Как я была принцессой

Но самое главное – за эти четыре года я залечила свои самые глубокие раны, поверила в то, что я не так уж беспомощна, и отчасти вернула себе чувство собственного достоинства. Последний процесс отнял особенно много времени и сил. Удивительно, но о чувстве собственного достоинства совсем не задумываешься, когда оно у тебя есть, и даже его постепенное разрушение происходит незаметно – просто в какой-то момент ты вдруг понимаешь, что потеряла себя. Уже вернувшись в Австралию, я еще долго не решалась отстаивать свое мнение, боялась не согласиться с кем-то, а в компании других взрослых с трудом подавляла желание вилять хвостом, как щенок, стремящийся заслужить одобрение хозяев. Бахрин умело запрограммировал мое сознание: я чувствовала себя никчемной неудачницей, и расстаться с такой самооценкой оказалось непросто. Что же касается моего сердца, то оно так устало и съежилось, что пока в нем не оставалось места ни для кого, кроме Аддина и Шахиры.

В Малайзии я тоже провела четыре года, четыре долгих года, когда я не знала, какую музыку сейчас передают по радио, какие фильмы идут в кинотеатрах, о каких политиках говорят и пишут в Австралии и во всем мире. Рейган и Тэтчер были для меня всего лишь знакомыми именами под слепыми фотографиями в газете; фондовый рынок с его быками и медведями казался каким-то диковинным зверинцем; электронные банкоматы, появившиеся на улицах, пугали и восхищали одновременно. И все-таки я чувствовала себя гораздо мудрее и старше большинства своих ровесников. Мы жили с ними как будто в параллельных мирах, и мне нелегко было подстроиться под их темп и ритм, но я старалась, понимая, что Аддину и Шах нужна молодая и современная мама. Только вернувшись в Австралию, я поняла, какую огромную часть юности украл у меня Бахрин или, вернее, какую огромную часть юности я своими руками отдала ему.

Еще в середине 1986 года я написала главному имаму Тренгану письмо, в котором заверяла его, что, если Бахрин захочет развестись со мной, используя традиционную мусульманскую процедуру, я не стану возражать. Этот способ обрести свободу показался мне самым простым и дешевым – мои финансы не выдержали бы еще одной битвы в суде. Я намеренно не настаивала ни на разделе имущества, ни на денежных выплатах – от Бахрина мне не надо было ничего, кроме свободы и детей. Пусть вся моя одежда и украшения достанутся семье; пока наш старый автомобиль мог довезти меня от пункта А в пункт Б, я нисколько не горевала о «мерседесах» и «роллс-ройсах». В моей новой жизни мне не требовались ни хрустальные бокалы «Уотерфорд», ни столовое серебро, а на моих новых тарелках был только один фирменный знак: «пригодна для посудомоечной машины». Единственное, о чем я жалела, – это книги. Долгие годы они были моими друзьями, учителями и единственным утешением, и я грустила, понимая, что Бахрин уже спалил их в костре. Пусть Элми носит мои бриллианты на шее и кольца на пальцах – мне они всегда казались оковами. У меня не осталось ни малейшего желания цепляться за мертвый брак и оставаться старшей женой в позорном сожительстве втроем. Я больше не хотела никому принадлежать; я только хотела понять, какую часть себя мне удалось спасти.

Бахрин прибыл в Австралию 6 сентября 1986 года и потребовал срочного свидания с детьми, нисколько не считаясь ни с их режимом, ни с нашими планами и вообще ни с кем, кроме себя. Он немедленно взбаламутил всю судебную систему и настоял на совершенно ненужном экстренном слушании, чтобы этого свидания добиться. Казалось, у него не было ни малейшего сомнения в том, что весь мир вращается вокруг его желаний и капризов, а титул принца имеет в Австралии тот же вес, что и у него на родине. На самом деле я никогда не возражала против того, чтобы дети виделись со своим отцом, и всячески облегчала им общение по телефону, впрочем, Бахрин крайне редко пользовался такой возможностью.

Думаю, весь этот надуманный вызов в суд был только уловкой, для того чтобы получить наш новый адрес. Я ничего не имела против того, чтобы Бахрин знал номер нашего телефона и мог звонить детям, но очень не хотела, чтобы ему сообщали наш адрес – в таком случае я никогда не могла бы чувствовать себя в безопасности. Давая показания под присягой, я сообщила судье, что несколько раз замечала за собой слежку и не сомневалась, что она велась по приказанию мужа. Во время перекрестного допроса Джон Удорович в конце концов заставил Бахрина признаться в том, что тот действительно поручал частному детективу фотографировать меня, но факт слежки он по-прежнему упорно отрицал. К моему возмущению, судья все-таки решил, что я должна немедленно сообщить Бахрину свой полный адрес. Мне очень хотелось вскочить с места и объяснить этому человеку, какой угрозе он подвергает меня и детей, но я сдержалась, понимая, что бороться с системой бессмысленно и что у меня нет доказательств враждебных намерений Бахрина.

На следующий день, решив, что, раз уж нас вытащили в суд, надо этим воспользоваться, Лилиан и Джон подготовили для Бахрина несколько сюрпризов. Они обратились к суду с просьбой обязать его вернуть все мое имущество, оставшееся в Малайзии, и ежемесячно выплачивать мне определенную сумму на содержание детей. Видимо, Бахрин был готов к такому требованию, потому что с первого же дня пребывания в Мельбурне стал играть роль вконец обнищавшего джентльмена. Он остановился в самом дешевом отеле города и отказался от услуг своих дорогих адвокатов, сообщив, что больше не может их оплачивать. По этой же причине он обратился к суду с просьбой предоставить ему бесплатного защитника за счет австралийских налогоплательщиков. Я ни на минуту не поверила в этот спектакль и нисколько не удивилась, когда увидела, что в перерыве Бахрин потихоньку консультируется со своим бывшим адвокатом.

Джон с легкостью разобрался со всеми этими сказками о внезапном обнищании. Перед началом заседания он подошел к Бахрину, пожал ему руку и похвалил его новые часы «Феррари», а потом, выступая в суде, не оставил камня на камне от доказательств его неплатежеспособности, а в качестве финального аккорда предложил судье обратить внимание на новые и очень дорогие часы, красующиеся на запястье у нищего.

В итоге суд обязал моего мужа поклясться на Коране в том, что он будет регулярно выплачивать оговоренные суммы на содержание детей, а также вышлет нам в Мельбурн все мои вещи – одежду, фотографии, постельное белье и посуду, – а также детские игрушки и книги. Я совершенно не рассчитывала на то, что Бахрин выполнит свое обещание, и настояла на таком решении просто из принципа. И действительно, только через десять месяцев я получила из Малайзии две коробки, в которых оказались мусульманские платья, сшитые, когда я была беременной, рваные полотенца, несколько старых костюмов для балинезийских танцев и мой свадебный наряд из красного сонкета – вещи совершенно бесполезные при моем нынешнем образе жизни. Про детскую одежду и игрушки муж предпочел забыть. Кроме того, суд постановил, что Бахрин обязан за месяц письменно извещать меня о своем желании повидаться с детьми, чтобы не нарушать своими визитами наших планов и не создавать неудобства себе и нам.

В самом конце судебного заседания Бахрин не отказал себе в удовольствии сыграть свою любимую роль оскорбленного принца. Стоя на возвышении для свидетелей, он гордо выпрямился и с пафосом сообщил судье, что объявляет свой личный джихад, или священную мусульманскую войну, с целью вернуть себе сына. Думаю, что из всех присутствующих в зале никто, кроме меня, не понял суть этого заявления. Его честь, очевидно, даже не подозревал, сколько тысячелетней ненависти кроется в этом незнакомом коротком слове (стоит напомнить, что все это происходило задолго до ужасных событий 11 сентября). Зато я отлично поняла, что Бахрин твердо решил отомстить мне. Самым гадким было то, что свою личную злобу он прикрывал мусульманской риторикой. Настоящие мужчины не объявляют джихада женщинам и детям. Джихад – это смертельная битва во имя Аллаха и ислама, и погибшие в этой битве отправляются прямиком в рай. Я попыталась посмеяться над этой патетической клятвой и согласно кивала, когда Лилиан и Джон доказывали мне, что, объявляя джихад, Бахрин просто пытался запугать судью и меня, но в мозгу застряла крошечная острая льдинка страха, которая напоминала о себе всякий раз, когда раздавался неожиданный звонок в дверь или ночью я слышала непонятный шум на улице.

Единственным позитивным результатом этого недельного визита Бахрина в Австралию стало свидетельство о разводе, доставленное из Тренгану. Оказывается, уже 3 сентября 1986 года я стала свободной, хоть и не знала об этом.

Время текло, отмечаемое первыми несмелыми шагами Шахиры, днями рождения детей с шумными гостями и шоколадными тортами, редкими поездками к морю и нарядными рождественскими елками в углу гостиной. Я закрываю глаза, и мне вспоминается то счастливое и беспокойное время, отдельные выхваченные фразы, смех, слезы, шепот и детские секреты; пикник в парке, дети и друзья, сидящие вокруг расстеленной на траве скатерти; попытки съехать с горы на лыжах – удачные у детей и катастрофические у меня; тихие вечера дома: Шах сидит на одном моем колене, Аддин – на другом, и я читаю им вслух; песни, которые мы хором распеваем в машине. Все это так свежо в памяти, будто случилось вчера. Конечно, в нашей жизни бывали и менее счастливые времена: бывали дни, когда мне не хватало терпения и я кричала на детей, а потом ругала себя; дни, когда мне становилось так одиноко, что я включала телевизор только для того, чтобы услышать взрослый голос; дни, когда я плакала, потому что не знала, как научить Аддина по-мужски пользоваться туалетом. И все-таки нам удалось справиться со всеми этими трудностями и пережить все тяжелые времена, и благодарить за это надо моих замечательных детей, а не их нетерпеливую мать.

Аддин начал ходить в садик, и я превратилась в таксиста. У него появилось столько друзей, что мне постоянно приходилось либо забирать его из гостей, либо отвозить домой его приятелей и приятельниц, гостивших у нас. Светская жизнь сына была гораздо активнее, чем моя. Он полюбил рисовать и увлекся рыцарями Круглого стола и Робин Гудом. Целыми днями они с друзьями строили у нас в саду замки и «скакали на лошадях» вокруг старого абрикосового дерева, низкие ветки которого стали прекрасным укрытием и для ковбоев, и для индейцев, и для лесных разбойников. Аддин, даже когда был совсем маленьким, изо всех сил старался помочь мне и всегда сам предлагал набрать растопки для камина, или разгрузить посудомоечную машину, или разложить по полкам выстиранное белье. Меня беспокоила такая слишком рано пришедшая серьезность – я совсем не хотела, чтобы мальчик чувствовал себя обязанным заменить отсутствующего отца. Надо было постоянно помнить о том, что, прививая сыну чувство ответственности, ни в коем случае нельзя лишать его всех беззаботных радостей детства. Став немного старше, Аддин очень внимательно следил за всем, что происходит в мире, и часто делился со мной своим мнением о только что услышанных новостях. Он очень сердился, когда что-то казалось ему нечестным, и отказывался понимать, как люди могут голодать, когда в витринах магазинов выставлено столько еды. По-правде говоря, я и сама не очень это понимала.

Шахира почти всегда на равных участвовала в играх брата и его друзей. Она вполне могла постоять за себя и очень громко протестовала, если чувствовала, что к ней относятся как к маленькой. Мы прозвали ее «И я тоже!» – фраза, которую она произносила каждый раз, когда брат с приятелями что-нибудь затевали. Она была ужасной неряхой и притягивала грязь как магнит. Мы шутили, что, если одеть Шахиру в белое платьице и запереть ее в белой комнате, она через пять минут выйдет оттуда измазанная с ног до головы. Кроме того, Шах была очень общительна и ничего не делала наполовину: нарисованная ей радуга получалась самой яркой, а ее голос в хоре – самым громким. Она не признавала ни полумер, ни запретов и любила весь мир.

Круг моего общения составляли несколько самых любимых и верных друзей. Летние каникулы мы проводили на пляже со Сью и Робом Макартурами и их сыновьями, а дождливые зимние вечера – с дядей Эриком. Праздники мы отмечали все вместе: Макартуры, Сюзанна с ее детьми, Мейсоном, Спенсером и Джозетт, семья Макменинс и их дети – Натали и Льюис, и семья Дженнер-Бейкеров. Мы сидели рядом на праздничных утренниках в школе, вместе разрисовывали пасхальные яйца и вместе встречали Рождество: пили эгг-ног, обменивались маленькими подарками и смотрели традиционный концерт по телевизору.

Бабушка всегда бывала почетным гостем на этих праздниках. Она устраивалась в самом удобном кресле и благосклонно принимала знаки внимания от детей и взрослых. Ей очень нравилось учить своих правнуков танцевать чарлстон и вальс, обнимать их и качать на коленях. Детей нисколько не смущало то, что бабушка рассказывает одни и те же истории по нескольку раз и что она все забывает. Сидя с ней на диване, Аддин внимательно слушал какой-нибудь уже отлично знакомый ему рассказ и подсказывал, если она опускала существенные детали.

Мои отношения с бабушкой к этому времени заметно изменились. Раньше я была ее обожаемой внучкой, которую она нянчила, как наседка, а сейчас она признала во мне женщину и подругу. Она откровенно рассказывала мне о своей жизни, касалась вопросов секса, поведала мне немало нового о моей матери и с огромной грустью говорила о своем сыне, родившемся мертвым. Я постепенно поняла, что бабушка считает свою жизнь неудачной и бессмысленной. Иногда она жаловалась на то, что у нее никогда не было возможности выбора, и вслух рассуждала о том, как бы ей жилось, не разведись она с моим дедом. Как-то она сказала, что прожила долгую жизнь, а в результате ей нечего предъявить, кроме меня, конечно. По мнению бабушки, мерилом жизненного успеха являлись только годовщины свадьбы и седой муж, на прогулках ведущий жену под руку; даже еженедельные визиты на кладбище она предпочла бы своему нынешнему неопределенному семейному положению. «Но сейчас все совсем по-другому, – быстро добавляла она. – У тебя столько возможностей, и никто не станет указывать на разведенную женщину пальцем».

Бабушка ошибалась. В наше время тоже хватает моралистов, косо смотрящих на неполную семью. Конечно, в глубине души мне и самой хотелось встретить мужчину, который разделил бы со мной все трудности и сделал меня счастливой, которого я любила бы и который любил бы меня и принимал такой, какая я есть. Но, как известно, мы далеко не всегда получаем то, чего нам хочется. После развода я делала несколько попыток завести серьезные отношения, но каждый раз результат не устраивал меня. Иногда я испытывала к избраннику дурацкое чувство благодарности только за то, что он проявил интерес ко мне, матери двоих детей, и ненавидела себя за это. Один мужчина, с которым я некоторое время встречалась, настаивал на том, что если мы идем в кафе с детьми, то счет надо делить на четыре части, три из которых должна оплатить я. Шах в то время было полтора года, а Аддину четыре, и ели они оба как птички. Как-то раз меня пригласил в ресторан высокий светловолосый адонис, а в результате я чуть не сошла с ума от скуки и к концу вечера уже не сомневалась, что ему гораздо приятнее целовать собственное отражение в зеркале, чем меня. Другие кавалеры раздражали меня своей незрелостью, безответственностью или душевной черствостью, но главным образом я злилась на саму себя, так как отлично понимала, что польстилась на них, только чтобы спастись от одиночества. А главное, я не желала постоянно извиняться перед кем-то за существование моих детей – чудесных, воспитанных и умных малышей, не заслуживающих того, чтобы их считали досадным придатком ко мне.

Когда родные Бахрина привыкли к мысли, что мы с детьми переехали в Австралию навсегда, я начала регулярно переписываться с некоторыми из них. Моим самым верным и любимым другом, конечно же, оставалась Эндах. Она постоянно держала меня в курсе всех семейных событий. Мы часто созванивались с ней и иногда обменивались фотографиями. Эндах переправила мне несколько моих личных фотоальбомов и шубу – все это, уезжая из Малайзии, я для сохранности оставила у нее. Ей удалось сделать это, когда она вместе с мужем приехала в Австралию посмотреть, как строится их особняк в Перте. Мы обе страшно огорчились, когда султан категорически запретил ей на пару дней заехать в Мельбурн, но Эндах не решилась настаивать – ее муж славился крутым и непредсказуемым нравом.

Раджа Ахмад, отец Бахрина, тоже время от времени писал мне письма и как-то прислал фотографию своего новорожденного сына от третьей жены. Мне казалось забавным, что у Бахрина появился брат моложе его собственных детей. В письмах моего бывшего свекра не было ни горечи, ни упреков, но как-то раз он пожаловался, что скучает по внукам. Я ответила, что он может в любой момент приехать и повидаться с ними, и о том же я писала и всем остальным членам семьи.

Я получала письма и от некоторых теток Бахрина. Тетя Розита особенно открыто выражала мне сочувствие, поздравляла с тем, что я наконец-то освободилась от Бахрина, и советовала поскорее найти ему замену. Сначала такая откровенность удивляла меня, но потом я вспомнила, что Бахрин всегда относился к ней с плохо скрываемым презрением и порицал своего дядю за то, что тот женился на китаянке. Вероятно, тетя Розита была не так наивна, как мы думали, и замечала это. Тетя Зейна держала меня в курсе всех сплетен и скандалов королевского двора и передавала приветы и новости от Мак. Еще я очень благодарна ей за то, что она снабжала меня рецептами полюбившихся мне малайских блюд, которые мне не разрешалось готовить, пока я была замужем за Бахрином. Дочь Зейны Диана писала мне довольно мало: она работала и ждала первого ребенка, и времени на переписку у нее почти не оставалось. Судя по ее коротким записочкам, она старалась держаться подальше от королевской семьи и Тренгану и даже работу себе нашла не там, а в Куала-Лумпуре. И все-таки после рождения дочери она нередко обращалась ко мне за советами, а я попросила свекровь передать ей всю детскую одежду и игрушки Аддина и Шах, оставшиеся в Малайзии.

Мак переписка давалась с трудом. Мне делалось грустно, когда я видела странички, исписанные ее детским, неуверенным почерком. Каждая фраза и слово в них говорили о неграмотности и недостатке образования. Мне было бесконечно жаль эту женщину, так плохо приспособленную к жизни, никогда не учившуюся ничему, кроме ислама, и не способную выразить себя ни устно, ни письменно.

Я хорошо представляла себе, как в доме у Мак за низеньким столиком, уставленным кувшинами с сиропом и сладостями, собираются все ее родственницы, откинувшись на подушки, подставляют ноги или плечи массажисткам и вслух читают мои письма. Я участвовала в сотнях таких сборищ, слушала их разговоры, видела, в какое радостное волнение они приходят, когда на экране телевизора мелькает одна из них. Кажется, все они искренне считали, что на свете нет и не может быть никакой жизни за пределами их уютного кружка, и, наверное, для них стало настоящим откровением то, что, вырвавшись из него, я продолжала существовать.

Ни в одном из писем от всех этих женщин я не замечала и следа осуждения или гнева. Напротив, они постоянно заверяли меня в своей любви и, кажется, иногда завидовали моей свободе, о которой сами не смели даже мечтать.

Бахрин, однако, не стремился установить со мной ни письменной, ни телефонной связи. Даже детям он звонил не чаще чем раз в несколько месяцев. Я неоднократно говорила ему, что ни в коей мере не хочу препятствовать его разговорам с детьми, но он почти не пользовался этой возможностью. Несколько раз я пыталась заинтересовать его школьными успехами Аддина, предлагала вместе принять решение о том, в какую частную школу будет ходить наш сын, но Бахрин не проявлял к этому ни малейшего интереса.

Мне хотелось, чтобы между детьми и их отцом установилась настоящая, прочная связь. Я надеялась, что ему будет легче смириться со сложившейся ситуацией, если я стану учитывать его мнение по вопросам, касающимся их настоящего и будущего. Однако все мои усилия оказались совершенно напрасными: даже в отношениях с собственными детьми Бахрин остался таким же, каким я знала его, – раздражительным, обидчивым и равнодушным. Всего один раз в год, на день рождения, он присылал подарки, да и то только Аддину. Шахира впервые в жизни получила открытку и подарок от отца, только когда ей исполнилось шесть лет.

Большую часть времени Бахрин не принимал никакого участия в жизни своих детей, а его редкие – не чаще одного раза в год – визиты как будто специально задумывались так, чтобы внести в нашу жизнь как можно больше сумятицы. И даже во время пребывания в Австралии он виделся с Аддином и Шахирой не больше пяти-шести дней, а остальное время посвящал деловым встречам и своему любимому шопингу. Детям эти ежегодные встречи с отцом не приносили никакой радости, а Аддин, возвращаясь домой, обычно жаловался на то, что Бахрин совсем не обращает внимания на Шахиру. Как-то раз, забирая их из отеля после суток, проведенных с отцом, я обнаружила, что девочка проспала всю ночь в грязном подгузнике, полном фекалий. Аддин сообщил, что уговаривал Бахрина переодеть сестру, но это оказалось без толку. Еще он рассказал мне, что ночью они с отцом спали на широкой кровати, а Шахиру уложили на пол, на одеяло. Между моими детьми всегда царили любовь и полное равноправие, и меня глубоко возмутило бездушное и демонстративно пренебрежительное отношение Бахрина к дочери. Как могла я объяснить доброму и справедливому мальчику, что его отец не считает Шахиру достойной своей любви просто потому, что она родилась девочкой? К сожалению, точно таким же образом Бахрин вел себя и во время всех последующих визитов. Я пыталась заставить его относиться к обоим детям одинаково самыми разными способами: умоляла, терпеливо и вежливо объясняла и, наконец, писала заявления в суд, но все без толку.

Полное неумение Бахрина обходиться с детьми стало совершенно очевидным, когда однажды днем мне позвонила незнакомая женщина и сказала, что Аддин и Шах застряли в лифте в отеле «Виктория». Эта женщина, туристка из Тайваня, выручила детей, и мой сын рассказал ей, что отец запер их в номере, а сам пошел за покупками. К счастью, Аддин знал наш телефонный номер и попросил туристку позвонить мне. Потом он сам взял трубку и дрожащим голосом рассказал мне, что они с Шахирой испугались, оставшись в номере без взрослых, и решили самостоятельно возвращаться домой. Я уже собиралась бежать к машине и мчаться за ними, но тут в отель вернулся Бахрин и, ничуть не смущаясь, подтвердил, что провел все утро в дорогом универсальном магазине «Джордж», который был для Мельбурна тем же, чем «Харви Николз» для Лондона или «Барнс» для Нью-Йорка. Кажется, он искренне не мог понять, отчего я так сержусь: нашему сыну уже шесть, а дочери четыре года, они уже большие и вполне могут посидеть одни.

Должна признаться, что подобная безответственность заставила меня выйти из себя, чего я обычно старательно избегала, общаясь с бывшим мужем. «Чтобы сделать ребенка, большого ума не требуется – его можно зачать даже из пробирки. А вот стать детям папой способен только настоящий мужчина!» – презрительно отчеканила я и швырнула трубку.

40

Когда Шахире исполнилось три годика и она пошла в детский сад, я решила заняться своей карьерой. Я хотела зарабатывать столько, чтобы обеспечить будущее своих детей, и подумывала о том, чтобы стать юристом. Мне уже исполнилось двадцать пять лет, а значит, для поступления в университет мне не требовался диплом об окончании школы. Я даже подала заявление и только потом села и трезво оценила свои возможности. Сложив все расходы на содержание детей за годы моей учебы, деньги на учебники и на няню, без которой мне будет не обойтись, я поняла, что все эти расходы мне не по силам. Да и детям пришлось бы слишком дорого заплатить за честолюбивые мечты своей матери. А кроме того, я хотела все время быть рядом и видеть, как они растут.

Несколько месяцев я проработала на полставки на частной телестудии, а потом зарегистрировалась в нескольких бюро по трудоустройству и стала брать временную работу, замещая ушедших в отпуск или заболевших секретарш и администраторов. На одном месте я обычно работала от двух дней до месяца и старалась выбирать места с таким рабочим графиком, который позволял мне как можно больше быть с детьми. Такой образ жизни меня вполне устраивал: работа была несложной, и я могла делать ее с закрытыми глазами, а оплата – почасовой и вполне приличной. Специализировалась я на замене сотрудников рекламных фирм и агентств по связям с общественностью, и моя уверенность в себе росла с каждым новым местом, потому что нередко наниматели предлагали мне остаться у них на постоянную работу. Однажды, довольно долго проработав в студии, занимающейся рекламой и графическим дизайном, я приняла такое предложение и осталась у них. Агентство быстро шло в гору, у него была масса клиентов, и мне обещали, что со временем я смогу перейти с административной на более творческую работу. К тому же там с сочувствием относились к моему положению работающей матери и всегда разрешали взять недоделанную работу на дом.

Только впервые столкнувшись с сорокачасовой рабочей неделей, я поняла, как тяжело живется работающим родителям. В обмен на постоянную зарплату мне приходилось каждый день решать неразрешимые задачи, согласовывая свой рабочий график с графиком двух нянь, расписанием школьных кружков и групп продленного дня. Какой кошмар! Я вскакивала в 6.30 утра, будила и одевала детей, в 6.45 усаживала их за стол и попеременно то умоляла поесть, то требовала, чтобы они поторопились, а сама в это время одной рукой мазала им бутерброды, а другой пыталась накрасить ресницы, не глядя в зеркало и время от времени попадая кисточкой в глаз. Не позже 7.30 я должна была выскочить из дома и сначала завезти Аддина и Шах к няне, которая сидела с ними до начала занятий, а потом, с трудом продираясь через плотный утренний поток машин, к 8.30 прибыть на работу. Вечера были не лучше: в 17.45 и ни минутой позже я должна была забрать Шахиру у няни, а ровно в 18.00 – Аддина из школы; потом мы спешили домой, и я, пока готовила ужин, слушала, как Аддин читает, и узнавала все последние новости из школы и садика. После ужина я купала детей, мыла и сушила волосы Шахире, укладывала их спать, а утром все начиналось сначала. Я выдержала такую жизнь только девять месяцев – ровно столько понадобилось для того, чтобы накопить денег на подержанную машину, – а потом уволилась. Я слишком соскучилась по своим детям и слишком хорошо понимала, что никто не вернет мне тех часов, которые они проводят с чужими людьми. Мне уже осточертел собственный голос, уговаривающий детей поторопиться.

Я вернулась к временной работе, но к тому времени это занятие стало гораздо менее прибыльным из-за общего спада в экономике Австралии. Чтобы немного увеличить наш доход, я начала подрабатывать внештатным консультантом по связям с общественностью, а позже открыла и собственный маленький бизнес, а кроме того, давала уроки танца в балетной школе при Государственном театре.

Джон Сэвидж появился в моей жизни в марте 1989 года, и вместе с ним ко мне окончательно вернулась давно потерянная уверенность в себе. Мы были вместе с Джоном всего полгода, но эти полгода навсегда изменили мое отношение к самой себе. Джон, довольно известный американский актер, приехал в Мельбурн для того, чтобы сыграть главную роль в австралийском фильме «Охота». Он родился в Вермонте, воспитывался в строгой протестантской семье, но в юности взбунтовался, ушел из дома, чтобы стать актером, и очень рано женился. Соблазны Голливуда сделали свое дело, и брак довольно скоро распался, а Джон с некоторым опозданием занялся поисками себя. Когда меня познакомили с ним наши общие друзья, я понятия не имела ни о его карьере в кино, ни о фильмах («Волосы», «Охотник на оленей», за который Джон был номинирован на Оскар, и самый последний – «Крестный отец–3»), но зато сразу же поняла, что наш интерес друг к другу взаимен. Мне нравилось в нем все – пронзительные светло-голубые глаза, непокорные светлые волосы, способность по желанию включать свое неотразимое сценическое обаяние или, подобно хамелеону, сливаться с обстановкой, делаться совершенно незаметным и внимательно наблюдать за присутствующими откуда-нибудь из угла комнаты.

Только от Джона я узнала, какими могут быть отношения между мужчиной и женщиной, только он научил меня смотреть в зеркало и любить себя. Он немедленно подружился с Шах и Аддином, нисколько не возражал, когда они присоединялись к нам на верховой прогулке или на обеде в ресторане, и подолгу разговаривал с ними, выслушивая их мнение с величайшей серьезностью и интересом. Жизнь с Джоном казалась непрерывным и увлекательным приключением, а порой он даже пугал меня своей экстравагантностью – например, когда появлялся на пороге, с ног до головы обвешанный подарками для нас троих. Даже бабушка не устояла перед его обаянием, когда в День матери он в своем пентхаусе в отеле устроил для нее праздничный ланч с шампанским и цветами. В такие моменты я забывала, за кем из нас он ухаживает.

Время от времени Джон заговаривал со мной о свадьбе, но, хоть я и любила его, не спешила говорить «да». Из наших долгих разговоров я знала, что Джон считает меня и детей чем-то вроде пропуска в нормальную жизнь и горько сожалеет о том, что не принимал никакого участия в воспитании своих собственных детей – Дженнифер и Лашлана, но я не чувствовала в себе достаточно сил для того, чтобы стать его спасительницей от демонов Бродвея и Голливуда.

Уехав из Австралии, Джон еще некоторое время продолжал каждый день звонить мне и уговаривал передумать и принять его предложение. Сам он сначала отправился в Южную Африку и там увлекся работой в благотворительной организации «Уорлд вижн», потом переехал в Европу, где снялся в нескольких фильмах, и далее продолжал в том же духе – боролся с соблазнами и бродил по свету, нигде не пуская корней. Мы с ним остались друзьями и старались не терять связи друг с другом – иногда разговаривали по телефону, изредка писали друг другу письма, но чаще всего Джон в самое странное время дня или ночи оставлял на моем автоответчике сообщения из разных диковинных уголков мира и непременно просил передать привет «вомбатам», как он называл Шахиру и Аддина.

Джон был и остается их любимцем и даже стал героем после того, как во время очередного набега Бахрина с предельной ясностью объяснил тому, что Шах никогда больше не должна спать на полу его номера. Мы вместе завозили детей в отель к их отцу, и уже в коридоре Джон прошептал мне на ухо, что сам уладит этот вопрос с моим бывшим мужем. Я не успела даже рта открыть, а он, подмигнув мне, уже уверенно стучал в дверь номера. Бахрин явно растерялся, обнаружив на пороге не только меня и Аддина с Шахирой, но и незнакомого американца, на которого его дети смотрели с нескрываемым обожанием. Наверное, больше всего его поразила наружность незваного гостя: отпущенная для съемок четырехдневная щетина, испачканные глиной ботинки и брезентовый пастушеский плащ. С видом заправского ковбоя Джон прошелся по комнате и невинно поинтересовался у Бахрина, где будут спать дети. Тот немного смутился и поспешно объяснил, что колыбель для Шахиры должны вот-вот принести, а готовый к такому ответу Джон спокойно заметил, что девочке уже четыре года и ей, пожалуй, нужна не колыбель, а настоящая кроватка. Раздраженный Бахрин уже открыл рот, чтобы возразить, но тут же закрыл его, видимо заметив стальной блеск в улыбающихся глазах Джона.

Я была потрясена: мне еще никогда не приходилось видеть, чтобы Бахрин так откровенно пасовал перед кем-то. Быстренько расцеловав детей, протестующих и ноющих, что они хотят пойти с нами, я вышла из номера, но успела услышать, как Джон на прощанье многозначительно говорит Шахире: «Завтра ты обязательно расскажешь мне, как чудесно тебе спалось в новой кроватке, которую принесет абах». Зажав рукой рот, чтобы не рассмеяться, я бросилась к лифту.

Джон был и навсегда останется моим другом. Мы обязательно перезваниваемся, когда в наших жизнях происходит что-то важное, и поэтому в марте 1990 года я потратила три дня для того, чтобы разыскать его на съемочной площадке где-то в Италии и сообщить, что выхожу замуж.

Жизнь полна странных совпадений, упущенных возможностей и случайных встреч. Одна из таких случайных встреч, состоявшаяся летним солнечным днем, и решила мою судьбу. После отъезда Джона из Австралии я сделала еще пару вялых попыток наладить свою личную жизнь, но в итоге заработала только новые разочарования и наконец твердо решила, что отныне мужчины интересуют меня исключительно в качестве друзей. Наверное, принимать такое решение – это все равно что махать красным флагом под носом у быка или, иначе говоря, искушать судьбу. Судьба мой вызов приняла и ответила мне 2 декабря 1989 года, когда моя подруга Вив продиктовала незнакомый адрес и попросила меня заехать за ней. Дверь мне открыл красивый мужчина с каштановыми волосами и такими же усами; он улыбнулся и пригласил нас с детьми в дом, где в гостиной уже ждала Вив. Мужчину звали Ян Гиллеспи.

Тем утром мы провели вместе три чудесных часа, увлеченно болтая и совершенно не обращая внимания на мою подругу, несколько раз намекавшую, что нам с ней пора уходить. Мы разговаривали о музыке и о кино, и я упомянула очень тронувший меня накануне вечером документальный фильм под названием «История Сьюзи». Я даже начала пересказывать содержание этой ленты о семье из Сиднея, больной СПИДом, но остановилась на полуслове, заметив странное выражение на лице Вив.

– Спасибо. Я очень рад, что вам понравился этот фильм, – хитро улыбнулся Ян. Увидев мое недоумение, он объяснил, что работает тележурналистом и что он сам написал сценарий и снял понравившуюся мне ленту.

Я почувствовала себя ужасно неловко, но на мое невежество тактично не обратили внимания. Чтобы дать мне время прийти в себя, Ян начал негромко наигрывать на гитаре, а потом запел и совершенно очаровал детей лихими мелодиями и абсурдными словами своих песенок. Очарованы были не только дети, но и их мать. Я даже начала подпевать, и скоро мы уже пели все хором и так веселились, что я не на шутку огорчилась, когда наконец вспомнила, что нам с подругой давно пора уходить. Затаив дыхание и волнуясь, я ждала, не попросит ли он мой номер телефона. Мне самой было совершенно ясно, что я очень хочу еще раз увидеть этого человека; оставалось надеяться, что он чувствует то же самое. Мы уже стояли у дверей, когда он все-таки попросил мой номер и записал его на пустой упаковке от салфеток. Позже Вив рассказала мне, что, когда я вышла, он на секунду задержал ее в дверях, чтобы спросить, есть ли шанс, что я соглашусь встретиться с ним. Вив посоветовала ему рискнуть.

Ян позвонил мне двадцать четыре часа спустя, и я впервые за прошедшие сутки облегченно вздохнула. Все это время я представляла себе, что не в меру усердная домработница выбросит в мусор пустую упаковку, а я никогда так и не узнаю, оказалась ли наша симпатия взаимной. Немного неуверенно, но настойчиво Ян предложил мне поужинать вместе тем же вечером, и я немедленно согласилась, быстро прикидывая, сумею ли за такой короткий срок найти няню на вечер, и одновременно волнуясь, как бы в разреженной обстановке первого свидания он не нашел меня менее интересной, чем вчера у себя в гостиной.

Раздался звонок, и тут же залаяла наша собака, закричали дети, и мы все вместе бросились открывать дверь. На пороге стоял Ян и смотрел на меня так, словно ожидал увидеть кого-то другого.

– Жаклин? – уточнил он, растерянно улыбнувшись.

Я безуспешно пыталась утихомирить детей и собаку.

– Привет, Ян. Добро пожаловать в наш сумасшедший дом. Я уже готова.

– Отлично. Столик заказан на восемь.

Я последний раз напомнила Шахире и Аддину, что они должны слушаться Карен, расцеловала их, и мы с Яном вышли из дома. Он предупредительно распахнул дверь своего старого «ягуара» и устроил меня на переднем сиденье. Всю дорогу я чувствовала, что он тайком поглядывает на меня, и никак не могла понять, в чем дело.

Обед в маленьком французском ресторанчике прошел замечательно – Ян был очарователен, мил, остроумен и часто улыбался чудесной улыбкой, от которой теплели его глаза. В общем, он нисколько не разочаровал меня, а, наоборот, заинтересовал еще сильнее, чем вчера. Правда, мне пришлось проявить твердость, когда с чисто журналистской настойчивостью он попытался выведать у меня подробности о моем браке. На эту тему я никогда не говорила ни с кем, кроме самых близких друзей. Все остальное время я так самозабвенно хохотала над смешными историями, которые Ян рассказывал на разные голоса, что в конце концов мне стало казаться, будто за нашим столиком сидят десяток человек.

По дороге домой его старая машина вдруг начала задыхаться, кашлять, потом несколько раз сильно вздрогнула и в самом начале моей улицы остановилась совсем. Я сразу же решила, что если Ян устроил все это специально, чтобы заночевать у меня, то его ожидает очень неприятный сюрприз. Я холодно заметила, что поломка машины – это не слишком оригинальный предлог, но Ян засмеялся и честно признался, что его старина-«ягуар» давно барахлит и что сегодня он приехал на нем, только чтобы произвести на меня впечатление. Пока мы пешком шли до моего дома, раскрылась и тайна его косых взглядов.

– Когда ты сегодня открыла мне дверь…

– Что?

– Я тебя не узнал. Ну, в смысле, ты выглядела совсем по-другому.

– Ты хочешь сказать, что когда я оденусь и накрашусь, то выгляжу немного поприличнее? – поддразнила я Яна.

– Нет… Ну, то есть да… Я имею в виду, что ты выглядела не так, как вчера, – совсем запутался он. Я наслаждалась этим диалогом и не спешила прийти ему на помощь. – Просто ты оказалась такой красивой! Вчера я этого еще не понял.

– Тогда почему ты мне позвонил? – спросила я и затаила дыхание, потому что на этот вопрос мог быть только один правильный ответ.

– Потому что ты мне очень понравилась, и мне показалось, что ты интересный человек, и с тобой приятно было разговаривать. Но вчера я еще не знал, что ты так привлекательна… в смысле…

– Я понимаю, в каком смысле, – перебила я, решив сжалиться над Яном. – Вчера я была не накрашенной, и один глаз покраснел, потому что я неудачно вставила контактную линзу, и оделась я специально для того, чтобы помочь Вив с переездом. Но ты мне все-таки позвонил, – закончила я с улыбкой.

– Позвонил. И теперь понимаю, как мудро я поступил.

– Очень мудро, – согласилась я.

Всю следующую неделю мы встречались с ним каждый вечер, да и днем проводили вместе каждую свободную минуту. В пятницу Ян должен был на десять дней уехать в Китай, и эта предстоящая разлука словно усиливала наше взаимное влечение. Из Пекина Ян звонил мне по нескольку раз день, и мы разговаривали с ним часами; он не уставал уверять меня, что в той скорости, с которой развиваются наши отношения, нет ничего смешного или безумного даже с точки зрения такого старого и циничного журналиста, как он сам.

И вот наконец Ян вернулся. Я увидела, как расцвело его лицо в тот момент, когда в зале аэропорта он увидел меня, и сразу же забыла обо всех своих страхах и сомнениях. Он вернулся, и теперь все у нас будет хорошо!

Дети полюбили его сразу же. У самого Яна было трое своих детей от двух предыдущих браков: Скай исполнилось одиннадцать, Тайсону – семнадцать, а Дрю – пятнадцать. Забавно, но вопрос о свадьбе впервые подняли трое младших детей. Аддин и Шах играли в комнате у Скай, а потом они втроем вышли оттуда и объявили: «Когда мы все поженимся, нам будет нужен дом побольше». Они уже обсудили, как объединить не только две наши семьи, но всех домашних животных. Ян всегда утверждал, что это я первая сделала ему предложение, а я точно помню, что мы оба одновременно задали друг другу вопрос и одновременно ответили «да».

Через пять месяцев в церкви состоялась церемония, на которой присутствовали все наши дети и друзья. К алтарю меня вел дядя Эрик, а подружками невесты были Скай, Шахира и моя подруга Вай Лин; девичник перед свадьбой организовала Сюзанна Коул. Она отказалась быть подружкой невесты на том основании, что в ней сто восемьдесят сантиметров росту, а во мне – на тридцать сантиметров меньше и на фотографиях мы будем выглядеть очень потешно.

На свадьбу я надела шелковое с кружевами платье цвета слоновой кости с рукавами три четверти и низким, украшенным зубчиками вырезом. Кружевную фату удерживал на голове обруч с жемчужинами. В руках я держала букет из гардений, тубероз и чайных роз. Девочек нарядили в кремовые кружевные платья, а Шахира и Скай вдобавок надели через плечо ленты из тартана тех цветов, что носили в клане Яна. Вместо букетов у них были браслеты из цветов. Ян как истинный шотландец надел килт, и Аддин настоял, чтобы и ему сшили такой же. Шаферами были сыновья Яна, Тайсон и Дрю.

После того как обеты произнесли мы с Яном, наступила очередь детей. Они сами придумали, что прямо в церкви поклянутся стать друг другу настоящими братьями и сестрами. За церемонией последовала веселая и шумная вечеринка в нашем новом доме. На нее пришли все наши друзья, две бабушки – моя и Яна, и даже настоящий шотландский волынщик, разумеется, тоже в килте. Этот день, полный смеха, слез, танцев, веселья и улыбок был и остается одним из самых счастливых в моей жизни. А Ян не забывал напоминать мне, что это только начало.

Наша новая жизнь стартовала в прелестном и старом викторианского стиля доме в Хоторне. Мне пришлось немало побегать, чтобы его найти. Сперва я твердо решила, что он должен быть достаточно большим, чтобы мы всемером могли разместиться в нем, не стесняя друг друга. Было бы нечестно запихать детей в общую комнату и потребовать, чтобы они немедленно полюбили друг друга и стали одной семьей. В нашем новом доме даже у самых маленьких были отдельные комнаты.

Для того чтобы вести такое большое хозяйство, от меня требовалось немало организованности и собранности. Каждый день за наш стол садились от семи до шестнадцати человек, и я не сразу привыкла готовить такое количество еды. Второй моей важной обязанностью было развозить детей по школам, садикам и колледжам, а потом забирать их оттуда. Скоро я научилась за десять минут доезжать от садика Шах до школы Аддина, а потом до колледжа Скай, но еще несколько месяцев путала, где и во сколько должна оказаться, и часто приезжала в нужное время, но не в ту школу или правильно помнила место, но забывала час.

Когда Аддин пошел в новую школу, он захотел носить фамилию Гиллеспи, и Шахира, как всегда, последовала примеру старшего брата. Мы с Яном отнеслись к такому желанию довольно осторожно, но Аддин так настаивал и приводил такие веские аргументы, утверждая, что теперь мы все – одна семья и должны называться одинаково, что в конце концов мы уступили, но все-таки несколько раз напомнили детям, что Бахрин был и всегда останется их настоящим отцом.

Так шла моя жизнь, полная детьми, семьей и Яном. Выходные и каникулы мы проводили на большой, принадлежащей его семье ферме в Южном Гипсленде. Отец и мать Яна жили там постоянно, а мы, когда приезжали, устраивались в старом амбаре, переделанном под жилье. Дети его обожали, хоть он и не отличался особым комфортом. Но во всяком случае водопровод и нормальный туалет в нем имелись, и, если я не забывала подбрасывать в топку котла дрова, была и горячая вода. На ферме мы целыми днями гуляли по бушу, купались в запруде, а иногда просто ленились. Это был спокойный, идиллический уголок на высоком холме, нависающем над заливом Уэстернпорт. По его склонам скакали стада кенгуру, а в листве деревьев прятались гигантские вараны (ящерицы, достигающие метра в длину). По склону холма, извиваясь, сбегала небольшая речушка с белым глинистым дном, и в воде иногда попадались драгоценные камни.

Ян работал на Десятом канале телевидения, специализировался на журналистских расследованиях, а иногда сам продюсировал и снимал документальные фильмы. Я по-прежнему давала уроки танца в балетной школе, изредка бралась за небольшие рекламные проекты и помогала Яну.

Казалось, счастье наконец пришло ко мне. Каждое утро я просыпалась с улыбкой и с нетерпением ждала, что принесет мне новый день. Аддин и Шахира легко освоились в новой жизни, быстро росли и радовали нас. Они очень любили Яна и по собственной инициативе стали называть его папой. К счастью, и я сумела подружиться со Скай, и она не сразу, но тоже начала называть меня мамой. Я не торопила ее, предоставив отношениям развиваться естественным путем, и это решение оказалось единственно верным. Тайсон и Дрю приезжали к нам на выходные и каникулы и скоро стали для Аддина кумирами и образцами для подражания. Я была старше Тайсона всего на восемь лет, поэтому мы с ним быстро подружились и остаемся друзьями до сих пор.

По вечерам Ян часто брал гитару и пел всякие смешные песни, и мы хором подтягивали ему, а Шах танцевала. Для нее и Аддина это стало любимым развлечением. Обе девочки начали ходить в балетную школу, а Аддина приняли в отряд бойскаутов-«волчат», о чем он уже давно и страстно мечтал.

На Рождество, дни рождения и прочие праздники все друзья собирались у нас, и дом наполнялся шумом и смехом. Мне нравилось принимать гостей, и я использовала для этого любую возможность, с удовольствием готовила, а столы всегда ломились от угощений. На первое Рождество в нашей общей семье я сама вызвалась приготовить традиционный обед с индейкой на восемнадцать человек, но, правда, вскоре горько пожалела об этом, потому что наши шотландские родственники едва не передрались из-за того, кому достанутся ножки.

В хорошую погоду мы часто устраивали долгие велосипедные прогулки. Для Шах на велосипеде Яна было установлено специальное сиденье: она еще не очень уверенно ездила и была слишком мала, чтобы самостоятельно одолеть двадцать миль. До сих пор, закрыв глаза, я вижу, как Аддин несется впереди всех, оглядывается и кричит нам что-то веселое, а от его велосипеда ни на шаг не отстает наша собака Макл. Часто к нашим прогулкам присоединялись Джон Удорович и его дети, Надин и Джошуа. Обычно мы выбирали излюбленный маршрут мельбурнцев: вдоль реки Ярра к лодочной пристани в парке Стадли. Там мы слезали с велосипедов, брали напрокат лодку, гребли вверх по реке и причаливали у какого-нибудь симпатичного места. Съев захваченные с собой припасы, мы гонялись друг за другом с водяными пистолетами, а потом сравнивали, кто в результате окажется самым мокрым.

Наверное, единственным, что омрачало тогда нашу жизнь, были случившиеся у меня один за другим четыре выкидыша, причиной которых был эндометриоз. Я легко беременела, но сохранить ребенка никак не могла. Аддин, Шах и Скай очень хотели маленького братца или сестричку и огорчались, когда ничего не получалось, но все-таки переносить горе от потери мне приходилось в одиночку – понять его могла бы только женщина, сама потерявшая еще нерожденного ребенка. Тем не менее я лечилась и не теряла надежды.

41

Я часто раздумываю над тем, сколько человек на свете могут точно указать момент, навсегда перевернувший и разрушивший их прежнюю жизнь и вычеркнувший их из числа нормальных людей с нормальными судьбами.

В назначенный час я подошла к отелю, но не сразу решилась войти. Потому что уже знала: дверь, ведущая в это ничем не примечательное здание, станет для меня дверью в ад. Мельком посмотревшись в зеркало на стене вестибюля, я с удовлетворением отметила, что мое лицо совершенно спокойно и ничем не выдает разрывающей сердце тревоги, подошла к телефону и набрала номер комнаты, занимаемой Бахрином. Мне никто не ответил, но я этого и ждала. Их здесь уже не было.

Если я хочу восстановить точную хронологию событий, предшествовавших июлю 1992 года, и определить источник тревоги, что поселилась в моем сердце задолго до этого, наверное, надо начать со звонка Бахрина в феврале того же года. Сам звонок, хоть и неожиданный, не насторожил меня – Бахрин звонил, чтобы поздравить сына с наступающим днем рождения, – но в нем была какая-то странность, которая потом несколько часов не давала мне покоя. Сняв трубку, я сразу же бросилась за детьми, помня, что каждая минута международного разговора обходится их отцу в круглую сумму, и только гораздо позже сообразила, что именно показалось мне странным: звонок совсем не был похож на международный – обычно такие короткие гудки при соединении раздаются, когда кто-то звонит из другого города Австралии. Я поделилась своим наблюдением с Яном и парой друзей, но все они дружно заверили меня, что я просто ошиблась и спутала международный звонок с междугородним. Не успокоившись до конца, я все-таки предпочла согласиться с ними хотя бы ради того, чтобы не выслушивать обычные шутки о материнской паранойе.

Писать эту часть книги – значит заново переживать и выставлять на всеобщее обозрение все поступки, глупости и страшные ошибки, навсегда изменившие мою жизнь. «Если бы только я…» – этой фразой я терзаю себя вот уже много лет. Если бы только я… что? Поверила своему инстинкту и не стала слушать мужа и друзей? Не старалась бы вести себя как разумный и уравновешенный человек? Пошла навстречу желаниям Аддина и Шахиры? Но я не сделала этого, и теперь никакие сожаления и «если бы» ничего не изменят.

Едва оправившись после очередного выкидыша (на этот раз я была беременна близнецами), я вернулась к работе на телевидении и радиостанции, но еще долго не могла выйти из депрессии. В конце концов мне пришлось пообещать себе, что в июле мы заживем как прежде, а для начала весело отпразднуем два дня рождения – мой и Шахиры. Когда закончатся зимние каникулы, я сделаю Аддину сюрприз и запишу его на курсы игры на саксофоне, о чем он мечтает уже целый год, а вместе с Шах начну строить давно обещанный ей кукольный домик. В общем, дети вернутся в школу, а я вернусь к своей обычной жизни, заполненной долгими велосипедными прогулками, заседаниями родительских комитетов и уроками в балетной школе.

В следующий раз Бахрин позвонил только через несколько месяцев – на этот раз для того, чтобы обсудить детали своего предстоящего свидания с детьми. Мне показалось странным, что он звонит в первой половине дня, хотя отлично знает, что в это время ни Аддина, ни Шах не бывает дома, но в голосе Бахрина не было и следа обычной враждебности, поэтому я не стала выражать свое удивление вслух и тоже заговорила с ним приветливо. Мой бывший муж и дальше был настолько любезен, что я не узнавала его. Услышав, что дети в школе, он сказал, что с удовольствием поболтает и со мной, участливо расспросил о здоровье бабушки и выразил сожаление в связи с моим недавним выкидышем. Только гораздо позже, уже повесив трубку, я вспомнила, что никогда ничего не говорила ему ни о последней, ни о предыдущих беременностях. А в конце разговора Бахрин произнес слова, которые я всегда мечтала, но даже не надеялась услышать от него:

– Послушай, Ясмин… нет, извини, Жаклин, я бы очень хотел, чтобы мы могли относиться друг к другу как друзья. Давай ради детей забудем все, что было. Самое главное – чтобы они были счастливы. Как ты считаешь?

Я была так ошеломлена, что смогла издать только нечленораздельные утвердительные звуки. Новый сердечный тон Бахрина никак не связывался у меня в сознании с его знакомым образом.

– Я всегда этого хотела, Бахрин, – выговорила я наконец. – Конечно, мы должны помириться ради детей. И Ян тоже так считает.

– Ну и отлично. Значит, увидимся на следующей неделе. Пожалуйста, передай привет своей бабушке и Яну. До свидания, – сказал он и отсоединился.

Я осталась сидеть на стуле рядом с телефоном, растерянно глядя на трубку, которую все еще держала в руке. Неужели после всех этих лет, наполненных обидами, оскорблениями и мелкой местью, мой бывший муж повзрослел и осознал свою ответственность перед детьми?

Так и не поняв, что же случилось, я позвонила Яну, а потом Лилиан и слово в слово передала им весь наш разговор. Ян обрадовался и тут же сделал вывод, что Бахрин наконец-то научился думать о детях и вести себя цивилизованно. Реакция Лилиан оказалась примерно такой же, и она только устало вздохнула, когда я стала приставать к ней с вопросом: «Что же он задумал?» И все-таки я чувствовала неприятный холодок в груди еще долго после того, как вернула трубку на телефон. Но в тот момент у меня имелись заботы поважнее: через несколько часов пятнадцать детей должны были явиться к нам на день рождения Шах, и мне предстояло как-то доставить их всех в заведение под названием «Павильон смеха», где Шах захотела отпраздновать свое семилетие. Мы с Яном подарили ей большую Минни Маус – уже пару месяцев Шах очень прозрачно намекала, что жить не может без такой куклы. Увидев выражение ее лица сегодня утром, когда она развернула подарок, я поняла, что мы сделали верный выбор. Еще очень долго, вспоминая этот день, я буду благодарить судьбу за то, что успела устроить тогда такой чудесный праздник для Шах и разрешила Аддину пригласить на него своих лучших друзей.