Малайзии публично объявил, что готов оказать Бахрину любое содействие, и уже обеспечил ему круглосуточную охрану. Это весьма очевидно свидетельствовало об его неуважении к Австралии и ее законам. Еще несколько министров правительства Малайзии заявили о полной и безоговорочной поддержке Бахрина. Мой бывший муж откровенно использовал детей как средство для того, чтобы выбиться в национальные герои. Свой подлый поступок, продиктованный эгоизмом и низкой мстительностью, он представлял подвигом во имя ислама. Религия никогда особенно не интересовала Бахрина, и, разумеется, не ради нее он украл Аддина и Шах, однако ему вполне удалось обмануть своих сограждан. Я почти не сомневалась, что в скором времени он выставит свою кандидатуру на какой-нибудь государственный пост – у моего бывшего мужа всегда имелись политические амбиции.

Каждый раз, взглянув на календарь, я невольно подсчитывала, сколько дней не видела и не обнимала Аддина и Шах. Единственным моим утешением оставались воспоминания. В ту пятницу я записала в своем дневнике:

Всю прошлую ночь я проплакала в постели Аддина, прижимая к груди Белянку. Я чувствую присутствие детей везде, ноздри жадно ловят их запах, а из коридора ко мне доносятся их голоса. Я вспоминаю, как целовала их обоих перед сном, как откидывала им со лба волосы, как укутывала одеялом. Я вспоминаю, как Шах упрашивала меня прочитать еще одну, самую последнюю сказку на ночь и как, подобно мне, она любила свои книжки. Помню, как в половине одиннадцатого вечера она вдруг запела итальянскую песню, а потом босиком спустилась к нам в гостиную и объявила:

– Мамочка, я не могу спать.

– Почему?

– Потому что мозг со мной все время разговаривает.

– Я ты вели ему замолчать, – посоветовала я, стараясь оставаться серьезной.

– Я пробовала, но он меня не слушается.

Я вспоминаю, каким сосредоточенным было лицо Аддина, когда он работал над последним школьным заданием – моделью Солнечной системы, и как он с досадой сказал: «Все, что я знаю о Венере, – это что у нее атмосфера состоит из угля!» Он так и не узнал, что получил за это задание свою первую отличную отметку. Я вспоминаю, вспоминаю, вспоминаю… Неужели Бахрину удастся стереть все это из их памяти? Неужели они забудут меня? Господи, помоги мне вернуть моих детей!

Я больше ни в чем не уверена. Единственное, что остается в моей жизни постоянным, – это непрекращающаяся боль и кошмары, которые мучают меня по ночам.

2 августа 1992 года. Воскресенье

В телевизионных новостях сообщили, что Бахрин с детьми на машине приехал в Куала-Тренгану. По дороге они останавливались в нескольких мечетях и возносили благодарственные молитвы за счастливое спасение детей. Аддин и Шахира в окружении вооруженной полицейской охраны прибыли в наш старый дом, который теперь окружала трехметровая ограда. Бахрин держит их в клетке, как зверей, и время от времени вывозит на публичные мероприятия и фотосессии. На фотографии, напечатанной в одной из газет, Шахира размахивает флагом Малайзии, а Аддин сидит рядом, отстраненный и мрачный. В интервью Бахрин заявил, что дети легко и с удовольствием привыкают к жизни на родине и нисколько не скучают по Австралии. А я хочу знать, что происходит, когда по ночам они плачут и просятся домой. Я хочу знать, что им говорят, когда они зовут меня. Может, он сказал им, что я умерла? Или отказалась от них? Знают ли они, что я продолжаю бороться?

Три детских психиатра и два судебных психолога рассказывали мне о том, как может отразиться подобная ситуация на психике детей: им неизбежно придется испытать посттравматический синдром, который принесет с собой бессонницу, чувство тревоги и эмоциональное истощение и, возможно, еще и стокгольмский синдром. Стокгольмский синдром – это защитная реакция организма, которая заставляет заложника отождествлять себя с захватчиком, верить, что только тот может спасти его, и даже испытывать к нему симпатию. Американка Пэтти Херст, похищенная террористами в целях выкупа, в итоге стала членом их преступной группы, правда, сделала она это только для того, чтобы сохранить себе жизнь. Все специалисты единодушно утверждали, что невозможно похитить двух детей из их единственного дома и разлучить их со всеми, кого они знают, не нанеся им при этом серьезной психологической травмы. Как же может правительство так легко жертвовать двумя маленькими людьми ради гладких торговых отношений? Бахрин заявил прессе, что мне ни при каких обстоятельствах не позволят поговорить с детьми. Выходит, основные права человека не распространяются на Шахиру и Аддина?

В газетах начали появляться новые заголовки: «РОДИТЕЛЬСКАЯ ЛЮБОВЬ СТАНОВИТСЯ ПРИЧИНОЙ ТРАГЕДИИ», «ПРИНЦ ЗАПРЕЩАЕТ МАТЕРИ РАЗГОВАРИВАТЬ С ДЕТЬМИ», «КОНФЛИКТ ИСЛАМА И ФЕМИНИЗМА». Первый из них показался мне даже забавным: «родительская любовь» не имела никакого отношения к причинам, заставившим Бахрина похитить детей. В своих интервью он и сам ни разу не упомянул о любви. Он рассуждал только о религии.

Однако в газетах появлялось и много писем в защиту нашей семьи. Одно из них, от Хитер Браун, даже заставило меня улыбнуться, и я с удовольствием представила, как сенатор Эванс будет читать его за завтраком. Хитер писала: «Раджа Бахрин Шах располагает неограниченной поддержкой правительства Малайзии, полиции Малайзии, Исламского суда, а также поддержкой некоторых облеченных властью индонезийцев, включая и военных. По сути, ему не особенно требовалась помощь сенатора Эванса и австралийской Береговой охраны, но тем не менее он ее получил и, наверное, очень благодарен».

В конце концов наше правительство все-таки решило что-то предпринять и потребовало, чтобы сотрудникам посольства Австралии предоставили возможность повидаться с Аддином и Шахирой, на что получило неопределенный и уклончивый ответ.

Я уже начала думать о том, чтобы самой поехать в Тренгану и попытаться увидеться с детьми, но сразу же выяснилось, что в Малайзии я стала персоной нон грата и визу мне никогда не получить. Более того, меня обвиняли там сразу в нескольких преступлениях и даже выписали ордер на мой арест. Если я все-таки рискну приехать в Малайзию, то в тот же день окажусь за решеткой. Бахрину удалось устроить так, что ордер был выписан якобы в марте 1984 года, то есть еще до моего отъезда в Австралию и за полтора года до нашего с ним развода. Тем же постановлением суда Бахрину предоставлялась право исключительной опеки над обоими детьми – пример поразительного предвидения, потому что Шахира в то время даже не была зачата; вероятно, суд имел в виду право опеки над моим левым яичником.

Примерно тогда же мы начали получать встревожившие нас письма от человека, предлагавшего выкрасть у Бахрина детей и вернуть их мне. В письмах он прозрачно намекал на свое умение обращаться со всеми видами огнестрельного и холодного оружия. Нам удалось выяснить, что этот человек хорошо известен полиции и обвинялся именно в связи с незаконным ношением оружия. Конечно же, я и на сотню миль не подпустила бы такого к своим детям – они были нужны мне живыми, а не мертвыми. Писали нам и другие новоявленные Рембо; все они предлагали свои услуги и, разумеется, не бесплатно.

Особенно неприятной была история с частным сыщиком из Квинсленда, который, по его словам, занимался как раз возвращением похищенных детей. Этот человек, давая интервью центральному каналу, заявил, что я являюсь его клиенткой и он якобы предложил мне отличный план спасения детей с применением силы, но мы с Яном отвергли его. Об этом же он рассказал и корреспондентке известного женского журнала. Я никогда в жизни не разговаривала с этим человеком и вряд ли когда-нибудь буду, учитывая способ, которым он заманивает к себе клиентов.

По-прежнему ни одной ночи мне не удавалось проспать без кошмаров; они преследовали меня неотвязно. Один из самых страшных я записала тогда в своем дневнике:

Я снова и снова бьюсь о стеклянную стену, отгораживающую от меня Аддина и Шах. Они сидят за ней, каждый в своей аккуратной комнатке, полной игрушек, но без окон и дверей. Они раскачиваются, плачут и зовут меня, но звуки их голоса почему-то не совпадают с движением губ. Я кричу, что мама идет к ним, что я люблю их, и колочу кулаками в стекло, но они не слышат меня. А потом раздается хохот – торжествующий и жестокий. Я оборачиваюсь и вижу Бахрина, который смеется, обнажая зубы, смеется, смеется… Его смех заглушает крики детей, заполняет все вокруг. А потом я вижу, как сверкает сталь, и чувствую страшную боль – огромным ножом он отсекает мне сначала правую, а потом левую руку выше локтя. Я сползаю на пол, но продолжаю колотить по стеклу окровавленными обрубками. Все стекло уже залито кровью, но я стучу, чтобы дети знали, что я не сдаюсь, а Бахрин хохочет все громче, и громче, и громче, и я больше не могу выносить этого звука и просыпаюсь, все еще выкрикивая имена Аддина и Шах.

Мне стало бы легче, если бы я смогла поговорить с кем-нибудь, кто прошел через то же, что я. Иногда мне казалось, что я схожу с ума. Наши друзья Тим Уотсон-Мунро и его жена Карла Лешнер, оба профессиональные психологи, уверяли меня, что это не так. Я почти не спала и похудела с пятидесяти двух до сорока килограммов. Мне было наплевать на это. Желудок отказывался принимать пищу, и она в нем не задерживалась. Несколько раз я пыталась взяться за хозяйство, но, едва войдя на кухню, начинала плакать, потому что вспоминала, как готовила карри в тот день, когда пропали дети. Ян и Скай питались тем, что приносили нам соседи, или едой, доставляемой из ресторанов. Волосы продолжали выпадать клочьями, и спереди их стало заметно меньше. Я без особого интереса прикидывала, как буду выглядеть лысая.

Лилиан и Джон очень много работали, надеясь найти какую-нибудь юридическую лазейку, которая позволила бы нам хоть что-то предпринять. Против Бахрина можно было возбудить уголовное дело, но для этого требовалась помощь правительства.

Вечером в среду, 5 августа, я впервые увидела Аддина и Шахиру по телевизору. Это было тщательно срежиссированное шоу. Аддин выглядел мрачным и сердитым, а Шах, конечно же, оставалась Шах – она постоянно крутилась и ни на минуту не забывала о камерах и журналистах. Дети, похоже, ссорились, но голос комментатора заглушал их слова. Позже, когда нам удалось убрать все закадровые звуки, стало слышно, как Аддин говорит Шах, чтобы та вела себя прилично, иначе им попадет. Чтобы создать непринужденную атмосферу, дети были окружены клетками с кроликами, мышами и морскими свинками. Они рассматривали животных, стараясь не замечать камеры, и поглядели в нее, только когда чей-то голос велел им улыбнуться. У Шах все ножки были искусаны насекомыми.

Я прокручивала запись этих кадров сотни раз. Ян очень расстроился, когда однажды, зайдя в гостиную, увидел, что я стою на коленях перед телевизором и рыдаю, прижавшись лицом к экрану. Но я ничего не могла с собой поделать – это было сильнее меня.

Спокойной ночи, мои дорогие, мои любимые малыши. Хороших вам снов. Храни вас Господь. Мама очень любит вас и всегда будет любить.

21 августа 1992 года. Пятница

Время шло, но мне не становилось легче, а наоборот, тяжелее. Невозможно было смириться с тем, что отныне нам придется жить без Аддина и Шахиры. Сначала я потеряла их, теперь теряла и себя. Все, что казалось важным и дорогим, было с хирургической точностью вырезано из моей жизни. Наша семья кое-как пыталась существовать по-прежнему, но притворяться становилось все труднее: она уменьшилась ровно наполовину, и образовавшуюся страшную пустоту невозможно было ни игнорировать, ни чем-нибудь заполнить. Огромным облегчением и счастьем было бы просто услышать голоса Аддина и Шах, но и эту надежду у меня отняли. Каждый день я подолгу сидела у телефона, пытаясь отыскать какой-то способ пробиться к ним. Я набирала и набирала все известные мне номера, принадлежавшие семье Бахрина, но без всякого толку – все телефоны поменялись. Я раз за разом звонила на коммутатор дворца Истана Бадария и умоляла соединить меня с Эндах, надеясь узнать какие-нибудь новости о детях. Мне либо сразу же грубо отказывали, либо, если на коммутаторе дежурил телефонист Касим, с которым когда-то мы были друзьями, тоже отказывали, но придумывая неубедительные отговорки. Я пыталась менять голос, говорить с разными акцентами, но ничего не помогало. Иногда мне удавалось немного поговорить с Касимом и вымолить у него обещание слово в слово передать мое послание Эндах. «Если она не желает или не может говорить со мной, пожалуйста, передайте ей, что я ни в коем случае не намерена причинять ей неприятности или неудобства, – заклинала его я, а потом на „высоком“ малайском языке, с соблюдением всех тончайших требований этикета, излагала свою просьбу: – С великой любовью и глубочайшим почтением я вспоминаю Ее Величество и смею надеяться, что она здорова. Я нижайше молю ее не отказать моим детям в своей заботе и покровительстве. Ни в коем случае не желая тревожить ее или нарушать мир, царящий в ее жизни, я осмеливаюсь обратиться к ней с покорнейшей просьбой подумать, не сочтет ли она возможным передать Их Высочествам Тенку Аддину и Тенку Шахире, что мама их очень любит. Я заранее благодарна Ее Величеству за милостивое внимание, уделенное моей просьбе».

Повесив трубку, я еще долго хватала ртом воздух, как после долгого бега, дрожала и судорожно всхлипывала. Я не сомневалась, что, если у Эндах будет такая возможность, она обязательно постарается присматривать за моими детьми на расстоянии. И еще я знала, что я никогда не смогу узнать, достигло ли ее мое послание. Эта дверь навсегда захлопнулась передо мной.

В других случаях, когда я звонила во дворец, трубку снимали незнакомые мне слуги. Они с удовольствием играли со мной в жестокие игры, уверяли, что вся королевская семья на неопределенное время переехала в Сингапур и что ни у кого из них больше нет телефона. Иногда они просто надолго клали трубку на стол, и тогда я могла слышать, как они со смехом планируют, какую еще гадость сказать мне и чья теперь очередь развлечься. Они называли меня кафир и слугой сатаны, но меня это уже не задевало. Важным было только одно – любой ценой пробиться к детям. Только борьба за них давала мне силы жить. Они должны знать, что их мама не сдалась и никогда не сдастся.

В прессе регулярно продолжали появляться статьи о нас, и вся наша история стала напоминать какой-то мелодраматический сериал. Поток мнений, точек зрения и публичных обсуждений не иссякал. Я стала врагом номер один для разведенных отцов, лишенных права общаться с детьми, и любимой мишенью для проживающих в Мельбурне студентов из Малайзии. У нашей машины несколько раз прокалывали шины. Однажды, когда я остановилась на светофоре, какой-то пожилой человек стал колотить палкой в стекло автомобиля.

Дэвид Хиршфельдер, наш хороший друг и композитор, который позже будет номинирован на «Оскар» за музыку к фильму «Блеск», организовал публичное выступление других музыкантов и исполнителей с требованием к правительству вернуть Шахиру и Аддина. Я была бесконечно благодарна ему и другим участникам акции.

Стало известно, что лидер оппозиции Роберт Хилл потребовал проведения сенатского расследования в связи с похищением детей. Оно уже не могло помочь Аддину и Шах, но, возможно устранив некоторые пробелы в законодательстве, помогло бы другим семьям, оказавшимся в такой же ситуации.

Бахрин, объясняя, почему он похитил детей, начал ссылаться на единовременное постановление Семейного суда от марта 1991 года. Он утверждал, что суд запретил ему водить Аддина и Шах в мечеть, но при этом забывал упомянуть, что это решение распространялось только на один конкретный день. Его весьма убедительная ложь привела меня в бешенство. На самом деле все происходило совершенно не так, как рассказывал Бахрин. В тот раз он прибыл в Мельбурн без предупреждения и в своей обычной королевской манере потребовал немедленного свидания с детьми на следующий день или, в случае отказа, срочного судебного слушания в четверг, предшествовавший пасхальным каникулам. Я возражала на том основании, что Бахрин не предупредил нас о своем желании заранее и у детей уже были определенные планы на Страстную пятницу. Тем не менее я все-таки разрешила ему встретиться с ними во время пасхальных каникул и даже взять их к себе в отель на ночь.

Объявляя свое решение, судья объяснил, что ему хорошо известно особое значение пятницы для мусульман, но поскольку, во-первых, именно эта конкретная пятница является важнейшим днем и в христианской религии и, во-вторых, Бахрин вопреки договоренностям заранее не предупредил о своем приезде, ему и отказано в этом свидании. Кроме того, его честь добавил, что суд с глубочайшим уважением относится к религии Бахрина и, если тот потребует свидания с детьми в день, являющийся мусульманским праздником, такое свидание ему будет обязательно предоставлено. Разумеется, прессе обо всем этом Бахрин не сказал ни слова.

И все-таки многие люди поверили ему, и в средствах массовой информации развернулось широкое обсуждение плюсов и минусов браков между людьми, принадлежащими к разным культурам. Меня неожиданно и против моей воли превратили в фанатичную и воинствующую поборницу христианства. Почти ничего обо мне не зная, комментаторы не стеснялись препарировать мою жизнь и делать выводы в соответствии с собственными предрассудками и предубеждениями. Меня это обижало и злило, и друзьям приходилось постоянно напоминать мне, что высказывания этих людей не имеют никакого значения в деле спасения Аддина и Шах. Я не могла согласиться с ними. Общественное мнение значило для меня очень много, потому что только с его помощью можно было заставить правительство действовать. Оставшись без поддержки множества незнакомых мне людей, я ничем не смогу помочь своим детям.

Нашей главной задачей было заставить правительство возбудить против Бахрина уголовное дело и потребовать у властей Малайзии его выдачи. Я считала, что Австралия обязана сделать для Аддина и Шах хотя бы это.

А тем временем я продолжала существовать как могла – считая дни и с усилием переставляя ноги.

44

Сентябрь 1992 года

Я стала бояться выходить их дому, потому что, появляясь на улице, привлекала к себе слишком много внимания. Совершенно незнакомые люди подходили ко мне с выражениями сочувствия, иногда прикасались или нежно обнимали меня. Некоторые просто указывали пальцем и начинали довольно громко шептать друг другу, что это «та самая несчастная мать». Честно говоря, я предпочитала тех, что подходили, тем, что шептались в моем присутствии так, словно я была глухой. И все-таки именно это сочувствие и доброта чужих людей помогали мне переживать самые горькие моменты. Одним из наиболее тяжелых испытаний стали для меня походы в супермаркет. Обычно меня сопровождал кто-нибудь из друзей, потому что люди реагировали на мое появление очень по-разному. Иногда их поведение даже казалось забавным. Как-то две пожилые женщины, раскрыв рот, ходили за мной и Хитер по всему магазину, останавливались там, где останавливались мы, смотрели на те же продукты и при этом еще, не понижая голосов, обсуждали мою наружность.

– А ненакрашенная она выглядит не так уж хорошо, правда?

– Да уж конечно похуже, чем на обложке журнала.

– Смотри-ка, улыбнулась! Похоже, не очень-то она и несчастна.

Ну что тут скажешь? Ничего. Раньше я даже не подозревала, что по выражению моего лица при выполнении простейших домашних обязанностей люди могут судить о том, насколько сильно я люблю своих детей. Зато теперь я это знаю. Через некоторое время я перестала выходить из дома без темных очков и низко надвинутой бейсболки.

Первый после похищения детей поход в супермаркет потряс меня своей обыденностью, от которой я успела совсем отвыкнуть. При мысли, что волей-неволей мне приходится вырываться из круга отчаяния и горя и возвращаться к нормальной жизни, меня охватила паника. Я не хотела этого. Мне не нужна была нормальная жизнь – без Аддина и Шах она потеряла для меня всякую ценность. В супермаркет мы ходили с ними раз в неделю после уроков, и, пока я набирала в тележку продукты, дети все время дергали меня за руки и уговаривали купить какие-нибудь особенные хлопья или печенье. Теперь, с трудом сдерживая слезы, я намеренно далеко обходила те полки, на которых стояли их любимые продукты. Я и до сих пор так делаю.

Следующим открытием стало то, что, пока в магазине я пыталась набрать продукты, меня каждую минуту кто-нибудь останавливал и спрашивал о детях. Люди просто не понимали, что и без их вопросов мне невыносимо тяжело заниматься этим обычным домашним делом. Большинство из них были добры и на самом деле старались помочь: одни говорили, что молятся за нас, другие – что написали письмо премьер-министру, или министру иностранных дел, или в газету. Но встречалось немало и таких, кого толкало ко мне нескромное любопытство или желание поближе рассмотреть чужое горе. Женщины выражали мне сочувствие и сразу же начинали расспрашивать о подробностях моей жизни с Бахрином или давали непрошеные советы, самым частым из которых был совет договориться с отцом, чтобы он вернул мне хотя бы одного ребенка. Другие говорили банальности типа: «По крайней мере, вы знаете, что они живы» или «Они вернутся к вам, когда вырастут». Я и без них знала, что должна каждую минуту благодарить Бога за то, что мои дети живы, но, по собственному опыту зная, что такое жизнь под властью Бахрина, я боялась не только за их физическое благополучие, но и за их души. Я старалась воспитать своих детей независимыми, мыслящими, пытливыми людьми, которые станут судить о других по их достоинствам или недостаткам, а не по цвету кожи или религии. Я учила их, что к другим надо относиться так же, как ты хочешь, чтобы относились к тебе.

Меня очень мало утешали уверения, что мои дети вернутся ко мне, когда вырастут. Я боялась даже думать об этом. По исламским законам они могли уехать из Малайзии, когда им исполнится восемнадцать лет, но не могли без согласия отца получить паспорт до двадцати одного года. Если Шахиру рано выдадут замуж, она не сможет покинуть Малайзию без согласия мужа. Да и в любом случае детей рожают не для того, чтобы не видеть, как они растут, меняются, взрослеют. Бахрин отнял у Аддина и Шахиры все, чего они ждали от будущего с тех пор, как научились ходить. У них больше не будет ни рождественских елок, ни пасхальных крашеных яиц, ни веселых праздников в день Хеллоуина, к Шах никогда не придет Зубная фея, чтобы забрать ее первый молочный зуб. Все это украл у детей их отец, не спросив их согласия или мнения, так легко и бездумно, как другие прихлопывают муху.

А заголовки все продолжали взывать к вниманию читателей газет: «ВЫДВИНУТО ТРЕБОВАНИЕ АРЕСТОВАТЬ ПРИНЦА», «МАТЬ КРИТИКУЕТ „ОЧЕНЬ ЗАНЯТОГО“ ЭВАНСА», «ПОЛИЦИЯ ОБВИНЯЕТСЯ В НЕПРОФЕССИОНАЛИЗМЕ И НЕБРЕЖНОСТИ», «ТРАГЕДИЯ ГИЛЛЕСПИ – СЕРЬЕЗНОЕ ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ», «ВЛИЯТЕЛЬНЫЕ ДРУЗЬЯ ПРЕДУПРЕДИЛИ ПРИНЦА О ТРЕБОВАНИИ ЕГО ЭКСТРАДИЦИИ», «ЧТО ЗАСТАВИЛО МЕНЯ СБЕЖАТЬ: МАТЬ ПОХИЩЕННЫХ ДЕТЕЙ ОТКРОВЕННО РАССКАЗЫВАЕТ О СВОЕЙ ЖИЗНИ С ПРИНЦЕМ».

Я еще раз письменно обратилась к сенатору Эвансу с просьбой о личной встрече. Мне отказали на том основании, что он «очень занят» и к тому же заранее знает все, что я ему скажу, из чего напрашивался вывод, что наш министр внутренних дел – экстрасенс. Я полагаю, сенатор Эванс не хотел встречаться со мной, потому что боялся увидеть живого человека за тем, что до сих пор представлялось ему лишь неприятным дипломатическим казусом. Он прислал мне письменный ответ, и, когда я прочитала его, мне показалось, что я уткнулась лицом в каменную стену. «Я от всей души надеюсь, – писал сенатор, – что Вы найдете возможность повидаться с детьми и что, когда Вам это удастся, Вы убедитесь, что они здоровы и счастливы». Это письмо не оставляло сомнений в том, что помощи от них ждать не приходится. Правительство демонстративно умывало руки.

Собрав все силы, я попыталась вернуться к работе и опять начала вести еженедельные радиопрограммы, посвященные экологии. Сделать это пришлось хотя бы потому, что борьба за детей совершенно истощила нас финансово. Мне необходимо было элементарно зарабатывать деньги. Я очень нервничала перед первым выходом в эфир, опасаясь, что, как бы тщательно ни отфильтровывались звонки в студию, кто-нибудь из дозвонившихся все-таки упомянет детей или решит выразить мне свое соболезнование и тогда я расплачусь и не смогу вести программу дальше.

Я стала замечать, что в моменты наивысшего напряжения или отчаяния меня охватывает какое-то оцепенение. Я даже научилась специально вызывать его, надевая, как маску, в такие минуты, которые иначе, наверное, не смогла бы пережить. И еще я обнаружила, что снять эту маску оказалось гораздо труднее, чем надеть. Я начала относиться к жизни и окружающим с каким-то странным и непривычным равнодушием. Меня хвалили за то, как мужественно я держусь, и мне самой очень важно было держаться или, по крайней мере, делать вид, но почему-то никто не спешил вручить мне за это орден. Окружающим гораздо проще общаться с вами, если вы не демонстрируете им своего горя. Обычные люди с обычными счастливыми жизнями, лишь изредка омрачаемыми всякими мелкими неприятностями, как правило, неловко чувствуют себя в присутствии тех, кто пережил настоящую трагедию. Им гораздо удобнее думать, что если вы хорошо держитесь, то скорее всего просто не чувствуете боли.

Я только притворяюсь, что держусь, а на самом деле это совсем не так. Всей душой и всем телом я тоскую по Аддину и Шах. Каждую ночь я вижу во сне их лица и слышу голоса. Я мать, но у меня нет детей. Я живу и в то же время не живу. Кто я теперь? Имею ли я еще право называть себя «мамой»?

Октябрь 1992 года

Рвотные спазмы наконец-то прекратились.

А газетные заголовки продолжали кричать: «ПРИМЕР УДИВИТЕЛЬНОГО БЕССЕРДЕЧИЯ», «МАТЬ БЕЗ ДЕТЕЙ», «ПОЛИЦИЯ ГОТОВА АРЕСТОВАТЬ ВИНОВНЫХ В ПОХИЩЕНИИ», «НОВЫЕ ПОДРОБНОСТИ ПОХИЩЕНИЯ ДЕТЕЙ ГИЛЛЕСПИ», «ПОЛИЦИЯ НЕ СУМЕЛА ОСТАНОВИТЬ ПРИНЦА», «ТЩАТЕЛЬНО СПЛАНИРОВАННОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ».

В этом месяце стали известны многие подробности похищения и имена пособников Бахрина. Итоги сенатского расследования были представлены парламенту и сильно смутили руководство Федеральной полиции Австралии. Министр юстиции сенатор Тэйт, в чье ведение входит и Федеральная полиция, заявил, что разделяет общее возмущение бездействием своих подчиненных, «забывших» известить Береговую охрану о похищении детей. В докладе, написанном правительственным чиновником Грэхемом Гленном, говорилось, что Бахрин приложил немало усилий, для того чтобы оставить фальшивый след и тем самым затруднить поиски. Он намеренно не стал забирать из номера отеля «Виктория» личные вещи и некоторые документы, создав таким образом впечатление, что собирается туда вернуться. Кроме того, он заказал номер в одном из мотелей штата, а также автобусные билеты, которыми не воспользовался.

На самом же деле уже 10 июля Бахрин с детьми отправился на автомобиле в Уэйпу – небольшой поселок на побережье мыса Йорк в Квинсленде, находящийся в двух с половиной тысячах миль от Мельбурна. 12 июля в Кэрнсе они пересели в небольшой грузовик, и оттуда до Уэйпы детей везли, спрятав их под брезентом на тридцатиградусной жаре. На отрезке пути от Мельбурна до Кэрнса Бахрина сопровождали три его сообщника: двое граждан Сингапура – мужчина и женщина, чьи имена так и не были названы, и житель Западной Австралии Брайан Уолтер Уикхэм, иммигрант из Шотландии, хорошо известный полиции благодаря своим связям с отмыванием денег и проституцией. В Уэйпе Бахрину пришлось несколько дней прятаться и ждать, пока закончится ремонт двигателя маленького рыбацкого судна, купленного на западе и заранее переправленного в Квинсленд. Четырнадцатого или пятнадцатого июля они вышли из Уэйпы в море, направляясь в Индонезию, но в дороге двигатель опять сломался, и несколько дней судно дрейфовало в проливе Торреса. Бахрин все это время пытался связаться с индонезийскими военными, с которыми у него существовала предварительная договоренность.

На деле весь доклад Гленна представлял собой попытку оправдать ошибки и нерасторопность Федеральной полиции и бездействие правительства. Но даже ему не удалось умалить роль, которую сыграла в похищении детей Индонезия, и, следовательно, сенатору Эвансу с его политикой страуса, прячущего голову в песок, не было и не могло быть оправданий.

Еще несколько раз мы обращались к поверенным Бахрина с просьбой дать мне возможность увидеться с Аддином и Шах, но они по-прежнему не считали нужным даже ответить нам.

Еще одна женщина, забыв о собственной тележке с продуктами, ходила за мной и моей спутницей по всему супермаркету, не говорила ни слова, но и не пропускала ни одного нашего движения.

Теперь я старалась не выходить из дому одна не только потому, что нуждалась в моральной поддержке. Несколько дней тому назад на парковке у супермаркета на меня напала группа молодых малайцев: две девушки в платках и трое молодых людей. Они окружили меня и начали подталкивать к машине. Когда я попробовала вырваться, на меня посыпались оскорбления и грубые ругательства на малайском. Я была напугана и одновременно очень сердита. Они оставили меня в покое, только когда я стала кричать и звать на помощь. После этого происшествия друзья заставили меня пообещать, что я буду передвигаться только в сопровождении кого-нибудь из них.

Дом на Виктория-роуд, наш первый общий дом, пришлось выставить на продажу – иначе мы не могли решить финансовые проблемы, навалившиеся на нас после похищения детей. У меня разрывалось сердце при мысли, что Аддин и Шах не смогут вернуться в свой дом и в свои собственные комнаты. Когда я собирала и укладывала в коробки их вещи, мне казалось, что я теряю их во второй раз. Мы нашли другой дом неподалеку от первого, но это было слабым утешением. Особенно меня расстраивало то, что при переезде нам не удалось сохранить наши старые телефонные номера. В глубине моего сердца еще жила надежда, что Аддин каким-нибудь образом сумеет добраться до телефона и позвонить домой.

При новом доме был большой сад, а в нем – детский домик, мы и выбрали его отчасти из-за этого, и все-таки я не могла не плакать о нашем прежнем любимом жилье.

Декабрь 1992 года

В этом году в нашем доме не ждали Рождества с радостью и нетерпением, как бывало обычно. Без Аддина и Шах нам нечего было праздновать, но я все-таки настояла на том, чтобы в гостиной поставили елку, и разложила под ней подарки. Бахрин пять лет подряд крал у меня Рождество, но сейчас ему это не удастся. Наши дети еще верили в Санта-Клауса, и ради них я хранила традицию. Рождественские дни в нашей семье всегда были самыми счастливыми, и я даже не представляла, как мы перенесем их в этом году. И главное, как перенесут их дети, когда узнают, что их отец считает этот праздник нечестивым обычаем неверных, а меня – безнравственной грешницей. Я купила для Аддина и Шах подарки, красиво упаковала их и разложила под елкой. Потом я положу их в специальный сундук и буду хранить до тех пор, пока дети не вернутся домой.

Раньше я никогда не знала, что тоску по детям можно ощущать как физическую боль. Мне так ужасно не хватало их. Не хватало их худеньких, хрупких тел, их поцелуев и объятий, не хватало даже их грязных рук. Но больше всего я скучала по запаху. После нашего переезда подушки и одежда больше не пахли моими детьми. Как будто время стирало их последние следы из нашей жизни.

Мы украсили елку игрушками, которые дети сделали сами, а потом я поставила под нее их фотографии и табличку с указанием года и сняла все это на камеру. Так я стану делать каждый год.

Скай как могла старалась заполнить образовавшуюся в нашей жизни пустоту, но, сидя за праздничным столом, бесполезно было притворяться, что мы все еще настоящая семья. В сочельник к нам пришли все наши друзья, принесли подарки для Аддина и Шах и окружили нас любовью, а сам праздник с нами разделили Роб Гелл и Николсон.

Силы изменили мне только во время рождественской службы. В этой церкви Святого Иоанна наша семья пережила слишком много счастливых и смешных моментов, и, вспоминая о них, я уже не могла совладать с собой. Когда все встали и запели «О придите все верные», я снова услышала звонкий голосок Шах, которая всегда пела громче всех в церкви, так что люди, улыбаясь, оглядывались на нее.

На рождественский обед мы привезли из дома для престарелых бабушку. Она стала такой слабенькой, что нам пришлось на руках внести ее в дом и усадить в кресло рядом с елкой. Там она и просидела весь вечер, потягивая херес и милостиво принимая подарки. Несколько раз бабушка, разрывая мне сердце, спрашивала про Аддина и Шах. Нам пришлось обмануть ее, выдумав какое-то объяснение их отсутствию, – я не решилась рассказать ей правду.

В ту ночь я долго боялась уснуть, зная, что меня ждет еще один кошмарный сон. Я лежала без сна и думала о том, сколько еще раз нам придется встречать Рождество без детей. Наш брак с Яном подвергался чудовищному испытанию. Мой муж изо всех сил старался держаться, но я видела, что и его силы кончаются. Многие считали, что он, будучи только отчимом, не особенно страдает, но я-то лучше других знала, как много ему пришлось пережить. Ведь именно его дети называли папой. Я вспомнила наш давний разговор с Аддином. Не знаю, что побудило мальчика завести его – наверно, чьи-нибудь случайно услышанные слова. Мы ехали в машине из школы, и вдруг Аддин сказал: «Мамочка, я знаю, какая разница между папой и отцом. Абах – мой отец, это из-за него ты родила меня и Шах. А папа – это тот, кто встает ко мне ночью, когда мне приснился плохой сон, и долго сидит со мной, и помогает мне делать уроки. И еще учит меня кататься на велосипеде, и везде водит, и на рыбалку тоже». Он очень ясно высказал свое мнение и правильно угадал разницу, и я не стала с ним спорить.

Январь 1993 года

Умерла моя бабушка. У меня не было никакой возможности сообщить об этом Аддину и Шах. Я умоляла поверенных Бахрина и даже звонила ему в офис, но без всякого результата. Похоронная служба прошла в церкви Святого Иоанна. Весь алтарь был покрыт самыми яркими, самыми пышными цветами – теми, которые она больше всего любила. Позже я бросила все их в море с бабушкиной любимой пристани на пляже Сент-Килда.

Еще никогда в жизни мне не было так одиноко. Только с уходом бабушки я окончательно стала взрослой. Я больше не могла зарыться лицом ей в колени и попросить, чтобы она утешила меня. Если бы она видела сейчас, что я пишу, то прочитала бы мне целую лекцию о том, как надо выпрямиться, расправить плечи и идти вперед. Бабушка всегда говорила: «Мы живем надеждой». Теперь это стало и моим девизом.

Февраль 1993 года

Я провела две недели в Сиднее у наших близких друзей Мэри и Майкла. Мне хотелось на некоторое время сменить обстановку, а кроме того, сделать еще одну попытку лично встретиться с сенатором Эвансом. Не зная, как этого добиться, я решила попросить совета у бывшего премьер-министра Австралии Гофа Уитлэма. Я позвонила в его офис и объяснила, что не собираюсь пользоваться его политическим влиянием, а просто хотела бы получить консультацию. Секретарша Уитлэма довольно грубо ответила мне, что я напрасно трачу время и что ее босс наверняка не захочет встретиться со мной. Тем не менее я вежливо, но настойчиво попросила ее передать мою просьбу. Через десять минут она перезвонила и ледяным тоном сказала, что мистер Уитлэм не считает возможным встречаться со мной. До свидания. Точка. Так рассыпалась в прах теория бабушки о том, что Гоф Уитлэм – главный защитник простых людей.

Потерпев неудачу с Уитлэмом, я решила заручиться поддержкой Боба Хоука, который был премьер-министром уже после него. Я позвонила ему домой и довольно долго проговорила с его женой Хэйзел. Она была очень вежлива, выразила мне сочувствие и, хоть и сомневалась, что ее муж сможет помочь мне каким-нибудь полезным советом, обещала поговорить с ним и потом перезвонить. Пару дней спустя миссис Хоук действительно перезвонила, но теперь ее отношение кардинально поменялось. Она рассыпалась в похвалах Гарету Эвансу и сообщила, что, по мнению ее мужа, я должна полностью довериться мнению министра. «Если Гарет не хочет встречаться с вами, значит, он считает, что так будет лучше», – сказала она и добавила, что причины, заставляющие Эванса отказываться от встречи со мной, скорее всего, находятся выше моего понимания.

Мне неприятно в этом признаваться, но с некоторого времени я начала замечать в своем поведении испугавшие меня странности. Например, меня неудержимо тянуло вмешаться, когда я видела, что какая-нибудь незнакомая мне женщина отчитывает своего ребенка. Я только значительным усилием воли запрещала себе схватить ее за руку и объяснить, что ничего в жизни нельзя принимать как должное и что даже ребенка у нее в любой момент могут отнять. Такие порывы очень беспокоили меня, хотя, конечно же, я понимала, какие психологические причины стоят за ними. Я могла подолгу простаивать перед витриной обувного магазина, наблюдая, как родители с детьми выбирают новые школьные туфли, и представлять себе, как делала бы это я с Аддином и Шах, придумывать разговоры и споры, которые возникали бы у нас при этом.

Больше всего меня расстраивали как раз такие простые, обыденные вещи. Я не то что завидовала, но просто мучительно хотела хоть на несколько минут оказаться на месте этих родителей и стать матерью их ребенку. Как-то мы с Мэри пошли посмотреть «Неспящие в Сиэтле», и я проплакала весь фильм. Когда картина закончилась и мы пошли к машине, я обратила внимание на идущих впереди нас отца с сыном. У меня перехватило дыхание, а потом бешено застучало сердце. Забыв про Мэри, я почти побежала и обогнала идущую впереди пару, чтобы заглянуть мальчику в лицо. Его сходство с Аддином было едва заметным – просто такой же цвет волос и форма головы, – но этого оказалось достаточно, и моя рука сама потянулась, чтобы погладить его по волосам. Мэри встревоженно окликнула меня, и я тут же пришла в себя и отдернула руку. Я никому не рассказала об этом случае и благодарна подруге за то, что она не стала меня ни о чем расспрашивать. Мне было стыдно и страшно одновременно. Что в следующий раз выкинет со мной мое подсознание? Неужели я схожу с ума?