Как я была принцессой

Я решила позвонить в Тренгану моей подруге Эндах, супруге султана, и просить ее о помощи.

Разговор с Эндах не добавил мне оптимизма. Я повесила трубку и еще долго в отчаянии смотрела на телефон. Что же мне делать, если даже жене султана, женщине, которую Бахрин глубоко почитает, ничего неизвестно? Эндах была крайне встревожена поведением моего бывшего мужа. «Как мог он это сделать? Как посмел вовлечь семью в такой скандал, зная, что у его дяди слабое сердце?» – возмущалась она. Подруга пообещала сделать все, чтобы помочь мне, но напомнила, что без поддержки султана она практически бессильна.

16 июля 1992 года. Четверг

На этой неделе каждое мое утро строилось по одному и тому же сценарию: я вставала, бежала в туалет, меня тошнило, потом начинались сухие рвотные спазмы, потом я опять бежала в туалет, на этот раз из-за приступа диареи, потом красила губы и давала интервью. Мысли о детях не оставляли меня ни на секунду, и я не могла сосредоточиться ни на чем другом. Все окружающие тратили массу сил, чтобы заставить меня хоть что-нибудь съесть, но у меня совершенно не было аппетита. Телефон продолжал непрерывно звонить, но я не позволяла включать автоответчик даже на ночь, потому что не переставала надеяться, что Аддину или Шахире как-нибудь удастся связаться с нами. Я понимала, что, бросаясь к телефону на каждый звонок, раздражаю Яна, но ничего не могла с собой поделать. Перед тем как снять трубку, я каждый раз произносила короткую молитву, чтобы услышать голос детей или хотя бы какие-то новости о них. У меня развилась почти наркотическая зависимость от телефонного аппарата, и почему-то я была уверена, что, если трубку снимет кто-нибудь другой, дети не станут говорить.

Ян переживал за детей и ненавидел Бахрина, наверное, не меньше, чем я, но я не находила в себе сил утешать его. Более того, мне постоянно приходилось бороться с желанием упрекнуть: «Вот видишь? Ведь я говорила тебе!» Конечно, я понимала, что от этих горьких слов никому не будет пользы. Мой муж и без того знал, что Бахрин предал его. Еще за два дня до похищения Ян пытался протянуть тому оливковую ветвь, сочувствовал его положению отца, разлученного с детьми, и предлагал свою помощь, для того чтобы наладить с ними контакт. Он даже предложил Бахрину в следующий раз пожить у нас, считая, что так ему будет легче найти общий язык с сыном и дочерью. Бахрин жаловался Яну на наложенные мною ограничения, якобы мешающие его свиданиям с детьми, и, вероятно, надеялся переманить его в свою команду женоненавистников. Помню, после того разговора я предупредила Яна, что мой бывший муж – весьма искусный манипулятор и ему нельзя доверять ни на минуту. Теперь Ян знал, что я была права.

Я жалела, что не могу остановить время до тех пор, пока Аддин и Шах не вернутся домой, и ненавидела закаты – они означали, что еще один день прошел без всяких известий от них и завтра весь этот ад начнется сначала.

В полночь я стояла у окна гостиной и не отрываясь смотрела на черный силуэт города. Меня душили отчаяние и бешенство. Мне одновременно хотелось забиться куда-нибудь в угол, свернуться в комок и умереть или, выскочив на улицу, начать крушить стекла. Я никак не могла смириться с неожиданным открытием, что Федеральная полиция Австралийского Союза представляет собой сборище разгильдяев и непрофессионалов. В середине дня мне позвонила констебль Педерсон и сообщила, что служащие отеля упаковали вещи Аддина и Шахиры и теперь я могу забрать их. Я не нашла в себе силы сделать это – мне казалось, что, забирая вещи, я окончательно закрываю какую-то главу и уже никогда не смогу открыть ее, поэтому я попросила своего друга Тима Уотсона-Мунро заехать в отель.

Тим приехал к нам в одиннадцать вечера и привез четыре пластиковых мешка для мусора, в которые были упакованы все оставшиеся в номере вещи. Я плакала все время, пока доставала и разбирала одежду и игрушки – все, что осталось мне от моих детей. Когда я сквозь слезы смотрела на эти разложенные по полу вещи, меня вдруг больно ужалила мысль, что Бахрин специально избавился от всего, что могло бы напомнить детям о доме – от всей их одежды, включая белье, носки и даже обувь. Только теперь я поняла, почему он не взял с собой Белянку и другие детские сокровища. Он хотел перечеркнуть всю ту жизнь, что была у Аддина и Шах до того, как он их похитил. Он собирался перекроить и их души, изменить характеры, сделать из них других людей, а вернее, глиняных кукол без мыслей и чувств. Аддин и Шахира принадлежали ему, были его собственностью, вещами, которые он когда-то потерял, но теперь вернул себе.

Роясь в рюкзачке Аддина, я обнаружила, что мальчик подозревал что-то неладное и, похоже, догадывался о намерениях своего отца. Под прорванной подкладкой я нашла срезанные ярлычки и чеки из магазина, где Бахрин покупал новую детскую одежду. В распечатанных на компьютере чеках имелось подробное описание каждой вещи, а значит, теперь мы могли точно сказать, во что одеты разыскиваемые дети. Я очень гордилась Аддином в эту минуту. У него хватило сообразительности и смелости, для того чтобы оставить нам ключ к поискам.

Чуть позже, развернув смятые грязные носки Аддина, я обнаружила прилипший к трикотажу рыжий волос и сразу же вспомнила о высоком рыжеволосом человеке, которого видел один из свидетелей. Значит, этот мужчина заходил в их номер в отеле. Кроме того, на блестящих обложках нескольких книг я нашла большие отпечатки пальцев взрослого человека. Отпечатки имелись даже на обрывке оберточной бумаги, тоже упакованном в один из мешков. Все это должна была найти не я, а полицейские, обыскивавшие номер. Я не могла поверить в такую непростительную небрежность, и мне страшно было подумать, сколько еще доказательств выбросила уборщица отеля.

Я немедленно позвонила в офис Федеральной полиции и сообщила им о своих находках. Они смущенно признали, что обыск номера был проведен не особенно тщательно, и сказали, что завтра ко мне заедет их сотрудник и заберет все найденные доказательства, а пока меня попросили проявить осторожность и случайно не уничтожить следы. Я заверила их, что упаковала все подозрительные предметы в отдельные пластиковые пакеты и старалась как можно меньше к ним притрагиваться. Я не удержалась от искушения добавить, что узнала обо всех этих тонкостях из детективного романа, и полюбопытствовала, не по нему ли и они обучались в полицейской академии. Надеюсь, дежурный офицер оценил мой сарказм.

Около трех часов ночи мне пришло в голову, что не мешало бы поспать, но, похоже, я совсем забыла, как это делается.

17 июля 1992 года. Пятница

В конце концов я все-таки заснула на пару часов, но потом пожалела об этом. Все два часа мне снились непрерывные кошмары. Я слышала испуганные голоса Аддина и Шахиры, но не могла прийти им на помощь. Во сне я была слепой и даже не видела их, а только слышала, как они снова и снова зовут меня на помощь. Я проснулась в слезах от звука собственного голоса, выкрикивающего их имена.

Утро пятницы ничем не отличалось от предыдущих: телефон, начавший звонить в пять часов, интервью, камеры, рвота и диарея. В перерыве между интервью я просмотрела заголовки утренних газет: «ОДНОКЛАССНИКИ ДЕТЕЙ РАЗДЕЛЯЮТ ГОРЕ СЕМЬИ ГИЛЛЕСПИ», «ПРИНЦ ПРЯЧЕТСЯ В АВСТРАЛИИ», «ДОМОЙ ВЕРНУЛИСЬ ИГРУШКИ, НО НЕ ДЕТИ».

Родители товарищей Аддина и Шах как могли выражали нам свое сочувствие и старались помочь. Они начали приносить в наш дом кастрюли с супом и готовую еду, которую оставалось только разогреть. Я чувствовала к ним искреннюю благодарность, потому что сама была не в состоянии готовить, а массу людей, обитавших в нашем доме, требовалось чем-то кормить. Одноклассники детей оставляли на нашем крыльце букетики и маленькие картинки и записочки, написанные неуклюжим детским прочерком, со смешными ошибками. Глядя на эти каракули, я думала о том, что мои Аддин и Шах совсем еще маленькие, а значит, доверчивые и беспомощные. Как они станут жить, если рядом не будет тех, кто их любит?

Раньше я и не представляла себе, сколько друзей у моих детей и как они все к ним привязаны. Любовь и тревога сквозили во всех получаемых нами письмах. Я аккуратно складывала их в ящик стола, думая о том времени, когда Аддин и Шахира прочтут эти строки, полные сочувствия, и поймут, сколько людей переживало за них. Я очень старалась думать о чем-то хорошем и забывать о плохом, но мне это редко удавалось.

Безжалостная и напыщенная статья, появившаяся в газете «Эйдж», не улучшила моего настроения. Коротко говоря, суть ее сводилась к тому, что двумя маленькими австралийцами вполне можно пожертвовать ради процветания международной торговли и прибыли, получаемой от экспорта. Наверное, журналист, пока писал ее, представлял себе, как детей распиливают на куски или – еще проще! – лишают австралийского гражданства. Для роста экспорта все средства хороши.

Мне позвонил чиновник из Министерства иностранных дел, но не сообщил ничего нового или важного. Он вежливо выразил сочувствие и дал понять, что они ожидают худшего. Представители Федеральной полиции продолжали уверять, что дети не покидали Австралии, и я уже не понимала, кому мне верить и на что надеяться, но все-таки решила бороться до конца.

Я по-прежнему ничего не ела, а если что-то и попадало мне в желудок, то надолго там не задерживалось. Друзья засыпали меня шоколадками «Кэдбери», потому что прошел слух, будто это единственное, от чего меня не тошнит. В глубине души я мечтала, чтобы они оставили меня в покое. Мне казалось невозможным жевать и глотать что-то, пока я не знаю, что с моими детьми.

Макл не оставляла меня ни на минуту и ходила за мной по пятам из комнаты в комнату. Собаки умеют успокаивать одним своим присутствием, и сама она, кажется, тосковала меньше, когда сидела рядом со мной.

Больше всего меня терзала мысль, что я сама виновата во всем случившемся. Я не могла простить себе того, что, вопреки собственной интуиции, поверила другим людям и позволила им уговорить себя. Я обещала Аддину и Шахире, что все будет хорошо и что Бахрин никогда не заберет их у меня. Теперь я знала, что солгала своим детям.

Я продолжала верить, что только постоянное внимание и давление со стороны прессы и телевидения помогут обнаружить место, где Бахрин скрывает детей, при условии, конечно, что они все еще остаются в Австралии. Журналисты пока не теряли к нам интереса, но требовали новой информации и свежих фактов – через неделю интерес публики к нашей трагедии начал немного остывать. Они неоднократно просили моего разрешения сфотографировать комнаты Аддина и Шахиры, но я категорически отказывалась: жизнь моих детей и так оказалась на виду у всего света, и мне не хотелось без крайней необходимости позволять чужим людям копаться в их личных вещах. В самый разгар ажиотажа в массмедиа несколько женских журналов настойчиво выразили желание написать о нашей семье, но меня не заинтересовали их предложения. Дети, надеялась я, уже будут дома к тому времени, когда выйдет номер со статьей, а значит, журналы не могут помочь мне в поисках. Нас интересовала только оперативная информация, предоставляемая телевидением, радио или ежедневной прессой.

В ту пятницу я неохотно согласилась сказать несколько слов для вечерней телевизионной программы о событиях недели. Фургон с оборудованием для внестудийного вещания и спутниковой трансляционной тарелкой подъехал к нашему дому как раз в тот момент, когда я закончила восьмой за этот день поход в туалет. Мне уже не в первый раз пришла в голову мысль, что проще будет вообще ничего не есть и таким образом избавиться хотя бы от одной из своих телесных проблем. Я была так измотана морально и физически и чувствовала себя так плохо, что боялась не дотянуть до конца съемки.

Мы заранее договорились с продюсером, что сначала мне дадут прослушать записанное ранее через спутник интервью с дядей Бахрина, Тенку Ибрагимом. Кроме того, ведущий программы пообещал, что не будет стараться столкнуть меня лбом с бывшим родственником, а просто позволит прокомментировать некоторые его высказывания. На деле же никакого предварительно записанного интервью не оказалось, и я неожиданно стала участницей прямого трехстороннего телемоста между мной, ведущим и дядей Ибрагимом. К концу записи я была вне себя от горя и ярости: прежде всего мне пришлось выслушать циничные и варварские рассуждения Тенку Ибрагима о женском обрезании. Он спокойно заявил, что, если отец привезет Шахиру в Малайзию, она, разумеется, будет подвергнута этой операции. «А в чем проблема? – осведомился он. – Обрезание делают миллионам девочек. Это совсем простая процедура. Незачем поднимать вокруг этого столько шума».

Эта операция, во время которой у маленьких девочек отрезают клитор, во всех цивилизованных странах считается преднамеренным членовредительством и грубейшим нарушением человеческих прав. Услышав, что это собираются сделать и с моей маленькой дочерью, я потеряла остатки самообладания. Несколько минут я рыдала на плече у Яна и только потом сообразила, что Тенку Ибрагим отлично слышит меня, потому что, вопреки обещанию продюсера, все еще остается на линии. Телевизионные дельцы добились своего: драматичная сцена и мои рыдания, несомненно, повысили рейтинг программы. Вряд ли они даже задумались о том, что при этом подвергали опасности детей и мои отношения с королевской семьей.

Немного легче мне становилось только после бесед с Тимом. Он взял за правило заглядывать к нам пару раз в день, чтобы проверить, не может ли чем-нибудь помочь. С Яном в это время мы разговаривали очень мало и только об Аддине и Шах. Мы инстинктивно старались держаться подальше друг от друга, как будто боялись, что, если две отдельные беды столкнутся, произойдет взрыв. Ночью, лежа рядом друг с другом, мы тоже молчали, зная, что каждое слово может причинить боль. Только друзья помогали нам держаться. Мне до сих пор стыдно, что тогда я не находила в себе сил даже на то, чтобы благодарно улыбнуться в ответ.

18 июля 1992 года. Суббота

Девять дней прошло с тех пор, как я последний раз обнимала своих детей, а мы по-прежнему ничего не знали о них. Газеты все еще пестрели заголовками: «РАССКАЗЫВАЕТ МАТЬ ПОХИЩЕННЫХ ДЕТЕЙ», «ДЕТИ ГИЛЛЕСПИ УКРАДЕНЫ». Один журналист умудрился даже раскопать историю трехлетней давности о моем романе с Джоном Сэвиджем и написать о нем целую статью. Статья вышла неплохой, но я никак не могла понять, какое отношение имеют моя связь с американским актером и тот факт, что мы вместе работали над фильмом, к поискам Аддина и Шах. За несколько дней до появления статьи я с трудом разыскала Джона где-то в Праге и рассказала ему о том, что случилось с его «вомбатами». Он сразу же предложил задействовать свои связи в Америке и организовать необходимую дипломатическую помощь, но я отказалась. Пока у меня не было неопровержимых доказательств, мне не хотелось верить, что детей уже нет в Австралии.

Казалось, время застыло в нашем доме, и, куда бы я ни смотрела, мне все время попадались на глаза приметы прошлой, нормальной жизни, которая, возможно, уже никогда не вернется. Наши велосипеды стояли на своем обычном месте – вдоль стены в прихожей. Я всегда отворачивалась, проходя мимо, – мне слишком больно было смотреть на них. Поедем ли мы когда-нибудь все вместе на еще одну длинную семейную прогулку вдоль реки?

Самые незначительные слова и события теперь выводили меня из себя. Так случилось и когда я заметила, что фотографии Аддина и Шахиры, стоявшие на камине, захватаны руками журналистов. Я пришла в бешенство и решила тут же бежать в магазин и купить для карточек красивые серебряные рамки. Наверное, в глубине души такой акт казался мне символическим – я выполняла свой материнский долг и как могла защищала своих детей. Впервые за семь дней я вышла из дома, и этот короткий поход в магазин оказался невыносимо тяжелым. На улице меня узнавали, показывали пальцем, провожали взглядами и шептались мне вслед. Я совершенно не привыкла к такому вниманию, и оно мне нисколько не льстило. Когда продавщица сжала мою руку и сказала, что молится за нас, я не выдержала, расплакалась и поскорее выскочила из магазина.

В тот же день Джеф Голдштейн, владелец местного видеосалона, пришел к нам с двумя пакетами, полными видеокассет. Он объяснил, что нам, наверное, надо чем-нибудь отвлечься от своей беды. Джеф был прав, но только как можно отвлечься, если чувствуешь, как у тебя из груди вырывают душу?

19 июля 1992 года. Воскресенье

С тех пор как началась эта пытка неизвестностью и страхом, прошла ровно неделя, показавшаяся мне вечностью. Кошмары мучили меня наяву и во сне, своими криками я по ночам будила Яна, а потом вскакивала, бежала в туалет, и меня в очередной раз выворачивало наизнанку.

Каждое утро начиналось с того, что я лихорадочно просматривала заголовки газет, надеясь прочитать о каком-нибудь новом следе, ведущем к детям, и проверяя, все ли возможное я сделала накануне. Ян помогал мне сохранить рассудок, и все эти дни его присутствие оставалось единственной постоянной величиной в моей жизни. Он был спасательным плотом, и только благодаря ему я пока держалась на плаву.

Последние дни я начала замечать в прессе признаки того, что королевская семья Малайзии решила объединиться и поддержать Бахрина. В газетах стали появляться заголовки типа: «ПОХИЩЕНИЕ ИЛИ СПАСЕНИЕ? ВОПРОС ВЫБОРА РЕЛИГИИ», и я поняла, что теперь для меня закроются многие источники информации. Статья, вышедшая под этим заголовком, особенно разозлила меня. В ней приводилось высказывание одного из членов королевской семьи, утверждавшего, что я крестила детей в англиканской церкви без ведома их отца. Это было ложью. Бахрин прекрасно знал, что дети ходят в нормальные детские сады и школы, празднуют Рождество и вообще живут как самые обычные австралийцы. Более того, я официально известила его о том, что крестила Аддина и Шах, за девять месяцев до того, как он добровольно передал мне право исключительной опеки над ними. Я никогда не отказывала бывшему мужу в праве участвовать в принятии решений, касающихся детей, но он ни разу не проявил желания воспользоваться им. Если Бахрину не нравилось, как мы с Яном воспитываем детей, ему следовало обратиться в суд, а не похищать их.

Особенно рассердило меня то, что автор статьи, журналистка Ди Уэбстер, ранее использовала все возможные средства для того, чтобы втереться ко мне в доверие. Она заверяла меня, что, находясь в Малайзии, приложит все силы, чтобы узнать что-нибудь о местонахождении детей. Я добровольно снабдила ее всей необходимой информацией, а также проинструктировала по вопросам этикета, чтобы по возможности облегчить общение с членами королевской семьи. Эта журналистка обманула меня самым низким образом. Она забыла о том, что пишет не просто эксклюзивную статью, а статью о двух невинных маленьких детях, чью судьбу Ди Уэбстер с легкостью обменяла на высокий гонорар.

В тот день я записала в своем дневнике: «Я ужасно люблю Аддина и Шах. Ни разу с самого дня их рождения они не разлучались со мной так надолго. Я чувствую себя так, словно у меня ампутировали руку или ногу. Где же сейчас мои дети?»

24 июля 1992 года. Пятница

Несмотря на весь поднятый прессой шум или, может быть, вследствие него, австралийское правительство не спешило предложить нам помощь. Из Канберры даже намекали, что с радостью встретили бы новость о том, что дети уже находятся в Малайзии, а я продолжаю борьбу за них в суде этой страны. Похоже, политиков нимало не беспокоил тот факт, что принц из Малайзии демонстративно и грубо нарушил законы их государства. Надо сказать, подобное отношение правительство премьер-министра Китинга демонстрировало каждый раз, когда между Австралией и Малайзией возникали спорные вопросы, касающиеся прав человека. Суть его сводилась к формуле: «Мир любой ценой и невзирая на жертвы». Сенатор Гарет Эванс, занимавший в то время пост министра иностранных дел, неоднократно заявлял в прессе, что похищение моих детей – это «семейное, частное дело», которое не входит в компетенцию правительства. Мне хотелось задать ему только один вопрос: «Если грубое нарушение федерального закона не входит в компетенцию правительства, тогда зачем такое правительство вообще нужно?»

Когда нежелание властей прийти нам на помощь стало очевидным, моя подруга Микки начала сбор подписей под петицией, призывающей министра иностранных дел принять меры для возвращения Аддина и Шахиры и задержания Бахрина и его сообщников. Тысячи людей подписали это воззвание, а мои друзья-журналисты рассказывали, что подобные кампании проходят и в других штатах Австралии. Число наших сторонников росло как снежный ком. Я надеялась, что столь очевидно выраженное общественное мнение подвигнет чиновников на решительные действия. Без поддержки правительства наша борьба была заранее обречена на провал.

Вторая прошедшая после похищения неделя оказалась намного тяжелее первой. Надежда, что дети все еще находятся в Австралии, таяла с каждым днем. Представители Федеральной полиции по-прежнему заверяли меня, что Бахрин с детьми не пересекал границы страны, но я доверяла им все меньше – особенно после того, как они признались, что не обыскали ни особняк султана в Перте, ни малазийское грузовое судно, вышедшее из Перта несколько дней назад. Для розыска детей не было создано даже специальной группы. Федеральная полиция предпочитала относиться к их похищению как к рядовому семейному недоразумению. Поняв наконец, что надеяться на них не приходится, я решила, что мне остается только поднимать как можно больше шума в прессе.

Кроме того, какое-то шестое чувство подсказало мне, что стоит лично поговорить с владельцем магазина игрушек в Гриффите, на чьи показания больше всего рассчитывала Федеральная полиция. Я понимала, что просто хватаюсь за соломинку, но мне необходимо было самой услышать от него, что он видел моих детей. На деле же разговор с этим человеком привел к окончательному крушению моих надежд. Без конца извиняясь, он признался, что видел в магазине совсем не Бахрина с Аддином и Шах, а недавно поселившегося в их городе отца с двумя детьми, которого на тот момент он еще не знал в лицо. Потом он добавил, что немедленно послал сообщение о своей ошибке в Федеральную полицию, но никакого подтверждения от них не получил; но даже до этого никто из их представителей не встречался с ним, чтобы уточнить его показания, и не предъявлял ему фотографий детей для опознания.

После того как я раскритиковала действия Федеральной полиции в прессе, мне позвонил помощник комиссара Уолтер Уильямс и заверил, что для поиска детей делается все возможное. Я еще раз спросила, задействованы ли силы Береговой охраны, и он еще раз ответил утвердительно. Из нашего разговора нетрудно было понять, что Уолтер Уильямс не испытывает ко мне особой симпатии. Вероятно, он счел нужным обидеться на то, что я совершенно правдиво рассказала журналистам о беспомощности и некомпетентности его ведомства. Но мне было наплевать на чувства помощника комиссара – я твердо знала, что если стану целыми днями улыбаться и сидеть сложа руки, то, вероятно, очень понравлюсь прессе и правительству, но ничем не помогу своим детям. Если их обижает моя критика, пусть, черт возьми, постараются работать получше! А я буду делать все, что могу, для того чтобы защитить Аддина и Шахиру, и никто не заставит меня молчать или бездействовать.

К концу второй недели уже немалое число австралийских журналистов успели съездить в Тренгану и прислать оттуда репортажи. Все они не сомневались, что дети либо вот-вот прибудут в Малайзию, либо их уже прячут здесь. Съемочная группа нашего Десятого канала была даже арестована за то, что подобралась слишком близко к королевской семье; к счастью, через несколько часов всех отпустили. По крайней мере, теперь я могла быть уверена, что благодаря моим друзьям-журналистам узнаю даже самую страшную правду немедленно и из первых рук.

И все-таки я испытала серьезное потрясение, когда уже в двенадцатом часу ночи скрипучий мужской голос сообщил мне по телефону, что Аддина и Шах совершенно определенно находятся в Малайзии. Потом звонивший представился корреспондентом одной из ведущих газет и спросил, как я могу прокомментировать это сообщение. Вместо ответа я разрыдалась. Ян вырвал у меня трубку, чтобы узнать, с кем я говорю, но журналист, не дав ему произнести ни слова, немедленно потребовал рассказать ему всю историю похищения и поисков. Когда Ян отказался и обвинил его в распространении непроверенных слухов, а также в непрофессионализме, потому что ни один настоящий журналист не станет в полночь звонить жертве преступления, для того чтобы выяснить детали истории, которая вот уже две недели подробно освещается на первых страницах всех газет, тот начал оскорблять его и, грязно выругавшись, повесил трубку. На следующий день Ян сообщил о поведении журналиста издателю, и газета принесла нам извинения, но я после этого происшествия поняла, что, хоть и являюсь по-прежнему членом журналистского сообщества, а также жертвой преступления, некоторые мои коллеги поспешили сделать вывод, что, раз я способна так решительно бороться за своих детей, значит, мне не больно. Как же сильно они ошибались! Мне было ужасно больно, так больно, будто у меня вырывали сердце, но все-таки я боролась. Я просто не видела другого выхода.

В те дни, чтобы выжить, я мысленно надевала на себя шоры и, не замечая ничего вокруг, видела только цель впереди. Ян, Джордж и Деб продолжали уговаривать меня поесть и отдохнуть хоть пару часов, но мне казалось, что каждую минуту, потраченную на еду или отдых, я краду у Аддина и Шах. А кроме того, за прошедшие две недели я почти позабыла, что означают эти слова.

43

25 июля 1992 года. Суббота. 23.15

Именно в этот момент я узнала, что моя жизнь кончена. Мне слишком тяжело вспоминать об этих днях, поэтому я просто приведу здесь несколько страниц из своего дневника:

Я не спала уже больше сорока двух часов. Желудок будто стянут тугим узлом, мозг просит о передышке, руки непрерывно трясутся, и сегодня я заметила, что волосы начали выпадать целыми прядями. Господи, я готова душу продать тому, кто вернет мне моих детей! Бледный как смерть Ян несколько минут назад задремал в кресле. Вокруг нас сидят и стоят, устало прислонившись к стене, наши друзья – все они тоже не спали уже более полутора суток, все они боролись за возвращение наших детей. Джон только что уехал и увез с собой едва живых от усталости Надин и Джошуа. Лилиан уехала час назад и вернется завтра утром. А я пока попытаюсь проанализировать, что случилось за последние двадцать четыре часа.

Вчера ночью, в четверть двенадцатого, чиновник Министерства иностранных дел Дэвид Руттер позвонил Лилиан домой, чтобы сказать ей, что «дети в данный момент находятся в Индонезии и направляются в Малайзию». Он наотрез отказался сообщить какие-либо подробности. Лилиан немедленно позвонила Джону и договорилась встретиться с ним у нас дома. Когда около полуночи они вдвоем неожиданно приехали к нам, я поняла, что сейчас услышу плохие новости. Через несколько минут к ним присоединился и Дэвид Абрахам, управляющий юридической фирмы, и одного взгляда на лица этих троих людей мне хватило, для того чтобы окончательно свалиться в бездну отчаяния и бессильного гнева.

Немного позже той же ночью я сама поговорила с Дэвидом Руттером, но он не сказал мне ничего нового и только продолжал как заведенный повторять, что «дети в данный момент находятся в Индонезии и направляются в Малайзию». Я пыталась выяснить, кто именно видел их, на каком из островов и в каком они были состоянии, но мистер Руттер очень холодно отказался отвечать на мои вопросы. Это явное нежелание властей делиться информацией со мной, матерью Аддина и Шахиры, привело меня в такую ярость, что я тут же сообщила Дэвиду Руттеру все, что думаю о нем и его министерстве. Как могу я защитить своих детей, если собственное правительство отказывается предоставить мне необходимые сведения? Дэвид Абрахам забрал у меня трубку и продолжил разговор с чиновником. Тот рассказал ему, что в настоящее время сенатор Гарет Эванс, министр иностранных дел, находится в Маниле, где принимает участие в конференции стран-участниц АСЕАН. Несколько часов назад его проинформировали о ситуации, и он уже разговаривал по этому поводу с господином Али Алатасом, министром иностранных дел Индонезии, а сейчас пытается встретиться с министром иностранных дел Малайзии, тоже присутствующим на конференции.

Услышав об этом, я вырвала трубку у Дэвида Абрахама и очень решительно заявила Руттеру, что ни при каких условиях сенатор Эванс не должен соглашаться, если правительство Малайзии попытается навязать ему какую-нибудь сделку: например, отдать одного ребенка в обмен на обещание не препятствовать выезду другого. Хорошо зная Бахрина и то, насколько сын для него важнее, чем дочь, я не сомневалась, что в крайнем случае он попытается выдвинуть такие условия. «Не смейте ни на что соглашаться, не спросив у меня! Не смейте! – кричала я в трубку. – Ради бога, скажите мне, где мои дети!»

Когда разговор был закончен, мы несколько минут молчали, ошеломленно глядя друг на друга и пытаясь понять, что нам теперь предстоит. Случилось то, что ни в коем случае не должно было случиться – детей увезли из Австралии, несмотря на то что Федеральная полиция так упорно заверяла меня в обратном.

Ясно, что в первую очередь нам надо добиваться, чтобы индонезийский суд вынес постановление, запрещающее Бахрину покидать страну, но для этого необходимо знать, где именно он находится: Индонезия располагается на сотнях островов. Без содействия нашего правительства найти их будет так же трудно, как иголку в стоге сена. Судя по всему, в Министерстве иностранных дел знают гораздо больше, чем сообщают нам, и я совершенно не могу понять, почему они так упорно не желают нам помочь. Разве главная обязанность государства – это не защита его граждан? Я горжусь тем, что могу назвать себя австралийкой, но ведь патриотизм – это не только возможность демонстрировать паспорт с гербом своей страны. Патриотизм – это уверенность, что государство сделает все возможное для того, чтобы защитить своих граждан, особенно если эти граждане – беспомощные дети. А сейчас мне кажется, что моих детей просто продают в рабство в обмен на подпись на торговом договоре.

Остаток ночи прошел в бесконечных телефонных переговорах. В начале второго к нам приехал Роб Гелл с еще одним мобильным телефоном, и мы тотчас же начали звонить во все концы Австралии, надеясь найти какие-нибудь способы надавить на правительство и заставить его поделиться с нами необходимой информацией. Мы с Яном будили политиков, профсоюзных деятелей, дипломатов и журналистов, Лилиан и Джон набрасывали черновики юридических документов, а Джордж и Дебби снабжали их именами и фактами.

Я разыскала Малколма Фрэйзера, бывшего премьер-министра Австралии, в его загородном доме. Несмотря на то что мой звонок поднял его с постели, он внимательно выслушал меня и пообещал, что нажмет на все рычаги и постарается раздобыть для меня нужные сведения. Потом нам удалось дозвониться бывшему министру иностранных дел, и тот сказал, что не одобряет позицию правительства по данному вопросу и тоже сделает все, чтобы нам помочь. Я рассказала о сложившейся ситуации известному профсоюзному лидеру Джону Хафпенни, и он, как и остальные, проявил сочувствие и обещал нам свою помощь. Лидера сенатской оппозиции и министра иностранных дел теневого кабинета мы нашли в его собственном доме в Аделаиде, на юге Австралии, и он сказал, что поговорит с несколькими знающими людьми и потом перезвонит нам. Ни один из деятелей лейбористского правительства, с которыми мне удалось связаться, не выразил желания помочь, возможно, потому, что я слишком откровенно высказывалась о нерасторопности и равнодушии властей. Брайан Бурдекин, уполномоченный представитель ООН по правам человека, сказал, что пока не знает, чем сможет помочь в нашей ситуации, но займется этим вопросом немедленно. Уже под утро мы с Яном позвонили домой руководителям службы новостей Десятого и Седьмого телеканалов Нейлу Миллеру и Дэвиду Бродбенту. Может, хотя бы давление прессы заставит правительство шевелиться.

Звонки, звонки и снова звонки. Я не собираюсь сдаваться. Я буду звонить, умолять, просить, требовать, клянчить и шантажировать до тех пор, пока не добьюсь того, что мне необходимо для спасения Шах и Аддина. Интересно, чего ожидает лейбористское правительство? Что я забьюсь в угол и поспешу признать свое поражение? Аддин и Шахира – мои дети, вся моя жизнь. Я люблю их гораздо больше, чем себя. Я не успокоюсь, пока не заставлю власти признать, что член королевской семьи из соседнего государства похитил двух маленьких граждан Австралии, грубо нарушив австралийские законы и наплевав на постановление австралийского суда. Я привыкла считать, что главная обязанность членов правительства – защищать своих граждан и заботиться о соблюдении законов. Сенатор Гарет Эванс еще не знает, что его ждет. Он сто раз пожалеет о том, что связался с матерью, детям которой угрожает опасность.

В одной из сегодняшних газет появился комментарий известного аналитика и специалиста по Юго-Восточной Азии: «Эта проблема может быть решена только путем дипломатических переговоров между двумя правительствами. Но, даже если малазийское правительство придет к соглашению с австралийским, его решение не будет обязательным для королевской семьи, потому что, согласно конституции, в Малайзии члены правящей династии стоят над гражданским законом». Другая газета процитировала ресторанную певичку Элми, заявившую: «Надеюсь, Жаклин скоро забеременеет от своего нового мужа и у нее родятся новые дети», – весьма выразительная иллюстрация того, что эта женщина понимает в узах, связывающих мать и ребенка. Не говоря уже о том, что из-за эндометриоза и миомы я, возможно, уже никогда не смогу иметь детей. Да и в любом случае ребенок – это не предмет обстановки, который можно легко сменить, если старый пришел в негодность, а совершенно особенное, живое, дышащее человеческое существо.

В середине дня в нашем доме состоялась большая пресс-конференция для всех средств массовой информации. Микрофоны, непрерывные вспышки, вопросы, вопросы, вопросы… Слава богу, что у нас есть друзья. В них вся моя сила. Рик Уиллис делает все, чтобы хоть немного облегчить нам жизнь. Он взял на себя подготовку нашей еженедельной радиопрограммы, чтобы мы могли все свое время посвящать только поискам детей. Не знаю, как я смогу отблагодарить его.

Факсом отправила письмо в Комитет ООН по правам ребенка. Надеюсь, они не задержатся с ответом.

Сейчас самое главное – не дать Бахрину переправиться из Индонезии в Малайзию. Это наш последний шанс спасти детей. Эти две страны находятся так близко друг к другу, что все зависит только от быстроты наших действий. Как только Аддин и Шахира окажутся в Малайзии, наши шансы вернуть их в Австралию составят от силы один процент. Я разложила на полу все школьные атласы и карты Скай. Не знаю, какая от этого польза. Смотрю на изображения Индонезии и Малайзии и при помощи телепатии пытаюсь определить, где мои дети. На карте расстояние между этими странами не больше двух сантиметров – пара сотен миль, для самолета совсем ерунда.

Несколько часов подряд я звонила в Индонезию, чтобы найти юриста, который станет представлять там наши интересы. В конце концов через друга друзей моей кузины мне удалось связаться с ведущим адвокатом, занимающимся там семейным правом. Он немедленно согласился взяться за наше дело, но сказал, что не сможет подать заявление в суд, пока не будет знать, где именно в Индонезии находятся Бахрин и дети. Даже названия острова – Бали, Ява, Суматра, Сулавеси или одного из сотни других – было бы достаточно для начала. Он добавил, что не понимает, как может австралийское правительство с таким равнодушием относиться к делу, касающемуся двух маленьких детей. Мы договорились, что он будет ждать дальнейших инструкций, а я тем временем стану переворачивать землю, чтобы добыть нужную информацию.

Лучшие друзья Аддина, Марк и Джек, сегодня обходили с петицией все крупные торговые центры и супермаркеты. Они принесли нам сотни подписей. Мальчики твердо решили сделать что-нибудь для Аддина и Шахиры. Они тоже не могут понять отношения правительства и очень сердятся. Гай, бывшая жена Яна и мать Тайсона и Дрю, вместе со всей своей семьей тоже собирает подписи в защиту моих детей. Я очень благодарна ей за эту помощь. Сегодня мне рассказали, что факсы в офисах сенатора Эванса в Канберре и Мельбурне забиты тысячами посланий от людей, требующих возвращения Аддина и Шах. Это хорошо.

Ник и Бен Макартуры заявили, что вместе с Джеком и Марком хотят рассказать журналистам о своих друзьях Аддине и Шах. Я сказала, что подумаю, но на самом деле это должны решать их родители.

Наш дом весь день находится точно под осадой. Журналисты чувствуют, что наступил критический момент, и звонят нам каждую минуту. Некоторые из них стали нам настоящими друзьями и теперь следят за ходом дела, даже если не пишут о нем.

Господи, да неужели никто не скажет мне, где мои дети?!

Ян говорит, что мне надо немного поспать, а я не знаю, как заснуть и вообще смогу ли я заснуть хоть когда-нибудь.

Спокойной ночи, мои дорогие, мои любимые малыши. Хороших вам снов. Храни вас Господь. Мама очень любит вас. Будьте храбрыми, и вы обязательно вернетесь домой.

26 июля 1992 года. Воскресенье

Я пытаюсь представить, о чем сейчас думает Аддин. Я хорошо его знаю – знаю, что он осторожен и предусмотрителен, не любит рисковать и никогда не начинает дела, если не уверен в успехе. Я немало сил потратила на то, чтобы мой сын стал уверенным в себе и мужественным человеком, и сейчас не сомневаюсь, что он пытается найти способ убежать, но не станет ничего предпринимать, если не будет уверен, что сможет увести с собой и Шах. Он ни за что не станет подвергать сестру опасности, в этом я уверена. Он будет смотреть, слушать и выжидать удачный момент. Я словно слышу его голос, спрашивающий у меня, что делать. Если бы только я могла ответить ему.

Сегодня я встала очень рано, сразу же по привычке побежала в ванную, и там меня долго тошнило. Сердце колотится так, что мне кажется, оно вот-вот выскочит из груди. Я очень беспокоюсь за здоровье детей. Они оба плохо переносят сильную жару. Наверное, в индонезийском влажном и жарком климате простуда на губе Шах воспалится еще сильнее. Когда же кто-нибудь точно скажет мне, где мои дети? Друзья тоже начали приходить рано утром. Мое нервное состояние передалось и им. Все знают, что сегодня решается судьба Аддина и Шах. Мне надо только знать точное место, и тогда наш адвокат в Индонезии немедленно начнет действовать.

Наш дом стал похож на военный штаб: карты, справочники, телефоны и непрерывная деятельность. Наверное, это и есть военный штаб, потому что отсюда мы ведем нашу войну.

«Санди эйдж» сегодня вышла с заголовком: «ЗАЯВЛЕНИЕ СУДЬИ: КАНБЕРРА ОБЯЗАНА ЗАЩИЩАТЬ ПРАВА ЮНЫХ АВСТРАЛИЙСКИХ ГРАЖДАН». Дальше в статье говорится: «Председательствующий судья Семейного суда Австралии его честь Алистер Николсон призвал федеральное правительство проявлять б́ольшую активность в деле о незаконном вывозе детей за границу. Судья Николсон подчеркнул, что, согласно австралийскому законодательству, государство обязано защищать права детей, даже если они окажутся за пределами страны. В таком случае сотрудники австралийского посольства должны принимать все возможные меры для того, чтобы разыскать и вернуть на родину похищенных детей. „В конце концов, именно для этого и существуют дипломатические представительства, – добавил судья. – Защита своих граждан – это их основная задача“».

Неужели даже к этим словам не прислушаются политики? Ради Шах и Аддина надеюсь, что это не так.

* * *

30 июля 1992 года. Четверг

Самое страшное случилось: Шах и Аддин в Малайзии. Несколько последних дней я была так раздавлена горем, что не могла ни писать, ни думать. Мне казалось, что тупым ножом меня режут на куски. И сейчас в середине груди у меня, вместо души, пустота – такая зияющая и безнадежная, что, наверное, уже никогда я не стану прежней. Господи, что же будет со всеми нами?

Первое предупреждение о катастрофе мы получили от Министерства иностранных дел около часу дня. Из нашего посольства в Куала-Лумпуре им сообщили, что Бахрин уже в Малайзии и на четыре часа по мельбурнскому времени назначил большую пресс-конференцию в одном из главных отелей города.

Все невыносимо долгие три часа, последовавшие за этим звонком, я из последних сил старалась сохранять самообладание и боролась с истерикой, подступающей к самому горлу. Я срывалась на окружающих, бросала друзьям и близким незаслуженные ими горькие упреки и одним взглядом заставляла замолчать тех, кто пытался меня успокоить. Меня трясло и тошнило, а я ходила и ходила по комнате, пока Ян не заставил меня сесть. В голове металось множество вопросов. Понимают ли дети, что происходит? Как объяснил им все Бахрин? Напуганы ли они? Как они спят? Что едят? Прошла ли простуда на губе у Шах? Позволят ли детям быть вместе, или их разделили? А главное, как без помощи правительства мы добьемся их возвращения?

В 16.30 журналисты подтвердили, что дети находятся в Куала-Лумпуре. На пресс-конференции Бахрин объявил, что похитил их во имя Аллаха. С этого момента жизнь потеряла для меня всякую ценность.

После официального подтверждения ужасной новости началась агония. Я плохо помню те несколько часов. От защищавшей меня все эти двадцать дней брони за несколько секунд не осталось и следа: я падала, тонула, умирала и все-таки продолжала жить. Слезы душили меня, и, когда стало ясно, что сама я не успокоюсь, кто-то вызвал доктора Майкла Джонса, моего врача. Я ослепла на левый глаз, и он, казалось, вот-вот выскочит из глазницы, а голова болела так, словно хотела разлететься на куски. Меня уложили в постель, но истерика не прекращалась. Я слышала какие-то крики – страшные, будто звериные, полные муки и первобытной боли; потом мне сказали, что это кричала я. Майкл сделал мне укол петидина, но я не почувствовала никакой разницы. Мою боль не мог облегчить ни один наркотик. Помню, как позже кто-то с трудом дотащил меня до туалета. К этому моменту я уже ничего не видела, но услышала, как вдруг смолк гул голосов, когда я зашла в гостиную. Я спросила, в чем дело, и мне объяснили, что дом полон представителями прессы и юристами. Чей-то голос прошептал мне в ухо, что мне не обязательно разговаривать с ними – все понимают, в каком я состоянии. Кажется, в конце концов я все-таки потеряла сознание. Не помню, да это меня и не интересует. Меня не интересует ничто и никто, кроме Шах и Аддина.

31 июля 1992 года. Пятница

Ян настоял на том, чтобы я несколько дней оставалась в постели, его поддержали все наши друзья, а у меня не было сил спорить: голова продолжала невыносимо болеть, и на какое-то время я совершенно ослепла. Но уже в пятницу 31 июля я снова встала и начала бороться. Сначала мне было страшно: я отвыкла от борьбы и боялась того, что мне предстоит, боялась вопросов, которые станут задавать журналисты. Целую неделю Ян, Лилиан, Джон и Дэвид Абрахам принимали весь огонь на себя, но сегодня мне самой предстояло вернуться в строй. На вечер была назначена пресс-конференция для представителей всех средств массовой информации, на которой планировалось обсудить юридические проблемы, а также действия правительства в сложившейся ситуации.

Кроме того, мне предстояло дать эксклюзивное интервью корреспонденту самого популярного в Австралии журнала и впервые рассказать широкой публике о подробностях моей жизни в Тренгану, что тоже заставляло меня сильно нервничать. Раньше я не считала нужным сотрудничать с журналами, но сейчас мне пришлось пойти на это по двум причинам: во-первых, я надеялась таким образом оказать дополнительное давление на правительство, а во-вторых, нам очень нужны были деньги на все возрастающие юридические расходы. Журнал не заплатит мне за интервью ни цента, но зато сделает взнос в «Фонд спасения детей Гиллеспи», недавно основанный нашими друзьями, в число которых входили бывший глава правительства штата Виктория сэр Руперт Хамер, Брайан Голдсмит, Брюс Макменамин и Роджер Эванс. Средства фонда будут расходоваться на покрытия наших юридических издержек и, возможно, на судебные расходы, если нам придется вести процесс в суде Малайзии. Все неизрасходованные суммы будут либо возвращены жертвователям, либо, если взнос был сделан анонимно, переданы в фонд ЮНИСЕФ «Помогите детям».

Ничего этого не понадобилось бы, если бы федеральное правительство проявило больше активности и желания помочь. Сенатор Гарет Эванс отказался встретиться или хотя бы поговорить со мной, продолжая утверждать, что похищение моих детей является «семейным и частным делом». Он отозвался об этом происшествии как о «весьма прискорбном». Мне очень хочется знать, какие эпитеты он употребил, если бы на месте Аддина и Шахиры оказались его собственные дети.

В предыдущий понедельник команда наших юристов, состоящая из Лилиан, Джона и Дэвида Абрахама, летала в Канберру, чтобы обсудить финансовую помощь, предложенную правительством, о чем сенатор Эванс, разумеется, поспешил сообщить прессе. В комнате, предназначенной для заседаний, вокруг круглого стола сидели десять чиновников, представлявших Министерство иностранных дел и Генеральную прокуратуру. Ни один из министров не счел нужным явиться на эту встречу. Сначала чиновники готовы были выделить на помощь нашей семье тысячу долларов (примерно четыреста фунтов), но после трех с половиной часов препирательств и бюрократических уверток расщедрились на две с половиной тысячи (то есть на тысячу фунтов). Эта сумма не покрывала даже стоимости билетов, купленных нашими юристами для этой похожей на фарс поездки в Канберру, не говоря уж о расходах на тяжбу с королевской семьей Тренгану. Поэтому «щедрое» предложение правительства было отвергнуто с презрением, которого оно и заслуживало.

В газетах в последние дни появлялись такие заголовки: «НАДЕЖДЫ БОЛЬШЕ НЕТ. СЕМЬЯ ГИЛЛЕСПИ В ТРАУРЕ», «ОТЕЦ БЛАГОДАРИТ АЛЛАХА ЗА СПАСЕНИЕ ДЕТЕЙ», «ПРОТЕСТЫ ПРОТИВ ПОХИЩЕНИЯ», «ДЕТИ В МАЛАЙЗИИ», «ПРИНЦ НАРУШАЕТ ЗАКОНЫ, ЧТОБЫ ВЕРНУТЬ ДЕТЕЙ», «СЛАВА АЛЛАХУ», «С РОДИНЫ НА РОДИНУ», «БОРЬБА ЗА ДЕТЕЙ – ПРОБНЫЙ КАМЕНЬ ДЛЯ АВСТРАЛИЙСКОГО ПРАВОСУДИЯ», «ФОТОГРАФИЯ, РАЗБИВШАЯ МАТЕРИНСКОЕ СЕРДЦЕ», «ДЕТИ НЕ УКРАДЕНЫ, А ПРОСТО ВЕРНУЛИСЬ ДОМОЙ, – ЗАЯВЛЯЕТ ПРИНЦ», МАТЬ НЕ ДОЛЖНА ОСТАВЛЯТЬ НАДЕЖДУ, УТВЕРЖДАЕТ СУДЬЯ», «МУСУЛЬМАНЕ ОБВИНЯЮТ ПРЕССУ В ПРЕДВЗЯТОСТИ», «НАРУШЕНЫ ПРАВА ДЕТЕЙ, – ГОВОРИТ АДВОКАТ», «БЕГСТВО ЧЕРЕЗ МОРЕ». Кроме газет похищение моих детей обсуждалось в открытых дебатах на телевидении, в интерактивных радиошоу, а кроме того, мы получали массу писем, не помещавшихся в наш почтовый ящик. Люди писали, чтобы выразить мне любовь, сочувствие и поддержку, и я бесконечно благодарна им за это. Мне очень хотелось лично ответить всем этим добрым людям, но я не знала, когда буду в состоянии сделать это.

Правда, с другой стороны, мысль о том, что наша частная жизнь отныне стала общественным достоянием, а наше личное горе обсуждается и оценивается в заводских цехах, в офисах, на улицах и в светских гостиных, стала для меня источником постоянных мучений. Публичность оказалась обоюдоострым мечом: с одной стороны, для спасения детей мне необходима была поддержка моих сограждан, но с другой – меня не могло не раздражать то, что они в какой-то степени стали считать нас своей собственностью. Разумеется, среди всего этого шума не могли не проснуться и уродливые расовые предрассудки. Ведущий одной из сиднейских радиостанций прямо в эфире назвал меня «косоглазой плаксой» и заявил, что меня следует выслать туда, где мое место. Нашлись и другие австралийцы, которые радостно подхватили подобное мнение. Думаю, я сама виновата в том, что оказалась не готовой к этому. Я была слишком наивна и, даже глядя в зеркало, забывала о том, что некоторые невежественные люди судят о человеке только по его внешности. Зато ведущие радиостанций «3 АВ» Маргарет Флетчер и «Радио Аделаиды» Мюррей Николь оказались настоящими друзьями и немедленно встали на мою защиту и заодно помогли мне, нещадно критикуя правительство.

Один журналист вознамерился написать статью о моей национальности и происхождении, и я сообщила ему, что мои предки живут в Австралии с 1801 года и что они входили в число первых исследователей и государственных деятелей нашей страны. Честно говоря, намеки на то, что в Австралии я иностранка, больно ранили меня. Неужели Аддин и Шахира представляют собой меньшую ценность, потому что появились на свет в результате межнационального брака? Покажите мне человека, который это скажет, и я сама выцарапаю ему глаза. Как смеет кто-то оценивать моих детей по составу их крови?!