Как я была принцессой

Пятое июля 1992 года пришлось на воскресенье. В этот солнечный день все друзья и родственники пришли к нам, чтобы поздравить меня с днем рождения. Праздник продолжался до вечера, все смеялись и много шутили, а целая толпа возбужденных и сияющих детей носилась по дому и саду, играя в прятки. В этот день я снова почувствовала себя счастливой и твердо знала, что впереди меня ждет еще много таких дней, что у меня есть дети и друзья, успешная карьера, любящий муж и надежда, что рано или поздно родится новый ребенок и еще теснее свяжет нас друг с другом. Мою радость немного омрачало только то, что на следующий день должен был приехать Бахрин и забрать Аддина и Шах с собой в отель.

В понедельник утро началось с дождя и нытья детей, заявивших, что они совсем не хотят ехать со своим отцом в отель, а хотят вместе со Скай отправиться на ферму к родителям Яна и там провести все каникулы. Ян прочитал Аддину целую лекцию о том, как следует относиться к отцу, и запретил ему писать фломастером на ноге свой телефонный номер, что Аддин проделывал уже несколько лет подряд. Ян объяснил, что в этом совершенно нет необходимости, потому что детям не грозит никакая опасность, и им следует радоваться возможности повидаться с отцом и получше узнать его. Судя по лицу Аддина, он сильно сомневался в справедливости этих советов.

Отец приехал за ними сразу после полудня и опять поразил меня непривычной любезностью и добродушием. Он вежливо отказался от предложения Яна выпить чашку кофе и попросил разрешения воспользоваться телефоном, для того чтобы вызвать такси. Пока он набирал номер и разговаривал, Шах опять начала ныть, что не хочет ехать с абахом, а Аддин громко вторил ей. Бахрин стоял в дверях кухни, повернувшись к нам спиной, но я видела, как напряглась его шея и побелели костяшки пальцев, сжимающих телефонную трубку. Тогда я решила, что это вызвано поведением нашей собаки Макл, которая ранее приветствовала появление Бахрина громким сердитым лаем, а сейчас недоверчиво обнюхивала его ноги. Мой бывший муж терпеть не мог и боялся собак и в их присутствии всегда держался очень напряженно, а я с тайным удовольствием наблюдала за этой сценой и надеялась, что Бахрин заметит, с какой любовью и бесстрашием дети тормошат Макл. Для меня это было лишним подтверждением того, что они нормальные и естественные дети, совсем непохожие на своего отца. В жизни нашей семьи все время присутствовали животные – коровы, кролики, собаки, кошки, лошади и кенгуру, – и все дети дружно презирали тех, кто трусил в присутствии их любимцев. Сейчас, оглядываясь на тот день, я думаю, что Макл интуитивно чувствовала все, что случится дальше, и не могу простить себя, что отозвала ее, когда она с явно недружелюбными намерениями потянулась к ширинке Бахрина. Жаль, что я не позволила ей отхватить от него кусок или сразу вцепиться в горло. Вместо этого я приказала собаке лечь в углу, и оттуда она продолжала настороженно и враждебно следить за каждым движением моего бывшего мужа.

Помня о том, что теперь мы с Бахрином друзья, я предложила отвезти его с детьми в город. Я объяснила, что такси придется долго ждать, но не решилась упомянуть другую причину: мне казалось, что так детям будет немного легче смириться с неизбежным переселением в чужую среду. Бахрин пожал моему мужу руку, дети на прощанье расцеловались с Яном, а Шах, как обычно, бросилась ему на шею и громко объявила: «Я люблю тебя, папочка!» И она, и Аддин без всякого энтузиазма относились к перспективе провести со своим отцом целых два дня и, не стесняясь, давали это понять. Шах настояла на том, чтобы сбегать в свою комнату за Белянкой, пушистой игрушечной козочкой, которую Ян подарил ей на наше первое общее Рождество, а потом мы все, то есть Бахрин, Скай, Дрю, Аддин, Шах и я, уселись в наш большой красный внедорожник по прозвищу Арнольд.

В дороге мы с Бахрином общались друг с другом с преувеличенной и немного натянутой вежливостью, а я безуспешно пыталась найти какую-нибудь общую тему для беседы. Я заговорила о детях, их школьных успехах и увлечениях, но их отец не проявил к этому никакого интереса. Тогда, вспомнив, что он архитектор, я указала ему на любопытное здание – прекрасно отреставрированную старую церковь, в которой теперь размещалось успешное рекламное агентство. Реакция Бахрина поразила меня своей неприкрытой враждебностью.

«Это отвратительно, – отрывисто бросил он. – Только мат саллех способны превратить святое место в офис».

Невольно я начала оправдываться и объяснять, что прекрасное здание было почти разрушено и реставраторам едва удалось его спасти, но сразу же поняла всю бесполезность своих аргументов и замолчала на полуслове. Оставшуюся часть пути, к счастью короткую, мы проделали в полном молчании. У дверей отеля я затормозила, и после тысячи поцелуев, объятий и нового потока жалоб дети вслед за отцом выбрались из машины. На прощанье я твердо сказала им, что они должны остаться с отцом на две ночи и вернутся домой только в среду, и напомнила, что мы с Бахрином договорились и теперь перед сном они могут позвонить домой, чтобы пожелать нам спокойной ночи. Услышав об этом, они, казалось, смирились со своей судьбой и понуро пошли в отель следом за отцом, который был для них почти чужим человеком, а я послала им воздушный поцелуй и быстро тронулась с места.

Сначала я услышала громкий лай Макл, потом скрип открывающихся ворот и поняла, что дети вернулись. Еще не успев распахнуть тяжелую входную дверь, я услышала, как на крыльце рыдает Шахира.

– Мамочка, он не разрешил мне забрать домой Белянку, а я без нее не усну, – всхлипнула она, прижимаясь ко мне. Я вопросительно поглядела на Аддина.

– Абах не разрешил нам забрать с собой вещи, – объяснил тот. – Мы даже зубные щетки там оставили.

Я быстро оглянулась на ворота и увидела, что Бахрин, помахав мне рукой, уже садится в ожидающее его такси.

– Подожди! – крикнула я и побежала к машине. – Почему ты не разрешил ей взять домой козочку? Она не может без нее спать.

– Потому что она ей не нужна.

– Но я же объясняла тебе, как…

Бахрин перебил меня, с явным трудом сдерживая гнев:

– Послушай, Ясмин, мне все равно, что ты там объясняла. Все это ерунда. Она завтра опять приедет в отель и заберет свою игрушку. – Он захлопнул дверь, прервав таким образом разговор, и такси тронулось с места.

Больше всего в этот момент мне хотелось лишить Бахрина права свиданий с детьми, но я не решалась рисковать, затевая новый судебный процесс. К счастью, на этот раз детям осталось потерпеть только два дня и две ночи. Я мысленно похвалила себя за предусмотрительность: в свое время я объяснила судье, что дети почти незнакомы со своим отцом и, следовательно, не могут проводить с ним целую неделю, и настояла на том, что каждые два дня хотя бы на сутки они должны возвращаться домой.

Мы вошли в дом, и Шах сразу же убежала к себе в комнату, бросилась на кровать и там продолжала плакать, а я долго сидела с ней рядом, гладила ее по головке и уговаривала, что Белянке будет хорошо в отеле и она потерпит одну ночь без своей хозяйки. Я рассказала Шах, что этим вечером мы пойдем обедать к ее любимым друзьям – Робу, Сью и их сыну Николсу, ее ровеснику. Ничего не помогало – она еще всхлипывала, когда я осторожно прикрыла дверь ее комнаты и пошла поговорить с Аддином. Я была вне себя от злости: как мог Бахрин быть таким жестоким и бесчувственным? Неужели трудно уложить в одну маленькую сумку несколько детских вещей и игрушечную козочку?

Обед в этот вечер получился и приятным и нервным одновременно. Сью и Роб изо всех сил старались развлечь меня и детей, но Аддин и Шах снова и снова рассказывали всем, как не хочется им возвращаться в отель к абаху. В половине девятого, когда взрослые уже пили портвейн и кофе, Шах объявила, что устала и пойдет полежит до тех пор, пока мы не поедем домой. Я пошла следом за ней и обнаружила, что она упала на кровать Роба и Сью и опять плачет о Белянке. Она просила меня немедленно поехать в отель и забрать козочку; говорила, что не хочет возвращаться туда завтра, и умоляла Яна и меня не отправлять ее к отцу. У нее дрожали плечи и от слез уже распух нос, а я все качала ее на коленях и никак не могла успокоить. Аддин привел в комнату Николса, и тот протянул Шах маленького белого медвежонка:

– Смотри, Шах, это мой любимый мишка. Может, с ним тебе будет легче. – Он сунул игрушку в руку Шахире.

– Спасибо, – прошептала та, и ее нижняя губа опять задрожала.

По дороге домой Шах задремала на заднем сиденье, и мы с Яном разговаривали вполголоса.

– Не расстраивайся, – сказал мне Ян. – На следующей неделе он уедет – и мы свободны на целый год.

– Но я не хочу ехать к нему завтра! – раздался сзади голос Аддина. А мы-то считали, что он тоже уснул. – Там так скучно, и он вообще ничего не понимает, и там совсем нечего делать. Он к нам подлизывается и покупает всякие подарки и игрушки, но я бы лучше поехал со Скай к бабушке на ферму.

– Послушай, – рассудительно сказал Ян, – осталось потерпеть всего два дня. А в выходные мы все вместе поедем к бабушке. Каникулы ведь на этом не кончаются.

42

9 июля 1992 года. Четверг

В 5.10 утра мне позвонили и сказали, что умер Кельвин. После этого я уже не могла уснуть и, лежа рядом с Яном, смотрела, как ночь превращается в серое утро. Невозможно было поверить в то, что Кельвина больше нет – только несколько дней назад мы с детьми заезжали навестить его. Шах подарила ему собственноручно нарисованного единорога, а уходя, ласково поцеловала в лоб. И она и Аддин знали, что Кельвин умирает от СПИДа и слабеет с каждым днем, но все-таки они поднялись вместе со мной в его комнату. Я тоже поцеловала его на прощанье, даже не подозревая, что вижу своего друга в последний раз. Утешало меня только то, что Кельвин умер в собственном доме, окруженный друзьями, почитателями, бывшими коллегами и учениками. Он до конца сохранил достоинство и любовь, а для него это были самые важные в жизни вещи.

Когда-то Кельвин был ведущим и всемирно известным солистом австралийского балета. Мы несколько раз встречались с ним в те годы, когда я занималась танцами, но нас нельзя было назвать даже шапочными знакомыми. Много лет я восхищалась его виртуозной техникой и удивительной выразительностью движений, но не решалась подойти к нему. И позже, когда мы оба преподавали в балетной школе и у нас появилось много общих друзей, я только почтительно выслушивала его замечания на уроках па-де-де и молча кивала в ответ. Мы подружились с Кельвином и его другом Стюартом после того, как я сняла для телевидения репортаж о них обоих. Позже, когда болезнь приковала Кельвина к дому, я вместе с другими его друзьями старалась помочь, чем могла, и из моей кухни в их дом постоянно переправлялись кастрюльки с супом и шоколадное печенье. Поэтому, когда в семь утра раздался еще один звонок, я уже знала, зачем понадобилась. Меня вызывали на работу, для того чтобы подготовить сюжет о жизни и смерти Кельвина к вечернему выпуску новостей. Еще несколько месяцев назад я пообещала ему, что сделаю это сама. Обычно, когда у детей были каникулы, я старалась не уезжать из дома. Я делала специальные репортажи для радио и телевидения, и такая работа позволяла мне приспосабливать свой рабочий день к расписанию детей. Я каждый день отвозила Аддина, Шах и Скай в школу, а потом забирала оттуда. Это было одинаково важно и для них, и для меня. В тот день мне пришлось сделать исключение, но я знала, что дети меня поймут.

* * *

Я уже встала и оделась, когда они спустились на кухню. Новость о смерти Кельвина очень опечалила всех, а Аддин высказал удивительную для его возраста мысль: «Хорошо, что он больше не болеет и не мучается. Последнее время он совсем не радовался, что живет, мама». Я кивнула и обняла его.

Автобус со студии заехал за мной в 11.30. Дети еще раз попробовали шумно протестовать против предстоящего трехдневного свидания с отцом, но я проявила твердость и довольно строго сказала, что ехать все равно придется, но зато мы сможем днем и вечером говорить с ними по телефону. Потом я попрощалась с Яном, который оставался дома и должен был в пять часов передать Аддина и Шах Бахрину, и сказала, что обязательно позвоню, чтобы узнать, как дела. «Не беспокойся, Жак, – ободряюще улыбнулся он мне. – Все будет в порядке. Мы с детьми займемся чем-нибудь интересным, а Элизабет (наша помощница по хозяйству) к пяти часам соберет их вещи».

Выезжая вместе со съемочной группой со двора, я в последний раз оглянулась и увидела, что вся моя семья стоит на крыльце, посылает мне воздушные поцелуи и корчит смешные рожицы, чтобы хоть как-то меня ободрить. Потом мы свернули на дорогу, а я задумалась над вопросами, которые надо будет задать в первом за день интервью.

В тот четверг я позвонила детям всего один раз, около четырех часов, и сказала, что целую их миллион, биллион, триллион раз и позвоню вечером в отель, чтобы пожелать им спокойной ночи. Я никогда не забуду, что Аддин еще раз попросил отменить приближающееся свидание с отцом, а я, занятая монтажом сюжета для пятичасового выпуска новостей, оборвала его и резко сказала «нет».

– Ну, хорошо, мама, – тяжело вздохнул Аддин. – Я тебя люблю. Хочешь поговорить с Шах?

– Привет, мамочка. Я тебя люблю, люблю, люблю. Пока, пока, пока, – пропела она в телефон.

Так я поговорила со своими детьми в последний раз.

Я вернулась домой поздно вечером, усталая и подавленная. Ян накрыл на стол, позвал меня обедать и рассказал, что Бахрин приехал за детьми точно в назначенное время. В тот вечер мне особенно не хватало их веселых голосов и липких пальчиков. Наверное, будь дети дома, мне проще было бы забыть о смерти и боли и снова вспомнить, что жизнь прекрасна. А больше всего мне хотелось сказать Аддину и Шах, как сильно я их люблю. Я подошла к телефону и набрала номер отеля «Виктория».

За следующие трое суток я набирала этот номер бесконечное число раз. На первый звонок ответил Бахрин. Он категорически отказался позвать детей, сказав, что они уже спят и перезвонят мне завтра утром. Я ждала всю пятницу, но звонка все не было. Чтобы отвлечься, я попыталась готовиться к еженедельной воскресной программе, которую вела на радио, но не могла сосредоточиться на работе. Вечером я звонила в отель уже каждый час, уговаривала себя, что дети с отцом уехали на весь день в зоопарк или еще куда-нибудь, но никак не могла избавиться от странного, грызущего чувства тревоги. Я оставляла на коммутаторе отеля сообщение за сообщением, и вскоре оператор уже стал узнавать мой голос.

Суббота была еще хуже, чем пятница. Нам с Яном непременно надо было закончить сценарий радиошоу, но я совершенно не могла работать. Мне хотелось только одного – немедленно бежать в отель и сидеть в вестибюле до тех пор, пока Аддин и Шах не вернутся. Я хорошо знала, что, если появлюсь там во время, отведенное для свидания отца с детьми, мне грозят серьезные санкции со стороны Семейного суда, а кроме того, новое обострение едва наладившихся отношений с Бахрином. Еще я понимала, что, пока у меня нет серьезных доказательств каких-либо нарушений с его стороны, совершенно бесполезно обращаться в Федеральную полицию Австралии (организацию, выполняющую такие же функции, что Служба судебных исполнителей в США, но маломощную и недоукомплектованную). Каждый час моя рука сама тянулась к телефону, и администратор отеля с сочувствием заверяла меня, что ни Аддина, ни Шах никто из служащих отеля пока не видел, но, как только они появятся, им тут же передадут мои сообщения.

От волнения у меня судорогой сводило желудок, а ребра, словно железный корсет, впивались в легкие, мешая дышать, но все, что мне оставалось, – это горячо молиться, чтобы не случилось худшего, того, о чем я непрерывно думала. Ян уговаривал меня успокоиться и убеждал, что Бахрин просто придумал для детей какое-нибудь новое развлечение, но я его почти не слушала и уже ничему не верила.

«Все будет хорошо. Все будет хорошо, – повторяла я снова и снова, пытаясь задушить подступающую панику. – Он этого не сделает. Он не может это сделать». Предположение, что через семь лет Бахрин решил похитить детей, было нелепым, безумным, неправдоподобным, и все-таки в самой глубине сердца я знала, что именно это он и сделал, хотя пока и не решалась выразить эту уверенность вслух.

В 20.00 мне стало казаться, что я схожу с ума, и я запретила себе звонить в отель чаще чем раз в полчаса, опасаясь, что там устанут от моих звонков и тогда порвется единственная тонкая ниточка, соединяющая меня с детьми. К 21.00 часу ничего не изменилось, и я уже не сомневалось, что произошло что-то ужасное. Официально свидание Бахрина с детьми должно было закончиться только в воскресенье в 12.30, но я не могла больше ждать и набрала номер Семейного отдела Федеральной полиции. Снявший трубку офицер с сочувствием отнесся к моим страхам и согласился, что ситуация выглядит подозрительно, но, как я и ожидала, объяснил, что без веских доказательств исчезновения детей они не могут ничего предпринять до истечения срока их свидания с отцом. Единственное, что он мог для меня сделать, – это неофициально зафиксировать мое заявление и надеяться на лучшее.

Прошли еще два часа, похожие на два года, и к 23.00 я поняла, что должна обратиться за помощью к служащим отеля. Дежурный администратор сразу же оценил серьезность ситуации и пообещал, что расспросит своих сотрудников и перезвонит мне. Он сделал даже больше, чем обещал. Он зашел в номер Бахрина, но добытые им сведения только усугубили мое отчаяние. Администратор рассказал, что, судя по всему, в двух смежных комнатах, занимаемых Бахрином и детьми, уже две ночи никто не спал и никто из служащих отеля не видел их с вечера четверга. По комнатам были разбросаны вещи и игрушки, и только это немного утешило меня и позволило надеяться, что все мои страхи напрасны и Бахрин просто решил немного помучить меня. Я поблагодарила администратора за помощь, повесила трубку и собрала все силы, готовясь к самому длинному ожиданию в своей жизни – целых тринадцать часов до того, как мне станет известна правда. К этому времени я уже почти не контролировала свои эмоции и с трудом сдерживалась, чтобы не заорать на Яна каждый раз, когда он уверял меня, что завтра дети непременно вернуться и я совершенно напрасно извожу себя. Но я уже знала. В моем теле как будто бился пульс Аддина и Шах – раньше я никогда не замечала его, а сейчас чувствовала, как с каждой минутой он слабеет и слабеет, оставляя после себя тупую боль и такое чувство, будто я из последних сил держусь на краю пропасти.

12 июля 1992 года. Воскресенье

Утром я каким-то чудом, не отрывая глаз от стрелок часов, провела свою радиопрограмму. Ровно в полдень она закончилась, и мы с Яном тут же помчались в отель «Виктория» за детьми. Мы приехали туда раньше положенного срока, и Ян настоял, чтобы еще пятнадцать минут мы просидели в машине. Он считал, что с Бахрином следует играть по правилам. Наконец стрелки показали половину первого – пора идти. Ян пожал мою руку, а я распахнула дверь и, с трудом вспомнив, как надо переставлять ноги, чтобы двигаться, подошла к стойке, на которой заметила телефон. Перед тем как набрать номер, я мысленно произнесла короткую и несвязную молитву. Я молилась о том, чтобы мое предчувствие не оправдалось, и чтобы сейчас, обернувшись, я увидела, как по вестибюлю ко мне бегут Аддин и Шах, и чтобы вообще когда-нибудь увидела их.

Я набрала номер. Мне никто не ответил. Я набрала еще раз, решив, что могла перепутать цифры, хотя, конечно же, точно знала, что ничего не перепутала. Потом, изо всех сил стараясь заглушить истерические нотки в голосе, я попросила позвать администратора. Та немедленно появилась и начала действовать. Ведя меня к лифту, она непрерывно говорила что-то о безопасности, уважении к законам и неприкосновенности частной жизни. Я не понимала ни слова, но все время кивала. В тот момент для того, чтобы узнать хоть что-нибудь об Аддине и Шахире, я согласилась бы и с самим чертом. Наконец, пройдя по тускло освещенному коридору, мы остановились у двери, за которой меня ждало будущее.

«Помните, что вы обещали ничего не трогать, миссис Гиллеспи», – последний раз напомнила администратор и вставила ключ в замок. То, что я увидела за дверью, показалось мне сценой из фильма ужасов, хотя на самом деле это была просто пустая гостиничная комната. Я посмотрела под ноги и не сразу поняла, что ступаю по десятку белых записок, подсунутых под дверь за прошедшие сутки. Посреди первой комнаты стоял раскрытый чемодан, часть его содержимого валялась рядом. Постель не была смята – плохой знак. Я прошла в соседнюю комнату, детскую, и первым делом заметила, что у Шах наконец-то появилась своя кроватка. Правда, сейчас она стояла пустая. Так же, как и кровать Аддина. Мне казалось, в этой комнате еще слышно эхо детских голосов. С люстры свисали воздушные шарики и ленты серпантина. К стене кто-то прилепил кусок блестящей бумаги, в которую обычно заворачивают подарки, а рядом, косо приколотая, висела большая открытка «С днем рождения».

У меня вдруг перехватило дыхание, потому что я поняла – эта комната была посланием мне от Бахрина – посланием, смысл которого могла понять только я. На кроватке Шах рядышком сидели Белянка и Минни Маус – молчаливые свидетели того, что здесь случилось. На полу валялась маленькая красная шляпка – мы купили ее неделю назад к новому зимнему пальто Шах. Вдруг к горлу подступила дурнота, а комната закружилась перед глазами – я увидела, что Бахрин сделал с этой шляпкой: она была разодрана и измята так, будто кто-то в ярости топтал ее ногами. Гордость Аддина, его обожаемые большие кроссовки «Рибок», которые он выпрашивал у меня несколько месяцев, тоже валялись на полу, словно только что сброшенные хозяином. Его бейсболка висела на спинке кровати. Время точно остановилось в этой дешевой казенной комнате. Здесь царил вакуум, специально созданный человеком, помешавшимся на мести. Вся эта сцена напоминала мне о корабле-призраке «Мария Селеста», оставленном экипажем и пассажирами: недоеденная еда на столах, радио, играющее на полную громкость, и ни одной живой души. Разница только в том, что все это происходило не в Бермудском треугольнике, а случилось с моими собственными детьми.

Спотыкаясь, я добралась до лифта, отыскала в вестибюле Яна и рассказала ему обо всем. Я с трудом сдерживала рвущиеся из горла рыдания, но все время помнила о том, что мне нельзя распускаться и предаваться отчаянию – все силы теперь нужны для того, чтобы спасать моих детей.

Все следующие минуты, часы и дни я жила в круговороте отчаяния, гнева, страха и надежды, не отпускавшем меня ни на секунду. Прежде всего прямо из отеля я позвонила в Федеральную полицию, потом торопливо поговорила с Лилиан, которая, наверное, не поняла и половины из моего сбивчивого рассказа, потом оставила короткое сообщение на автоответчике Джона Удоровича, а после этого мы с Яном помчались в Главное управление Федеральной полиции для дачи показаний.

Вопросы, вопросы и снова вопросы. Работники Семейного отдела были добры и внимательны, а я старалась отвечать четко и членораздельно, хотя каждый раз, когда произносила имена Аддина и Шахиры, в горле застревал комок. Полицейских интересовали факты: возраст, даты рождения, одежда, возможное местонахождение. Я отвечала торопливо, будто подгоняя себя и их. Среди множества вопросов не было ни одного, касающегося роста и веса детей. Только когда один из офицеров спросил, нет ли у меня с собой недавней фотографии детей, я окончательно осознала, что все это происходит на самом деле, а не снится мне в кошмарном сне, который скоро кончится. Я схватила сумку и дрожащей рукой отыскала в ней бумажник. Всего несколько дней назад я вставила новые фотографии Аддина, Шах и Скай в пластиковые окошечки, придуманные на радость матерям. Только вчера я гордо раскрывала бумажник и демонстрировала, как выросли мои дети, а сейчас, ломая ногти, доставала оттуда фотографии любимых мордашек, чтобы отдать их чужим людям. Разве, глядя на плоские изображения, они смогут понять, что эти дети на самом деле живут, дышат, боятся и надеются? «Это мои малыши! – хотелось закричать мне. – Пожалуйста, найдите их, помогите им, верните их домой!»

Я с трудом поборола желание схватить женщину-полицейского за руку, чтобы заставить ее слушать, и рассказать о том, какие у меня дети, что они любят, а что – нет, как страшно им сейчас, как они не могут понять, что происходит. Но я знала, что мои истерики и эмоции ее совсем не интересуют и что ради детей я должна остановить подступившие к глазам слезы и держать себя в руках. Они надеются на меня, они знают, что я переверну весь мир, для того чтобы найти их. Я не могу их подвести. Я буду бороться. Я должна думать быстрее, чем Бахрин.

Когда у полицейских закончились вопросы, а у нас ответы, Ян вывел меня на серую и холодную улицу, и тут мой желудок взбунтовался. Схватившись за столб, я наклонилась к земле, и несколько минут меня выворачивал наизнанку приступ сухой рвоты, а потом начала бить крупная дрожь. Ян с трудом дотащил меня до машины, я рухнула на переднее сиденье, и мы поехали в наш опустевший дом.

Весь остаток дня в воскресенье мы пытались разыскать Джона Удоровича. Я провела у телефона несколько часов, непрерывно набирая номера всех его телефонов, и наконец одно из моих сообщений дошло до него, и вечером он позвонил сам. С помощью Джона мы быстро выработали план дальнейших действий. Нам необходимо было получить ордер на арест Бахрина и на возвращение домой Аддина и Шах, но первым делом следовало добиться в Семейном суде Австралии официального разрешения на публикацию информации о похищении детей. Если такое объявление появится в прессе, на помощь нам могут прийти свидетели, видевшие их или знающие что-то об их местонахождении. По закону «Об охране частной жизни» ни одна из сторон не имела право публиковать подобные сведения в средствах массовой информации, не получив предварительно в суде особого разрешения согласно статье 121-й Акта семейного законодательства.

В начале вечера к нам приехал наш друг и бывший деловой партнер Рик Уиллис, и теперь вместе с Яном и Джоном они разработали детальный план кампании, главной целью которой было помешать Бахрину вывезти детей из страны. Джон связался с секретарем Семейного суда и потребовал провести экстренное слушание. Оно состоялось поздно вечером: в здании суда присутствовал только секретарь, а судья, находящийся у себя дома в нескольких милях оттуда, по телефону выслушал показания и объявил о своем решении.

Первый из полученных ордеров предписывал силам полиции и Федеральной полиции Австралии приступить к розыску детей, обыскивать с этой целью все суда и самолеты, покидающие страну, и вернуть детей в дом их законного опекуна, применив при необходимости силу.

Дома со мной оставались двое детей Джона, подростки Надин и Джошуа; они изо всех сил старались помочь мне и облегчить ожидание. Я каждую секунду оглядывалась на телефон, надеясь, что он зазвонит и я услышу голос Аддина или Шах. Чтобы отвлечься и хоть чем-нибудь занять себя, я приготовила две большие сковородки любимого блюда детей – карри из телятины и фруктов – и, пока готовила, представляла себе, как завтра вечером мы всей семьей усядемся за обеденный стол и посмеемся над своими вчерашними страхами и всей этой суетой. Позже все карри будет съедено журналистами, полицейскими и добровольными помощниками, наводнившими наш дом на следующий день. Закончив готовить, я вымыла ванную, погуляла с собакой, занялась еще какой-то ерундой, но ничего не помогало. Ни на секунду я не могла забыть о том, что творилось сейчас с нашей семьей.

В 22.30, добившись наконец разрешения на публикацию информации, Ян и Рик бросились в отделы новостей двух самых крупных городских газет, и с этого момента наша частная жизнь стала достоянием общественности. Я в свою очередь позвонила редактору новостей Десятого канала, чтобы рассказать ему про объявления, которые завтра утром появятся в газетах, и попросить о помощи. Он уже спал, и мой звонок заставил его вылезти из нагретой постели. Когда я рассказала, что Аддина и Шах похитил их биологический отец, редактор рассмеялся, явно решив, что это шутка. «Да, да, Жак, конечно», – сказал он и повесил трубку.

Кроме того, мы поставили в известность Ассошиэйтед пресс, и скоро во все концы страны полетели телексы. Нам надо было добиться, чтобы имена и лица детей завтра появились на страницах всех газет и на экране каждого телевизора Австралии – это был наш единственный шанс остановить Бахрина до того, как он вывезет их из страны. Если, конечно, мы уже не опоздали.

Когда я закончила говорить по телефону, Надин и Джошуа уже спали на диване. Я постояла, глядя на них и думая про себя, что отдала бы все на свете ради того, чтобы вместо них там лежали Аддин и Шах. «Господи, где они сейчас? Что они думают? Что им грозит?» – прошептала я. Мне никто не ответил. Моя подруга Деб приехала, как только я ей позвонила. Она просидела у нас до утра и помогала чем могла, пока я поочередно боролась то с рвотными спазмами, то с ознобом.

Где-то посреди ночи из соседней маленькой комнаты до меня донеслись непонятные звуки. Я осторожно приоткрыла дверь и обнаружила, что Деб обнимает плачущего Яна, а тот хрипло шепчет: «Она уже никогда не будет прежней, она изменится, Деб! Что я могу для нее сделать? Она станет жестокой и озлобленной. Она уже не будет той Жак, которую я так люблю…» Увидев меня, Ян торопливо оттолкнул Деб и, не глядя мне в глаза, ушел в ванную. Я вопросительно посмотрела на подругу, но она только обняла меня и сказала: «Он винит себя во всем и очень переживает за тебя и детей».

Я зашла за ним в ванную, где всего четыре дня назад соскребала с четырех хохочущих малышей – Аддина, Шах и их кузин Аллисон и Киры – остатки торта, красок и клея, свидетельств счастливого семейного праздника. «Скажи мне, что все будет хорошо», – попросила я Яна и шагнула к нему. Он схватил меня за плечи, встряхнул и, кажется, даже не понял, с кем разговаривает. «Я покажу тебе, что я сделаю, если найду его! Я буду вот так трясти его, пока у него не отвалится голова!»

«Прекрати, милый! Мне больно!» – взмолилась я. Сообразив, что трясет не Бахрина, а меня, Ян выругался, резко отвернулся и изо всех сил ударил кулаком сначала в левую стену, а потом в правую. В гипсокартоне остались дыры, похожие на раскрытый в крике рот. Потом Ян долго извинялся и утешал меня, убаюкивая, как ребенка, но, прижимаясь к его груди, я видела перед собой ухмыляющееся и торжествующее лицо Бахрина.

В ту ночь мы провели в кровати не больше часа и все это время без сна лежали рядом, не разговаривая и не касаясь друг друга. Все мое тело онемело, и я чувствовала только страшный холод, такой пронзительный, что от него болели кости. Несколько раз мне приходилось вскакивать и бежать в ванную, и там меня рвало желчью, потому что из-за постоянной рвоты и диареи никакой пищи в желудке давно уже не осталось. Весь мир изменился, в нем больше не было равновесия, а где-то далеко Аддин и Шах тоже дрожали от холода и страха и не знали, что принесет им завтрашний день. Что сделает Бахрин, когда Шах начнет требовать свою Белянку? Сможет ли Аддин добраться до телефона? Поели ли они? Кто утешает их, когда они плачут и зовут меня? Может, он бьет их, чтобы заставить замолчать? Тепло ли им? У Шах на губе выскочила простуда, и ее надо мазать кремом – помнит ли об этом Бахрин? Где они? Господи, где они?! Вопросы сменяли один другой, и ни на один из них у меня не было ответа. Я сжалась в комок и попыталась вспомнить каждую черточку их лиц, каждую улыбку, каждый завиток на затылке, представить, как их теплые ручки обнимают меня за шею. Когда я опять почувствую это? Когда я смогу сказать им, что все плохое кончилось и никто больше их не обидит? А главное, когда я смогу рассказать им, как сильно я их люблю? Когда?

13 июля 1992 года. Понедельник

Я почувствовала облегчение, когда в 5.30 утра зазвонил телефон. Последний час я все равно пролежала в постели без сна, пытаясь угадать, что задумал Бахрин, и представляя себе картины, одна ужаснее другой, и теперь обрадовалась, что появился предлог встать. Звонили с телевидения, чтобы договориться об интервью – первом из тысячи интервью, которые я дам в следующие дни, недели и месяцы. Утренние номера газет вышли с заголовками: «ПОИСКИ ПРИНЦА И ЕГО ДЕТЕЙ», «ПОХИЩЕНЫ АВСТРАЛИЙСКИЕ ДЕТИ», «ПОЛИЦИЯ РАЗЫСКИВАЕТ ДЕТЕЙ» и фотографиями Аддина и Шахиры. Никогда раньше я не рассказывала никому, кроме самых близких друзей, о королевском происхождении своих детей; никогда мне не приходило в голову пользоваться их титулами или сообщать о них прессе. Мне хотелось, чтобы они выросли нормальными людьми с нормальной системой ценностей. Теперь с этим покончено: с сегодняшнего дня их происхождение станет достоянием общественности, а сами они – мишенью нездорового любопытства журналистов. Мне казалось, что все это происходит не со мной. Это у других людей пропадают дети, у людей, которым я глубоко сочувствовала, но не у меня. За одну ночь из человека, рассказывающего о новостях, я сама превратилась в новость, и оказалось, что мне совсем не нравится находиться по другую сторону камеры.

Я как могла подготовилась к приезду первой съемочной бригады. Они прибыли в семь и моментально опутали весь дом проводами и кабелями, натащили мониторов, юпитеров и микрофонов, а у самых наших ворот появился большой фургон со спутниковой антенной на крыше и логотипом телеканала на боку. Тошнота все еще не прошла, и мне по-прежнему приходилось каждые пять минут бегать в туалет. Не проходила и дрожь, которую я безуспешно пыталась скрыть от камер. Хуже всего обстояло дело с правой рукой – она тряслась так, что я не могла поднести стакан ко рту. В общем, я чувствовала себя ужасно, но даже это сейчас было роскошью, которую я не могла себе позволить. Кто станет спасать моих детей, пока я буду рыдать и жалеть себя? Надо бороться, у меня нет выбора, без конца твердила я себе. Для того чтобы справиться с обрушившейся на меня атакой массмедиа, я придумала один простой прием: притвориться, что все это только часть моей работы, главная цель которой – донести информацию и попросить помощи у как можно большего числа людей. Наверное, сначала такое отношение сбивало журналистов с толку. Я была для них пострадавшей, но пострадавшей, которую они знали раньше, которая работала там же, где они, которая сама умела прикреплять микрофон к воротнику и вести себя перед камерой. Впрочем, меня мало беспокоила реакция представителей прессы на мое поведение. Я могла думать только о Шах и Аддине.

В тот день мне пришлось столкнуться и самой грязной стороной работы журналистов: с холодной и расчетливой охотой за сенсациями и эффектными кадрами, с профессиональным равнодушием к чужой трагедии, с циничными манипуляциями, которыми некоторые из них не брезговали, для того чтобы добиться нужной им драматичной реакции. Один из журналистов, мечтая заснять, как я рыдаю на груди у Яна, использовал все возможные и невозможные способы, чтобы заставить меня расплакаться. Он снова и снова задавал одни и те же жестокие вопросы, лишь немного меняя формулировку: «Что вы почувствуете, если никогда больше не увидите своих детей, Жаклин? Вы обвиняете себя в том, что были недостаточно осторожны? Как сильно вы любите своих детей?» В конце концов он добился своего: у меня перехватило горло, и я расплакалась, но перед этим успела попросить журналиста выключить камеру и дать мне несколько минут на то, чтобы успокоиться. Он заверил меня, что съемка прекращена, и я, перестав сдерживаться, захлебывалась слезами и вслух проклинала себя за то, что не поверила своим инстинктам, послушалась других людей и силой заставила детей поехать на свидание с отцом. Разумеется, позже выяснилось, что никто и не думал выключать камеры, и тем же вечером этот интимный и глубоко личный эпизод был показан по общенациональному телеканалу, добавив ему несколько очков рейтинга.

Друзья. Единственное, что помогло мне удержаться на плаву и окончательно не сойти с ума в те страшные дни, – это друзья. Я никогда не смогу расплатиться с ними за всю поддержку, понимание и бескорыстную помощь. В такие тяжелые моменты жизни особенно быстро понимаешь, кто истинный друг, а кто – мнимый. Настоящие друзья бросились нам на помощь, едва услышав страшную новость и не дожидаясь просьб. Еще до девяти утра, во время самой первой пресс-конференции, к нам один за другим примчались Роб и Сью Макартуры, Джордж Крэйг со своей дочерью Эмбер, Джо Пирсон, Хитер Браун и Роб Гелл. Эти самоотверженные люди отвечали на телефонные звонки, открывали дверь вновь прибывающим, разносили бесконечные чашки кофе, мыли, убирали, готовили, утешали, поддерживали и в течение следующих четырнадцати дней несли круглосуточное дежурство рядом со мной и Яном. Их помощь была нам действительно необходима. Все это время в нашей гостиной располагался штаб операции: в самые горячие дни один из четырех стационарных и двух взятых взаймы мобильных телефонов звонил каждые три минуты, факс постоянно гудел и выплевывал новые сообщения со всех концов Австралии и мира. Сумасшедший дом начинался в пять часов утра с первыми звонками из редакций утренних газет, телеканалов и радиостанций, которые желали знать последние новости и, в случае их появления, договориться о прямых трансляциях из нашего дома, и заканчивался не раньше полуночи. Все телефонные переговоры взяли на себя наши друзья, освободив мне время для бесконечных совещаний с юристами и консультаций с властями. Джордж отменил все свои деловые встречи и в течение двух недель каждый день проводил у нас, но даже когда он вернулся к работе, то продолжал каждый вечер приезжать в наш дом. Сью и Роб пожертвовали отпуском ради того, чтобы быть рядом и помогать. Джо приезжала каждое утро, дежурила на телефонах, стирала пыль, мыла полы, варила огромные кастрюли супа и кормила резко возросшее число наших домочадцев, а потом мчалась на студию, чтобы провести вечерний выпуск новостей для Десятого канала. Я никогда бы не справилась без поддержки всех этих замечательных людей.

Но в то же время немало друзей, которых мы считали искренними и верными, оказались так называемыми друзьями до первой беды. Некоторые из них вообще ни разу не позвонили и не зашли, а некоторые появлялись лишь для того, чтобы насмотреться на зрелище чужого несчастья и запастись темой для праздной болтовни за коктейлями.

В тот первый день я даже думать не могла о еде, а пила только апельсиновый сок, да и то когда кто-нибудь всовывал стакан мне в руку. Я непрерывно думала о детях, нетерпеливо ждала новостей и молилась, чтобы они еще оставались в Австралии, чтобы Бахрин прятался с ними где-то здесь, выжидая момент, когда можно будет безопасно вывезти их из страны. Все те семь лет, что он приезжал в Мельбурн на свидания с детьми, я относилась к нему недоверчиво и настороженно. Помня об объявленном в зале суда джихаде, я настояла на том, чтобы перед каждым свиданием Бахрин сдавал свой паспорт, билеты на самолет, кредитные карточки и дорожные чеки моему поверенному. Однако на этот раз по просьбе Бахрина такой порядок был изменен. В октябре 1991 года его адвокат сообщил моему поверенному, что его клиент готов добровольно уступить мне полное и исключительное попечительство над Аддином и Шахирой и подписать в суде соответствующее заявление. Такое заявление закрепило бы существующее уже семь лет статус-кво и избавило бы меня от постоянного страха перед новыми судебными тяжбами. Взамен мой бывший муж просил только двухнедельного свидания с детьми раз в год (я была уверена, что этим правом он никогда полностью не воспользуется) и некоторого смягчения моих требований относительно кредитных карточек и документов. Такое предложение показалось мне подозрительно щедрым, но каждый раз, когда я пыталась высказать свои сомнения Лилиан или Яну, они говорили что-нибудь вроде: «Когда вы оба наконец поумнеете и договоритесь?» или «Не валяй дурака, ты и так получаешь практически все, что хочешь». Адвокаты Бахрина обвиняли меня в излишней суровости, неврастении и паранойе, и в конце концов я сдалась.

Первого ноября 1991 года Семейный суд Австралии по заявлению Бахрина признал за мной полное и исключительно право опеки над Аддином и Шахирой. Также в постановлении суда говорилось, что, находясь с отцом, дети имеют право звонить мне как минимум один раз в день и что на время таких свиданий Бахрин должен сдавать паспорт не моему, а своему поверенному. Больше Бахрин ничего не требовал, и я тогда подумала, что все это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Как выяснилось, я оказалась права.

В 23.55 в понедельник в нашу дверь постучали, и все находившиеся в тот момент в доме затаили дыхание в надежде, что сейчас увидят Аддина и Шахиру. Не слушая протестов Яна, я сама распахнула дверь, но на крыльце оказались только незнакомые мужчина и женщина, предъявившие мне полицейские удостоверения. Это были сержант Грэхем Даунс и констебль Фиона Педерсон из Семейного отдела Федеральной полиции, которым поручили расследование нашего дела. Они пришли, чтобы задать несколько вопросов. В гостиной толпились наши друзья, приехавшие после работы, но полицейские попросили всех выйти, сказав, что хотят побеседовать со мной и Яном наедине. Когда мы остались одни, они без лишних разговоров выложили на стол распечатку всех телефонных номеров, по которым Бахрин звонил из отеля, а также копии отправленных им факсов и попросили меня вспомнить, не знакомы ли мне какие-нибудь из этих номеров. Кроме того, их интересовали сведения обо всех австралийских друзьях и деловых партнерах Бахрина. Я постаралась припомнить все скудные обрывки информации, которые доходили до меня за последние годы, но напомнила полицейским, что уже семь лет состою в разводе с Бахрином и, скорее всего, все мои сведения безнадежно устарели. Помимо прочего я рассказала им об особняке в богатом пригороде Перта, принадлежащем султану Тренгану, и о том, что у некоторых членов семьи имеется доступ к частным самолетам и катерам. Я спросила их, задействована ли в поисках береговая охрана, и сержант заверил меня, что она уже делает все возможное.

Некоторые из набранных Бахрином телефонных номеров принадлежали службам, занимающимся междугородними автобусными перевозками, и мотелям, расположенным в штате Виктория. По мнению полицейских, Бахрин звонил туда специально, чтобы сбить следствие со следа и заставить нас думать, будто он просто решил самовольно продлить отведенный судом срок свидания с детьми. Еще полицейские показали мне копию написанного от руки письма Бахрина своим поверенным: в нем он весьма эмоционально сообщал, что отныне берет дело в свои руки и проведет с детьми столько времени, сколько захочет сам. Факс был отправлен в четверг, но в адвокатской конторе уверяли, что получили его только после того, как стал известен факт похищения детей. Позже расследование, проведенное прокуратурой, установило, что это было ложью.

Потом разговор зашел о множестве свидетелей, позвонивших в полицию после того, как благодаря нашим усилиям в прессе и на телевидении появилось сообщения о похищении детей. Я спросила, имелось ли среди всего этого потока информации что-нибудь достоверное и по-настоящему ценное, и в ответ Даунс и Педерсон прочитали нам целую лекцию о необходимости конспирации и о трагических последствиях, неизбежных в том случае, если мы разгласим сведения, которыми они сейчас поделятся с нами. Они заявили, что, как правило, стараются как можно меньше рассказывать потерпевшим о ходе расследования и что нам с Яном придется поклясться, что мы сохраним все услышанное в тайне, иначе мы рискуем никогда больше не увидеть своих детей. Разумеется, мы заверили полицейских, что ни в коем случае не собираемся мешать им в поисках и готовы сделать все для обеспечения безопасности Аддина и Шах, и только тогда они поведали нам о двух заинтересовавших полицию сообщениях.

Первым заслуживающим доверие свидетелем был водитель, остановившийся в 8.30 утра на шоссе Шеппартон – Беналла, для того чтобы предложить помощь пассажирам машины со спущенным колесом. На заднем сиденье автомобиля он заметил двух детей в сопровождении высокого рыжеволосого мужчины. Мужчина повел себя довольно агрессивно, заявил, что они не нуждаются в помощи, и предложил добровольному помощнику поскорее убираться. Второй раз Бахрина с детьми заметили в магазине игрушек маленького городка Гриффит в соседнем штате. Свидетель видел, как Бахрин поспешно выводил сына и дочь из магазина и сажал в машину. Оба эти сообщения подтверждали, что дети еще в Австралии, и у меня в сердце опять вспыхнула надежда, за которую я ухватилась, как тонущий хватается за спасательный круг.

Я спросила полицейских, что случилось с детскими вещами, оставшимися в номере отеля, и они ответили, что номер был самым тщательным образом обыскан и теперь опечатан. Затем Даунс и Педерсон удалились, пообещав, что в ближайшее время снова свяжутся с нами.

После их ухода мы с Джоном Удоровичем занялись обсуждением юридических вопросов, которые нам предстоит решать, когда будут найдены Аддин и Шах. Приехавшие с Джоном дети, Надин и Джошуа, а также Эмбер, дочь Джорджа Крэйга, пытались хоть как-то развлечь Скай, еще днем вернувшуюся с фермы. Она была молчалива и напугана исчезновением сестры и брата, и меня мучила совесть, что я ничем не могу утешить ее. Оставшихся у меня сил хватало только на то, чтобы не визжать, не крушить мебель и не бить стекла. Я, как по клетке, кругами ходила по комнате, потом бежала в туалет и меня тошнило, а потом опять ходила и ходила. Я вздрагивала от каждого звука, точно от скрежета железа по стеклу. Друзья неоднократно предлагали мне валиум и другие успокоительные, но я категорически отказывалась. Я не хотела одурманивать себя лекарствами только ради того, чтобы потом очнуться и понять, что моя жизнь по-прежнему похожа на страшный сон. Мне нужна была чистая голова – Шах и Аддин верят, что я найду их и верну домой. Поэтому и вторую ночь я пролежала в постели, даже не надеясь заснуть. Ближе к утру я потихоньку встала и прокралась в комнату Аддина, позвав с собой спавшую внизу Макл. Мне не понадобилось включать свет – через незадернутые шторы лунный луч проникал в комнату, отражался от мраморного камина и ярко освещал кровать. Я легла на нее, прижала к себе Макл и зарылась лицом в подушку, надеясь почувствовать запах своего ребенка. Я вдыхала его с такой жадностью, что, мне казалось, вот-вот разорвется сердце. Я представляла лица Аддина и Шах и слышала обрывки каких-то старых разговоров. Это все, что мне оставалось до тех пор, пока они не вернутся домой.

14 июля 1992 года. Вторник

Утром я проснулась в кровати Аддина, закоченев от холода и неудобной позы, и не сразу поняла, что все события вчерашнего дня не приснились мне в кошмарном сне, а произошли наяву. К реальности меня вернули уже привычные рвотные спазмы и озноб. Я приняла душ и оделась, автоматически почистила зубы и расчесала волосы, стараясь не смотреть в зеркало. Как и вчера, я могла думать только о том, что сейчас делают мои дети. Когда я завязывала волосы в хвост, в ванную зашел Ян и, взглянув на мое лицо в зеркале, посоветовал:

– Накрасься немного, Жак.

– Я не могу. Кому это надо? – спросила я, чувствуя, как из желудка к горлу поднимается очередная волна тошноты.

– Надо, поверь мне. Я достаточно долго работал на телевидении и знаю, что красивое лицо вызывает гораздо больше сочувствия, – сказал Ян с такой уверенностью, что я не решилась спорить.

Но, пока я красилась, мне казалось, что с каждым взмахом кисточки для ресниц и пуховки я предаю своих детей, и в глубине души негодовала на суетность человечества, которому, для того чтобы испытать сострадание, требуется фотогеничная и тщательно причесанная жертва.

Этот день прошел почти так же, как предыдущий, в круговороте телефонных звонков, интервью, съемочных бригад, фотографов и журналистов. Я с бесконечным терпением отвечала на все, даже самые нелепые, вопросы, понимая, что это единственный доступный мне способ помочь своим детям.

Звонок из Федеральной полиции заставил меня вздрогнуть и на мгновение загореться надеждой, но они просто вежливо сообщили нам, что продолжают работать. Прибыла утренняя смена наших друзей и помощников, но я не смогла сообщить им ничего нового. Я благодарила судьбу за таких друзей: за их объятия, их молчание и неоценимую помощь. Весь день, когда мне не надо было давать интервью или совещаться с юристами, я плакала, плакала и плакала до тех пор, пока у меня не кончились слезы.

Где-то в середине дня мне позвонил Тим Уотсон-Мунро, наш близкий друг и судебный психолог; его дочь Джессика была лучшей подругой Шахиры. Тим очень старался утешить меня, но он лучших других знал и то, какие психологические травмы может нанести такое происшествие детям, и то, что нет на свете таких слов, которые смогут прогнать мои страхи. Одноклассники и лучшие друзья Аддина, Марк Мадерн и Джек Браун, позвонили, чтобы узнать, не могут ли они чем-нибудь помочь. Я не знала, что сказать этим детям: наверное, я должна была успокоить их и помочь справиться с шоком и болью, но у меня просто не было на это сил.

Телефон практически не замолкал; казалось, весь мир спешил прийти к нам на помощь, но мои дети вдруг превратились в две крошечные иголки, спрятавшиеся в огромном стоге сена. За весь день мне удалось съесть и удержать в желудке только одну шоколадку «Кэдбери» с миндалем и выпить немного апельсинового сока. Каким-то чудом я вспомнила, что надо позвонить в дом престарелых, где жила бабушка, и предупредить их, чтобы ей ничего не рассказывали до тех пор, пока мы не узнаем чего-нибудь определенного. Но почему же до сих пор нет никаких новостей? Я не могла понять, как получилось, что больше ни один человек не видел ни Аддина, ни Шахиры, ни хотя бы Бахрина. Вечер прошел так же, как и накануне. У нас дома сидели друзья, и все мы одновременно вздрагивали, услышав телефон или звонок в дверь. Телефон замолчал только в двенадцатом часу, но я все равно была слишком взвинчена, чтобы спать. Вместо этого я до рассвета просидела перед телевизором, невидящими глазами глядя на экран и в мельчайших подробностях вспоминая свой последний разговор с сыном и дочерью.

15 июля 1992 года. Среда

Все еще никаких новостей. Я автоматически делала все, что от меня требовалось, молилась про себя и надеялась, что, если мои интервью будут как можно чаще появляться в прессе и на телевидении, один из зрителей или читателей вспомнит какую-нибудь маленькую деталь, которая приведет нас к Аддину и Шах. Полиция больше всего полагалась на показания свидетелей из Гриффита, но, похоже, та ниточка оборвалась. Люди продолжали звонить в полицию, многие из них были уверены, что видели Бахрина и детей, и это вселяло в нас надежду, но как из такого количества информации выбрать единственно правдивую? Если верить звонкам, получалось, что их замечали десятки раз в день в самых разных штатах. О некоторых сообщениях я узнавала не от полиции, а из телепрограмм и наиболее правдоподобные сведения пыталась проверить лично. Один мужчина рассказал тележурналисту, что заметил детей на авиационном шоу в девяноста милях от Мельбурна и что они садились в самолет. Другая уверяла, что своими глазами видела, как принц в сопровождении эскорта БМВ мчался по шоссе в направлении Мельбурнского международного аэропорта. Дети, по словам свидетельницы, сидели рядом с ним, одетые в форму частной школы; она успела заметить даже перчатки, галстуки и шляпки. Я рассмеялась, услышав это сообщение. Удивительно, как сильно действует на некоторых людей любой намек на благородное происхождение; они способны увидеть корону на голове у нищего, если услышат, что в его жилах течет голубая кровь. Одна старая подруга предложила сводить меня к известной ясновидящей; в тот момент я еще не дошла до такой степени отчаяния, но все-таки не стала исключать и такую возможность.

Нашей семье по-прежнему были посвящены первые страницы всех австралийских газет, и это позволяло надеяться, что однажды кто-нибудь все-таки заметит Бахрина, узнает его и сообщит властям. Представители Федеральной полиции утверждали, что Бахрин и дети не покидали Австралии. Они заявляли это так уверенно, что я не могла не верить им.

Я словно чужие рассматривала стены собственного дома, в котором когда-то было так много счастья, и без конца спрашивала себя, вернется ли оно сюда. Пронесутся ли когда-нибудь по кухне Аддин и Шахира, собираясь устроить набег на холодильник? Сможем ли мы все оправиться от этого потрясения?