Как я была принцессой

Первым делом я позвонила своему старому другу Питеру Уоллесу и рассказала ему обо всем, что случилось со мной за последнее время. Питер посоветовал мне обратиться за консультацией к профессионалам и дал адреса нескольких юридических фирм, а сам тем временем загрузил бабушкин холодильник едой: я сама была еще не в состоянии сходить в супермаркет; всю немногую оставшуюся у меня энергию отнимала забота о детях. К тому времени я весила уже меньше пятидесяти килограммов и сильно ослабла физически, да и соображала с трудом, потому что регулярные приступы отчаяния и страха вконец измотали меня. Тогда я твердо знала, что сама уже никогда не буду счастлива и большее, на что я могу надеяться, – это счастливая и нормальная жизнь для моих детей.

Первая же встреча с юристами из фирмы «Стэдман, Камерон, Миарс и Холл», располагавшейся в сером солидном здании в деловом центре города, вселила в меня уверенность, которой я не чувствовала уже очень давно. Мне сразу понравилась Лилиан Уэбб – юрист, которая консультировала меня, миниатюрная, привлекательная брюнетка с низким грудным смехом и острым как бритва умом. Она очень внимательно меня слушала, прищурившись, записывала что-то в блокнот и задавала острые, четко сформулированные вопросы, требующие точных ответов. Не менее важным было и то, что она, войдя в мое положение, нисколько не возражала против присутствия в ее кабинете Аддина и Шахиры. В конце встречи Лилиан в общих чертах рассказала, к чему мне надо готовиться, если я решусь привести в действие колесо правосудия, и описала примерный ход процесса, а потом объявила, что, по ее мнению, у меня есть неплохой шанс добиться не только права опеки над детьми, но и права не возвращаться в Тренгану и навсегда остаться с ними в Австралии, если, конечно, я хочу именно этого.

Мне предстояло принять важное и очень непростое решение, поэтому я решила вернуться в бабушкину квартиру и ночью последний раз обдумать все «за» и «против». Я была далеко не уверена, что роль одинокой матери мне по силам; мне еще никогда не приходилось вести хозяйство самостоятельно, без помощи прислуги и свекрови. Зато я точно знала, что не хочу, чтобы мои дети росли в атмосфере жестокости и насилия; не хочу, чтобы когда-нибудь Бахрин выполнил свою угрозу и забрал их у меня; не хочу, чтобы моя дочь, когда вырастет, считалась существом второго сорта только потому, что она женщина. Я хочу всегда быть рядом с ними, хочу видеть, как они растут, и отдавать им всю свою любовь. Я хочу, чтобы они стали независимыми, уверенными в себе и толерантными людьми. И еще я точно знала, что не выживу, если вернусь в Малайзию, а когда умру, уже ничем не смогу помочь Аддину и Шахире.

Утром я позвонила Лилиан Уэбб и сказала, что готова бороться в суде за своих детей – мы приехали домой, чтобы остаться здесь навсегда.

Двадцатого ноября я позвонила Бахрину, чтобы уговорить его приехать в Мельбурн и попробовать уладить все мирным путем, но Мак сказала мне, что он уехал из Тренгану и сейчас живет с Элми. Потом она поинтересовалась, удалось ли мне забыть обо всех своих неприятностях и хорошо ли я провожу время в Австралии.

Теперь я знала, что мне надо делать. Двадцать седьмого ноября 1985 года я в ответ на свое заявление получила судебное постановление о временной исключительной опеке над детьми и о праве остаться с ними в Австралии. Благодарить за это надо было Бахрина, который в свое время настоял, чтобы и Аддин, и Шах получили австралийское гражданство. Ноэль Акман, адвокат, который представлял мое дело в суде, шутливо называл меня принцессой, а я вздрагивала каждый раз, когда слышала это слово, потому что слишком хорошо знала, какая неприглядная реальность скрывается за этим титулом.

Лилиан и Ноэль были прекрасной, сработанной командой. Они поддерживали и ободряли меня каждый раз, когда в суде возникали напряженные моменты. Именно Ноэль с его спокойным взглядом и чувством юмора помог мне сохранить уверенность и решимость в тот день. Должна признаться, в глубине души у меня еще оставалась призрачная надежда на то, что мы с Бахрином каким-то чудом сможем помириться, простить друг другу все ошибки и вместе с детьми жить нормальной жизнью в Австралии, хотя умом я, конечно, понимала, что просто обманываю себя и цепляюсь за последнюю призрачную соломинку.

Четвертого декабря 1985 года я послала свекрови телеграмму, в которой сообщала ей, что не вернусь в Малайзию, как планировала, и что со мной и детьми все в порядке. Я не стала посвящать ее в подробности принятого мною решения, поэтому телеграмма получилась совсем коротенькой.

Я не сомневалась: как только Бахрин узнает, что я не приеду в назначенный день, он, несмотря на ясно выраженное в аэропорту пожелание как можно дольше меня не видеть, придет в ярость и примчится за нами в Австралию. Он не простит мне того, что я поймала его на слове, а значит, нам с детьми лучше на какое-то время спрятаться. Из бабушкиной квартиры мы на пару недель переехали к моей старой подруге, а я тем временем начала поиски собственного жилья.

Самой главной моей задачей было сделать так, чтобы дети чувствовали себя в безопасности. Аддин практически никогда в жизни не знал покоя и стабильности, и я дала себе клятву, что ему больше никогда в жизни не придется видеть, как бьют его мать. Иногда я пыталась представить себе, как чудесно мы с детьми будем жить лет через десять, как я стану настоящей австралийской матерью, буду ездить на большой машине и принимать участие во всем, что делают мои дети, и эта мечта, хоть и наивная, давала мне силы в такие минуты, когда бывало особенно трудно. В то время у меня не было никакого желания еще раз выйти замуж или как-то выделяться из толпы – я просто хотела влиться в сообщество обычных людей и дать моим детям возможность сделать то же самое.

Возвращение к нормальной жизни далось мне нелегко. Я очень долго не могла привыкнуть даже к тому, что теперь мне можно в любой момент выйти из дома и для этого не надо спрашивать разрешения у Бахрина. С одеждой вначале тоже были некоторые проблемы. Из Малайзии я привезла с собой только несколько костюмов в мусульманском стиле, поэтому в конце концов мне пришлось отправиться за покупками. Я выбрала скромную и довольно длинную юбку, рубашку с короткими рукавами и мешковатые джинсы, но когда первый раз вышла в этой одежде из дома, то чувствовала себя будто голая. Мне казалось, все прохожие в ужасе оглядываются на меня. Только через несколько дней я заново привыкла к западной манере одеваться и уже не боялась открывать ноги.

Аддин, в отличие от меня, легко привыкал к новому образу жизни. Он совсем не скучал по отцу, наверное, потому, что за свои два года и восемь месяцев очень мало общался с ним и в Тренгану. Я видела, как с каждым днем мой мальчик становится увереннее, как все реже появляется на его лице испуганное выражение, которое я так часто замечала в Малайзии. Через пару недель он уже перестал вздрагивать от резких звуков, на его щечках появился румянец, и он преисполнился энергией и энтузиазмом, как и положено такому малышу. Аддин во всю наслаждался и невиданной прежде физической свободой: он носился по просторным лужайкам в парке, возился в грязи, лепил пирожки из песка – словом, делал все, что раньше запрещалось королевским этикетом. Видя, как он бежит ко мне через детскую площадку, зажимая в кулачке какое-то найденное на земле сокровище, а потом гордо демонстрирует его мне и сестренке, я чувствовала себя почти счастливой.

После довольно долгих поисков я нашла для нас небольшую квартиру в Южном Оакли, в доме с небольшим садиком, чтобы детям было где играть. Часть мебели я получила в подарок от друзей и знакомых, а кое-что купила на распродажах. Единственным украшением нашего жилища стали два ярких коврика и дешевые эстампы на стенах. Кроме того, мне пришлось купить довольно много вещей, без которых мы не могли обойтись: теплую одежду для детей, одеяла, полотенца, постельное белье и стиральную машину. За все это я платила деньгами, которые по решению суда мне разрешили снять со счета мужа в банке. Бахрин настоял на том, чтобы после продажи дома в Карлтоне мы оставили эти деньги в Австралии для ухода от налогов и на случай, если мы надумаем вернуться в Мельбурн.

Я скрупулезно записывала, куда ушло каждое пенни, потраченное на детей или на меня. Наверное, я экономила даже слишком: так, не решившись купить настоящий мебельный гарнитур для гостиной, я ограничилась дешевым диваном-кроватью с наполнителем из поролона, который имел опасную привычку складываться, как перезрелый банан, когда на него садился кто-нибудь, тяжелее двухлетнего ребенка.

Шестнадцатого декабря я собралась с духом и еще раз позвонила Бахрину, но Мак сказала, что он еще не вернулся и ей неизвестно, когда он будет дома. Я оставила свекрови свой новый номер телефона, попросила передать мужу, чтобы он мне позвонил, и побыстрее закруглила разговор. В тот же день к вечеру Бахрин позвонил Лилиан и потребовал объяснить, что случилось с его австралийским счетом. Судя по всему, он решил ликвидировать его, позвонил в банк, и там ему сообщили имя и телефон моего поверенного. Муж не задал ни одного вопроса ни обо мне, ни о детях – только о деньгах.

А ночью он позвонил мне. Едва я успела снять трубку и сказать «алло», как на меня обрушился поток угроз и оскорблений. Первым делом Бахрин потребовал, чтобы я немедленно возвращалась в Малайзию, так как я слишком глупа и неприспособлена, чтобы жить одной с двумя маленькими детьми. Когда я сказала, что не собираюсь больше подчиняться его требованиям, он сменил тактику и стал уверять, что любит меня и очень скучает. На это я ответила, что готова обсудить с ним возможность примирения, но только при условии, что он приедет для переговоров в Австралию, разведется с Элми и мы с ним навсегда переедем в Мельбурн. Выслушав мои требования, Бахрин ненадолго замолчал, а потом вдруг взорвался и начал кричать, что, если я немедленно не вернусь, он убьет мою бабушку и убьет меня, но сначала накажет за непослушание. Я повесила трубку и только тогда обнаружила, что вся дрожу, а к горлу подступила тошнота. Даже находясь на расстоянии в тысячи миль, Бахрин не утратил способность внушать мне ужас. Всю ночь после этого я не спала и мучилась, сомневаясь в своих силах и в правильности выбранного пути.

Уже под утро проснулась Шахира, которую надо было кормить. Я взяла ее к себе в кровать, и она прижалась ко мне всем своим крошечным тельцем. Через несколько минут ко мне в спальню прибежал и Аддин, забрался к нам под одеяло и тут же уснул. А я, лежа без сна, наблюдала, как лунный свет играет на лицах сына и дочери, и прислушивалась к их ровному, спокойному дыханию. В голову лезли страшные мысли о том, что предпримет Бахрин, и про себя я молилась, чтобы предстоящие трудные времена не сломили ни меня, ни детей.

На следующее утро я поспешила предупредить о возможных неприятностях бабушку. Она попеременно то возмущалась, то ахала, когда я рассказывала ей о своей семейной жизни и об угрозах Бахрина. Мы решили, что, пока все не успокоится, ей лучше пожить у друзей. Здоровье бабушки постепенно восстанавливалось: левая часть тела уже начала двигаться, хоть речь и оставалась еще немного затрудненной. Вместе со здоровьем к бабушке возвращалось и чувство юмора. Она так обрадовалась, услышав, что мы с детьми вернулись в Австралию навсегда, что после этого начала поправляться с удвоенной скоростью.

В нашей новой квартире мы с детьми отметили свое первое настоящее Рождество. С каким наслаждением я слушала по радио рождественские песни и покупала подарки для Аддина и Шахиры! В Малайзии дни Рождества всегда были для меня самыми тяжелыми: я особенно скучала по дому, а Бахрин запрещал любой намек на праздник – даже обмен подарками. За все эти годы в Тренгану я только однажды доставала из коробки свою драгоценную елку – Бахрин как-то одолжил ее на праздник своим служащим-филиппинцам. Но Рождество восемьдесят пятого года было совсем другим. Мы с Аддином выбрали настоящую сосну, хоть и немного кривоватую, сами установили ее в гостиной и украсили игрушками, доставшимися от бабушки и купленными в ближайшем супермаркете. За шестьсот фунтов я купила старенький автомобиль, и, разъезжая в нем, мы громко распевали «Олень Рудольф-Красный Нос». Аддин нетерпеливо ждал подарков от Санта-Клауса и повесил на камин носочки для себя и для Шахиры.

Но я, конечно же, понимала, что все это – только затишье перед бурей. В глубине души я не сомневалась, что Бахрин никогда не позволит нам жить спокойно и непременно захочет отомстить.

37

Согласно закону судебное разбирательство нельзя было начать до тех пор, пока мой муж не получит письменное извещение о том, что я подала в Семейный суд Австралии иск об опеке над детьми, а также о его праве этот иск оспорить. Бахрин отказался принять официальный документ от прилетевшего из Сингапура адвоката, которого я нанимала специально для этой цели, и нам оставалась только одна возможность – опубликовать извещения и все относящиеся к делу факты в «Нью-стрейт таймс» – ежедневной газете, выходящей в Малайзии на английском языке, что мы и сделали 24 декабря 1985 года. Мне вовсе не хотелось публично унижать Бахрина, но он не оставил мне выбора. Таким образом, всем в Малайзии стало известно, что я с детьми вернулась в Австралию и что муж променял меня на ресторанную певичку. А мне досталась сомнительная честь оказаться первой в королевской семье женщиной, оставившей мужа и забравшей с собой детей.

Я знала, что Бахрин никогда не простит мне того, что я выставила на публичное обозрение частную жизнь семьи, а также того, что из объявления в газете брат его второй жены узнал тщательно скрываемую от него правду. До этого он со слов Бахрина полагал, что я уже два года как живу в Австралии, а наш бракоразводный процесс близится к концу, и был очень неприятно удивлен, узнав, что в момент свадьбы его сестры и Бахрина я еще находилась в доме мужа и к тому же только что родила Шахиру. Впрочем, узнав правду, он не стал устраивать скандала – союз с членом королевской семьи был слишком ценным завоеванием, чтобы рисковать им ради такой ерунды, как дополнительная жена и пара детей.

Наступил 1986 год и принес с собой новые надежды и новые страхи. Каждую минуту я ждала, что на пороге нашей квартиры появится Бахрин, изобьет меня до полусмерти и заберет с собой детей. Я была совершенно уверена, что он не отпустит нас просто так. Тринадцатого января Бахрин позвонил мне еще раз и объявил, что едет в Австралию для того, чтобы помириться, но не намерен разводиться со своей певичкой.

Он приехал в Мельбурн 19 января и сразу же нанял нескольких адвокатов в самой известной в городе юридической фирме. Я узнала обычную тактику мужа: покупай лучшее, что можно купить за деньги, а там, где не помогают деньги, поможет ложь.

Забавно, но и тошно было наблюдать за тем, как разделились мнения адвокатского сообщества Мельбурна в связи с моим делом – его оживленно обсуждали в кулуарах Семейного суда. Некоторые считали, что «сама постелила – сама пусть и спит». Другие испытывали почтительный трепет при одном упоминании о тронах и королевской крови и были совершенно уверены, что человек с такой кровью в жилах по определению имеет больше прав, чем простая гражданка Австралии и ее дети. Третьи уверяли, что, выйдя замуж за иностранца и мусульманина, я чуть ли не изменила своей стране и теперь не должна рассчитывать на ее помощь и поддержку. И все они считали мое дело лишь поводом поупражняться в профессиональном остроумии, нисколько не интересуясь при этом судьбой моих детей.

Двадцать девятого января 1986 года я была вызвана в Семейный суд Австралии, расположенный по адресу Бурк-стрит, дом 570, в качестве ответчицы по иску, поданному моим мужем Бахрином. Война началась.

Ноэль Акман, занятый другими делами, на этот раз не смог представлять меня в суде, и нам пришлось срочно вводить в дело нового адвоката – Джона Удоровича. Боюсь, что первое знакомство с клиенткой привело его в сильное замешательство. Мы договорились встретиться в кабинете Джона в восемь тридцать утра 29 января. Лилиан предупредила меня, что судебное заседание может растянуться на весь день, поэтому Аддин отправился в гости к моим друзьям Сью и Робу Макартурам, а Шахиру мне пришлось взять с собой. Я собиралась оставить девочку в специальной детской комнате, предусмотренной в здании Семейного суда, и таким образом иметь возможность несколько раз в день кормить ее грудью. Но детская комната открывалась только в девять, поэтому Шах вместе со мной отправилась знакомиться с новым адвокатом. Наверное, он еще никогда не видел в своем кабинете клиента, нагруженного, кроме портфеля, младенцем, люлькой и целой упаковкой подгузников.

Джон Удорович излагал мне свое мнение о деле и подробно расспрашивал о том, чего именно я хочу добиться для себя и детей, а я в это время внимательно разглядывала его и пыталась понять, могу ли доверять этому высокому человеку с черными усами и копной темных волос. Сначала мне показалось, что он держится чересчур холодно и, похоже, недоволен тем, что я пришла с ребенком, но потом я увидела, как смягчились его глаза, когда он рассматривал спящую в люльке Шах, и поверила, что Джон сделает для нас все, что сможет.

Адвокаты Бахрина сразу же бросились в атаку: они обвинили меня в похищении детей и заявили, что вопросы, касающиеся нашего брака, должны разбираться в Малайзии, а никак не в Австралии. Кроме того, они сообщили суду, что Аддин является возможным наследником трона в султанате Тренгану и его отсутствие в Малайзии может привести к нарушению порядка престолонаследия. Еще мне предъявили обвинение в том, что я подделала подпись Бахрина на заявлении о присвоении Аддину австралийского гражданства, которое, правда, было снято, как только поверенные мужа увидели само заявление и приложенное к нему ходатайство, написанное рукой мужа.

Мы с Бахрином сидели в разных концах зала, и я изо всех сил старалась не смотреть в его сторону и держать себя в руках даже в те моменты, когда слышала явную ложь о шансах Аддина когда-нибудь занять престол. Я физически ощущала ледяную волну ненависти, исходящую от Бахрина, и понимала, что он сдерживается только потому, что мы не одни.

Потом адвокаты мужа выложили свою козырную карту – постановление Исламского суда, вынесенное днем раньше в Тренгану. В нем ни слова не упоминалось о том, что ответчица в данное время проживает в Австралии, куда уехала с согласия и даже по желанию своего мужа. Судя по всему, Бахрин заставил судей поверить, что я нахожусь в Тренгану, но живу отдельно и отказываюсь с ним спать. В постановлении я называлась непокорной женой и мне предписывалось возобновить сожительство с мужем, не препятствовать осуществлению его супружеских прав и вместе с детьми вернуться под его кров. Фактически Бахрин добивался моей немедленной депортации из родной страны в Малайзию на том основании, что я была ему плохой женой. Кроме того, он требовал, чтобы ему сообщили наш адрес, но, к счастью, суд решил, что достаточно будет одного телефонного номера, который Бахрин и без того знал.

Кончилось все это тем, что судья, мистер Брайан Трево, объявил перерыв в заседании до следующей недели, добавив, что дело оказалось гораздо сложнее, чем он предполагал сначала. Запутанные вопросы территориальной юрисдикции и престолонаследия отодвинули на второй план самый главный вопрос – имеем ли мы с детьми право на спокойную жизнь в Австралии.

Бахрин обратился к суду с просьбой предоставить ему возможность увидеться с сыном и вспомнил о дочери, только когда ему напомнил о ней судья. Было решено, что он может повидаться с детьми в воскресенье в каком-нибудь публичном месте и в присутствии судебного наблюдателя.

Выходя вместе с Лилиан и Джоном из зала суда, я едва держалась на ногах. Меня охватывала животная паника при одной мысли, что по постановлению Исламского суда меня могут заставить опять жить с Бахрином. Когда в коридоре мы проходили мимо него, у меня вдруг подкосились колени, и я смутно помню, как Лилиан прошипела мне в ухо: «Держись!»

Все последующие дни, недели и месяцы только дети и Лилиан помогали мне держаться. Каждый раз, когда я чувствовала, что у меня нет больше сил пробивать головой неприступную стену, воздвигнутую Бахрином из денег, лжи, власти и ненависти, я смотрела на счастливые лица своих детей – и силы возвращались. Каждый раз, когда мне хотелось отказаться от борьбы, забиться в угол и ничего не видеть и не слышать, Лилиан спрашивала, остались ли в силе причины, заставившие меня принять решение в ноябре 1985 года, и каждый раз я отвечала ей «да». Она все время была рядом и помогала мне бороться за мои права, иногда ценой собственного здоровья и личной жизни. Мы работали как одна команда: вместе продумывали каждое слово моих показаний, исследовали прецеденты и продирались через дебри исламских и малазийских законов.

Отражать атаки адвокатов Бахрина было непросто. Например, нам огромного труда стоило доказать, что дядя Бахрина, султан Тренгану, сам назначает исламских судей в своем штате и, следовательно, может в любой момент повлиять на принимаемые ими решения. Несколько дней я провела, разыскивая студентов-юристов из Малайзии и уговаривая их дать показания в австралийском суде. В конце концов двое молодых людей согласились письменно засвидетельствовать, что в Малайзии исламские судьи целиком и полностью зависят от султана, и, значит, я не могу рассчитывать на их беспристрастное решение, но в последний момент, уже придя в кабинет Лилиан, они оба отказались, объяснив, что не могут рисковать своей будущей карьерой и карьерами своих родных. Самые простые вопросы становились неразрешимыми, потому что нам с Лилиан всячески затрудняли получение информации, касающейся малазийского гражданского права. Я всегда буду испытывать огромную благодарность к Дженнифер Тук, австралийскому адвокату, практикующему в Сингапуре, которая, не будучи лично знакомой ни со мной, ни с Лилиан, очень помогла нам, разыскивая прецеденты и снабжая нас необходимыми фактами.

Благодаря ей я сумела доказать суду, что Аддин был примерно семидесятым в очереди на трон, да и то имел на него очень сомнительные права, потому что королевская кровь досталась ему через бабушку, которая, будучи женщиной, сама таких прав не имела.

Горько было сознавать, что Бахрину удалось полностью разрушить ту нормальную жизнь, которую я с таким трудом строила для себя и детей. В течение нескольких следующих недель мне приходилось почти каждый день появляться в суде и встречаться с юристами, а он изобретал все новые и новые способы отложить слушание по вопросу об опеке. Ночами я почти не спала, потому что только в это время могла внимательно прочитать письменные показания Бахрина, отмечая в них все противоречия и неточности, на которые надо было обратить внимание Лилиан и которые Джон мог бы использовать в своих выступлениях. Кроме того, мы с Лилиан изучали те учебники по малазийскому праву, что нам удалось с трудом раздобыть. А еще я кормила Шахиру и старалась скрыть свои страхи и неуверенность от Аддина. Мои дни были заполнены пеленками, детьми, юридическими документами и постоянным страхом, что я потеряю Аддина и Шахиру, если мои аргументы не покажутся судье убедительными.

Тогда, когда мне надо было присутствовать в суде, наш день складывался следующим образом: утром мы ехали в дом Макартуров, и я оставляла Аддина на попечении Сью. К счастью, мальчику там очень нравилось: они весь день играли с Беном – сыном Сью и Роба и ровесником Аддина. Потом в самый час пик мы с Шахирой ехали в центр, и я оставляла свою машину на платной парковке недалеко от суда. Там при помощи служащего парковки Тони, без которого я бы совсем пропала, я доставала из машины коляску, Шахиру, сумку с ее вещами, коробку с документами и портфель. Тони помогал мне спустить все это с четвертого уровня (где он предоставлял мне место со скидкой) на первый, и я отправлялась в офис к Лилиан, которая начинала работать в шесть тридцать, чтобы выкроить время на дела остальных клиентов. Там мы с ней еще раз перебирали все факты и доводы, подготовленные к сегодняшнему заседанию, я кормила Шахиру, а потом звонила Джону и предупреждала его, что мы идем в суд. Здание Семейного суда находилось в двух кварталах от офиса Лилиан, и мы шли туда пешком, толкая перед собой коляску с Шахирой и держа в руках и под мышками портфели, книги, коробки и папки с документами. Устроив дочку в детской комнате, я направлялась в зал заседаний, где Джон и Лилиан уже ждали меня. Шахира росла так же быстро, как и гора показаний, документов и постановлений, и, забегая к ней во время перерывов, я каждый раз испытывала чувство вины, оттого что не могу одним усилием воли остановить эти бумажные битвы и отдавать все свое время и силы только ей и Аддину.

Заседания иногда продолжались часами, но, к счастью, нам довольно скоро удалось отклонить обвинение в похищении детей. Я смогла доказать, что приехала в Австралию с разрешения и по желанию Бахрина и что в момент отъезда у меня еще не было определенных намерений остаться здесь навсегда. Теперь следовало разобраться с претензиями Аддина на трон и с вопросом территориальной юрисдикции.

Единственными светлыми минутами за день были те, что я проводила с Шахирой. Я прибегала в детскую комнату, чтобы накормить ее, а она тянула ко мне ручки и плакала до тех пор, пока я не брала ее на руки и не подносила к груди. Я сидела на жестком стуле с высокой спинкой, смотрела на ее доверчиво повернутое ко мне маленькое личико и изводила себя вопросами о нашем будущем. Мне казалось – мы как три листочка, которые ветер сорвал с дерева, а теперь гонит перед собой, переворачивает, меняет направление и еще не известно, куда занесет.

А когда я возвращалась из суда домой, мне начинал звонить Бахрин. Он выбирал для этого такие моменты, кода я чувствовала себя наименее защищенной – позднюю ночь или самое раннее утро. Слыша звонок телефона, я, словно опоссум, выхваченный из темноты светом фар, цепенела от ужаса и теряла способность бежать или сопротивляться. Бахрин менял свои требования будто специально, чтобы запутать меня: иногда он настаивал на полной капитуляции, иногда предлагал помириться, но каждый раз не забывал напоминать, что я слишком глупа и беспомощна, чтобы бороться с ним и жить самостоятельно. Его голос имел надо мной какую-то гипнотическую власть, и я не смела повесить трубку, пока со мной говорил мой хозяин и господин.

Однажды Бахрин потребовал, чтобы мы встретились в офисе у его адвоката.

– Я готов развестись с Элми, – сказал он так гордо, словно ожидал поздравлений. – Она околдовала меня, но сейчас я хожу к хорошему бомоху и скоро совсем вылечусь.

– Бахрин, я не хочу с тобой встречаться и не хочу слышать ни о каких бомохах, – твердо ответила я, но он продолжал настаивать, угрожать и уговаривать меня, повторяя «ради наших детей» до тех пор, пока не добился своего.

Какой-то клерк встретил меня у самого входа в приземистое здание из серого песчаника, в котором размещался офис адвоката Бахрина, и провел наверх в небольшой конференц-зал. Муж с адвокатом уже ждали меня, сидя за столом. Я взяла свободный стул, уселась напротив и сразу же почувствовала себя школьницей, опоздавшей на уроки. Именно в таком тоне и проходила наша беседа. Бахрин с адвокатом перечислили мне основные условия примирения: я возвращаюсь в Малайзию и веду точно такую же жизнь, как и раньше. За это Бахрин обещал простить мое глупое бегство и снова признать меня своей женой.

Вместо того чтобы рассмеяться, услышав это щедрое предложение, я начала, как дурочка, объяснять адвокату, почему я не могу вернуться в Малайзию. Я наивно надеялась, что если она поймет, какая жизнь ожидает там меня и моих детей, то попытается уговорить своего клиента оставить нас в покое. Но эта женщина только снисходительно усмехалась, пока я рассказывала ей о насилии, о бесправии и о варварских предрассудках. Задним числом я, конечно, понимаю, что бесполезно было говорить об этом и пытаться показать ей истинное лицо моего мужа, когда прямо перед собой она видела самого Бахрина в его западном обличье: безупречно вежливого, образованного и культурного человека с мягкими манерами и голосом – точно такого, каким он был в те дни, когда еще ухаживал за мной. Я заметила взгляд, которым они обменялись, когда поняла, что напрасно стараюсь, и замолчала. Уверена, что Бахрин описал меня своему адвокату как неуравновешенную, возможно, психически нездоровую женщину, до крайности озлобленную тем, что он взял себе вторую жену.

Мне было уже совершенно ясно, что я совершила ошибку, согласившись на эту встречу, и я поднялась, чтобы уйти, но в это время Бахрин попросил адвоката на несколько минут оставить нас наедине, и та немедленно согласилась. Когда она вышла, он пересел на стул рядом со мной.

– Ясмин, я люблю тебя и хочу, чтобы ты вернулась. – Он сунул руку в правый карман, извлек оттуда красную бархатную коробочку и, открыв ее, продемонстрировал мне кольцо с бриллиантом. – Посмотри, я купил это для тебя. Я правда тебя люблю. – Он положил коробочку мне на колени. – Если ты вернешься, у нас все наладится.

Я посмотрела на сверкающий у меня на коленях бриллиант и задрожала от гнева.

– Неужели ты правда думаешь, что после всего, что ты сделал, после всех синяков, которые ты мне наставил, после угроз отобрать моих детей и убить бабушку, достаточно одного бриллиантового кольца – и я все прощу? И ты даже не упомянул ту шлюху, на которой женился! Интересно, а она знает о том, что ты уговариваешь меня вернуться?

– Моя жена тебя не касается, – процедил Бахрин. – Не лезь не в свое дело.

– Какое же ты все-таки дерьмо, Бахрин! Ты не думаешь ни о ком, кроме себя. Тебе наплевать и на Аддина, и на Шах, и на меня. Я никогда, никогда не вернусь в Тренгану! Наши дети заслуживают лучшей жизни, чем жизнь с тобой.

– Послушай ты, маленькая сучка. – Он говорил почти шепотом, хоть голос его и звенел от злости. – У меня есть вот это! – Он помахал у меня перед носом листком бумаги, на котором я успела увидеть только печать султана и разобрать свое имя, написанное по-арабски. – И не думай, что я постесняюсь этим воспользоваться, когда верну тебя домой. А я тебя верну, не сомневайся! Этот тупой австралийский судья не захочет устраивать международный скандал. Он отдаст тебя мне, и тогда ты пожалеешь о каждом сказанном слове. Тебе придется познакомиться с ротаном – шесть ударов! – а потом ты будешь гнить в тюрьме столько, сколько я захочу.

Он выплевывал все это мне прямо в лицо, а взгляд его налитых кровью глаз точно приковывал меня к стулу. Я ни секунды не сомневалась, что Бахрин говорит правду. Наконец собравшись с силами, я поднялась со стула, и коробочка с кольцом упала на ковер. Всхлипывая, я выбежала из кабинета, бегом спустилась по лестнице, выскочила на залитую летним солнцем улицу и, не помню как, добралась до офиса Лилиан. Она очень рассердилась на меня за то, что я пошла на эту встречу одна, и на адвоката Бахрина за то, что та организовала все без ее ведома. Но в тот момент это волновало меня меньше всего. У меня словно открылись глаза, и я поняла, что все это время просто обманывала себя, надеясь, что смогу уйти от Бахрина. Он имел надо мною все такую же страшную власть, как и раньше. Лилиан потребовалось немало времени, чтобы успокоить меня и убедить, что Бахрин еще не выиграл дела. И все-таки, когда я вышла от нее и отправилась за детьми, на душе у меня было очень тяжело.

Каждый, даже самый маленький, успех в суде стоил нам огромного труда. Бахрин за свой счет выписал из Куала-Лумпура адвоката для того, чтобы тот под присягой давал показания об исламских законах. Мы, к сожалению, не смогли договориться ни с одним экспертом, да у нас все равно не было денег, чтобы доставить его из Малайзии.

Бахрин все еще не отказался от попыток договориться со мной. Во вторник 4 февраля он сделал мне по телефону последнее циничное предложение: на этот раз он захотел купить у меня Аддина. Он готов был разделить наших детей и оставить Шахиру со мной в Австралии, а за это обещал сделать меня богатой женщиной. Он уговаривал, запугивал и угрожал мне, кричал, что не успокоится, пока не уничтожит меня и не заберет обоих детей, а я слушала все это, плакала от страха и отчаяния и все-таки не смела повесить трубку.

Я плохо помню несколько следующих часов. Помню, что Аддин стоял передо мной и плакал. Помню, как прижимала к себе Шахиру и раскачивалась, сидя на полу. Помню, как говорила по телефону с Лилиан, но не помню, что именно сказала ей. Зато я точно помню, что в тот день находилась на самой грани безумия и больше всего мне хотелось закрыть глаза, уснуть и больше никогда не просыпаться. Но я не сделала этого. Сквозь туман, заполнивший мозг, пробивалась только одна мысль: я еще нужна своим детям.

38

В восемь часов утра 11 февраля 1986 года я вышла из дома Макартуров и на прощанье поцеловала сына так, словно прощалась с ним навсегда. Я даже попросила Роба сфотографировать меня вместе с Аддином на ступеньках крыльца. В тот день я готовилась к худшему – к тому, что, если решение будет принято не в нашу пользу, у меня заберут моего мальчика и сегодня же в четыре часа дня увезут его регулярным рейсом в Малайзию. К счастью, забрать Шахиру они пока не могли – я все еще кормила ее грудью; и в любом случае Бахрин никогда особенно не интересовался дочерью и вряд ли станет настаивать на опеке над ней. У самых ворот я еще раз оглянулась и увидела, как Аддин стоит на крыльце и, улыбаясь во весь рот, машет мне лапой своего плюшевого медвежонка. Я сглотнула комок в горле, послала ему воздушный поцелуй и открыла дверь машины.

Мы с Лилиан, ее помощницей Сью Стефенсон и Ноэлем Акманом сидели в левой половине зала заседаний за столом, заваленным бумагами, ручками, папками и справочниками. Немного позже, уже после начала заседания, к нам присоединился и Джон Удорович. Через проход справа от нас расположились Бахрин и его команда юристов-тяжеловесов: королевский адвокат, обычный адвокат, два или три поверенных и эксперт из Малайзии. Все ждали судью, которому сегодня предстояло принять только одно, самое главное решение. Обвинение в похищении детей, предъявленное мне Бахрином, было давно уже снято как беспочвенное. Под давлением моего адвоката Бахрину пришлось признаться, что он сам отправил меня в Австралию. Мне также удалось убедить судью, что, уезжая из Малайзии, я не имела умысла остаться на родине навсегда. Сегодня предстояло рассмотреть только петицию адвокатов противной стороны о том, что дело должно быть передано под малазийскую юрисдикцию и разбираться именно там. Бахрин подавал иск не об опеке над детьми, а только о том, чтобы меня вместе с ними выслали в Малайзию.

В случае если эта петиция будет удовлетворена, мы собирались потребовать включения в постановление суда целого ряда условий, обеспечивающих мою безопасность. В частности, нам нужна была гарантия Министерства внутренних дел Малайзии, что, если Бахрин получит право опеки над детьми и потом разведется со мной, мне будет позволено остаться в Малайзии, чтобы быть рядом с ними. Меня очень беспокоил этот вопрос, потому что и в прошлом муж неоднократно угрожал, что вышлет меня из страны и что после развода я никогда не смогу получить постоянную визу. Помимо этого мы требовали, чтобы то же министерство гарантировало мне иммунитет от любых судебных преследований и заключения под стражу по Акту о внутренней безопасности, согласно которому любого проживающего в Малайзии человека могли посадить в тюрьму и держать там сколько угодно без предъявления обвинений. Мы опасались, что именно так со мной и поступят, поскольку в суде я неоднократно обвиняла малайские власти в коррумпированности и нечистоплотности. Кроме того, Бахрин должен был под присягой пообещать, что не станет возбуждать против меня судебное преследование в Исламском суде и все спорные вопросы станет решать только в светских судах, которые в Малайзии более или менее руководствуются положениями британского законодательства. Это было очень важно, поскольку, как нам удалось доказать, исламские судьи не смогут проявить объективности при разборе дела, в которое замешана королевская семья. Еще требовалось решить массу финансовых вопросов: выплата обеспечения мне и детям, в случае если нам придется жить в Малайзии; предоставление жилья, причем в Куала-Лумпуре, а не в Тренгану, и сумма, которую Бахрин обязан выделить на оплату моих судебных расходов в Малайзии.

Наконец судья Трево появился в зале заседаний, все встали, а Бахрин поглядел на меня с таким самодовольным торжеством, что у меня от дурного предчувствия сжалось сердце. Его честь начал зачитывать постановление суда. Суть его состояла в следующем: я с детьми должна вернуться в Малайзию и решать дело об опеке над детьми в светском суде этой страны; Бахрин должен выполнить все наши требования, касающиеся моей безопасности, и гарантировать, что все процессы против меня в Исламском суде будут прекращены, а уже принятые ими решения аннулированы, а также поклясться, что не станет возбуждать новых исков ни в каких судах, кроме светских.

Едва судья Трево зачитал это решение, как Лилиан и Джон повернулись ко мне и одновременно взяли меня за руку.

– Мы подадим апелляцию, – тихо сказал мне Джон. – Все очень просто – мы подадим апелляцию.

– Мы подадим апелляцию, – спокойно подтвердил Ноэль.

Увидев, что мои глаза наливаются слезами, Лилиан горячо зашептала мне в ухо:

– Не смей плакать! Не смей сдаваться!

Его честь произносил заключительную речь. Я тайком посмотрела в ту сторону, где сидела команда Бахрина, и с первого взгляда поняла, что они тоже недовольны решением суда: Бахрин бросал вокруг грозные взгляды, а его адвокаты возмущенно качали головами. Они явно не ожидали, что им придется выполнять наши требования. Я отвернулась, почувствовав некоторое удовлетворение при виде негодующего Бахрина, который буквально лопался от злости. Еще бы! Австралийский судья посмел запретить ему судить непокорную жену в Исламском суде. После короткого совещания Ноэль встал и спокойно объявил судье, что мы будем опротестовывать его решение. Сразу же вслед за ним вскочил королевский адвокат Бахрина и заявил то же самое. Судья Трево, похоже, нисколько этому не удивился.

Суд закончился, и у меня сразу же появилось ощущение, что начался отсчет взятого взаймы времени. Я понятия не имела, что представляет собой процесс апелляции, но мне казалось, что теперь дышать надо как можно быстрее и глубже, чтобы вдоволь надышаться австралийским воздухом перед возвращением в Малайзию. Утешало меня только то, что мы с детьми будем вместе до субботы – третьего дня рождения Аддина.

Мы вышли из здания суда все вместе – единым боевым отрядом. Мои юристы на своем заумном профессиональном жаргоне обсуждали апелляции, прецеденты и установленные сроки. Я почти ничего не понимала в их разговоре и не особенно старалась. Сейчас, прижимая к себе весело гукающую Шахиру, я думала только об одном: дети останутся со мной и мне не надо прощаться с ними. Пока.

Тринадцатого февраля Бахрин уехал из Австралии, поручив своим адвокатам представлять его в суде и даже не сделав попытки повидаться с детьми. Для меня, Аддина и Шахиры будущее оставалось по-прежнему неясным. Я боялась строить какие-нибудь планы до тех пор, пока не будет решения апелляционного суда.

Но пока этого не произошло, решила я, мы с детьми должны жить как все нормальные люди. Шахира уже начинала ползать, а Аддин упрашивал меня завести щенка и рисовал цветными карандашами удивительно яркие картинки. У меня стали появляться новые друзья, среди которых первыми и самыми незаменимыми были Сью и Роб Макартуры и два их сына, Николс и Бен – лучшие приятели Аддина и обожатели Шахиры. Однако, как я ни старалась забыть о неопределенности нашего положения и о предстоящей непростой борьбе, сделать это мне не давали бесконечные совещания с адвокатами и огромная исследовательская работа, которую мы проделывали вместе с Лилиан.

Ей удалось собрать замечательную команду юристов для представления дела в апелляционном суде. Мои интересы защищали Сью Стефенсон, королевский адвокат Э. У. (Билл) Джиллард – очень высокий, худой, щеголеватый джентльмен с темными умными глазами, и адвокат Джон Кантуэлл, спокойный и сосредоточенный, как шахматист. Эти люди работали днем и ночью, для того чтобы за десять дней подготовить апелляционную жалобу и потом отправиться в Аделаиду, где 13 марта им предстояло выступить перед коллегией (то есть тремя судьями одновременно) Семейного суда. Сама я, конечно, не могла отправиться туда с детьми, да в этом и не было никакой необходимости: апелляционный суд не опрашивает свидетелей; он рассматривает только письменные показания и заявления и выслушивает королевских адвокатов, представляющих обе стороны.

Я до сих пор считаю, что такой рекордный срок рассмотрения апелляции объяснялся давлением со стороны правительства, не желавшего доводить дело до международного скандала. В то время двое австралийцев, Барлоу и Чэмберс, сидели в тюрьме в Малайзии; им обоим грозил сметный приговор за контрабанду наркотиков, и отношения между двумя странами были довольно напряженными. Обычно между подачей апелляции и рассмотрением дела судейской коллегией проходит от шести месяцев до года, и слушания, как правило, происходят там же, где состоялся суд первой инстанции, то есть в нашем случае – в Мельбурне.

А пока мне оставалось только сидеть у телефона в доме Роба и Сью, нетерпеливо ждать звонков от Лилиан и пытаться представить себе, что же сейчас происходит в далекой Аделаиде. Я очень старалась вести себя так, будто не происходит ничего особенного, кормила и купала детей, читала вслух Аддину, Шахире, Бену и Николсу, но все-таки вздрагивала при каждом телефонном звонке и почти не спала ночью. Наше дело рассматривалось судом 13 и 14 марта, и за эти два дня моим адвокатам удалось установить несколько новых прецедентов для апелляционного суда, в частности – право предоставления добавочных доказательств и свидетельств, полученных по факсу. В итоге судейская коллегия пришла к решению, что двух дней явно недостаточно, для того чтобы обе стороны могли изложить свои доводы, и назначила дополнительное слушание – оно должно было состояться в Мельбурне 3 и 4 апреля 1986 года. Я не знала, радоваться ли мне этой отсрочке или сожалеть о том, что период неопределенности затягивается, и все-таки дорожила каждым лишним днем, проведенным с Аддином и Шахирой.

Когда наступил май, а апелляционный суд все еще не вынес решения, я поняла, что надо перестать волноваться и начинать жить. Для начала мы переехали в дом, принадлежащий дяде Эрику, отцу Питера. Шах уже научилась очень быстро ползать, а Аддин становился все более и более активным, и было ясно, что наша маленькая квартира скоро станет слишком тесной для двух быстро растущих детей. Дядя Эрик сдал мне дом, расположенный в зеленом и очень приличном пригороде, за символическую плату. Сам он жил рядом, в большом старом доме с садом и теннисным кортом, по которому Аддин с удовольствием ездил на своем трехколесном велосипеде. Правда, у нашего нового жилья имелся один серьезный недостаток: за все семьдесят лет существования дома в нем ни разу не делали ремонта, а последние пять лет он и вовсе стоял необитаемым. Но зато к нему примыкал чудесный фруктовый сад, сразу же полюбившийся Аддину и Шахире, поэтому я решила, что такие мелочи, как плесень на стенах, отсутствие плиты и пола в ванной, нас не остановят. Мы переехали, и в тот же день я приступила к ремонту.

Отступив на несколько шагов назад, я полюбовалась на свою работу и засмеялась, представив, что сказали бы дамы из королевской семьи Тренгану, если бы увидели меня сейчас. На мне был до невозможности грязный комбинезон, на голове платок, чтобы защитить волосы от пыли, на ногах резиновые сапоги, а на спине – Шахира в слинге. Еще более грязный, чем я, Аддин с огромным удовольствием выполнял обязанности подсобного рабочего и носился по всему дому, собирая в мешок обрывки старых обоев. Мы уже месяц как переехали, и на дворе стояла зима, а в доме наконец-то стали заметны некоторые результаты наших усилий. При помощи пара, скребка, а иногда и ногтей я содрала со стен все старые, выцветшие и покрытые пятнами сырости обои. Эта работа особенно нравилась Аддину: я, стоя на стремянке, подцепляла кусок обоев наверху, а потом передавала сыну, и тот с удовольствием отдирал его уже до самого пола.

Я уже промыла все стены специальным раствором, уничтожающим грибок, и теперь мне предстояло зашпаклевать трещины, выровнять поверхность, а потом выкрасить все в теплый абрикосовый цвет. К этому времени я успела настелить новую плитку на пол в ванной и по мере сил подреставрировать кафель на стенах, а с помощью Питера установила подержанную, но вполне приличную раковину. Больше нам с детьми не приходилось бегать в соседний дом к дяде Эрику, для того чтобы принять душ или ванну. Плита, тоже купленная с рук, уже стояла на кухне и отлично работала, а в прошедшие выходные Питер помог мне зацементировать пол в прачечной, и теперь он уже почти затвердел, хоть и получился немного кривым. С помощью еще одних друзей я пару дней назад отодрала старое ковровое покрытие в некоторых комнатах и теперь собиралась пригласить циклевщика, а потом самостоятельно покрыть пол лаком: на новые ковры у меня просто не хватило бы денег. Две детские были уже совершенно готовы и обставлены, а все остальные комнаты медленно, но верно тоже приобретали жилой вид.

Я сняла со спины Шахиру, поднесла ее к груди и вспомнила, как Бахрин называл меня глупой, безрукой и уверял, что я и месяца не сумею выжить одна с двумя детьми. Жаль, что он не видит, как многому я научилась за это время и как ловко справляюсь с пилой, молотком и электродрелью. Я молилась только о том, чтобы никто не помешал нам жить в этом доме, созданном нашими руками. Я посмотрела в окно: в саду Аддин с разбегу прыгал в большую кучу золотых и красных осенних листьев, пригоршнями подкидывал их в воздух, и его личико светилось от счастья.

Вплоть до этого дня я в точности выполняла все постановления властей: сразу же после переезда сообщила им свой новый адрес, регулярно отмечалась в суде и не делала никаких попыток скрыться вместе с детьми. Но по мере того, как один спокойный и счастливый день сменялся другим, а апелляционный суд вот уже восемь месяцев продолжал хранить молчание, я все чаще задумывалась о том, что же стану делать, если постановление будет вынесено не в мою пользу.

Мысленно я перебирала все доступные мне варианты: я могу подчиниться решению суда; могу, если мне прикажут, вернуться в Малайзию, снова подать апелляцию, на этот раз в Верховный суд; а еще могу просто исчезнуть вместе с детьми. Последнее решение вроде бы казалось самым простым и соблазнительным, но я понимала, как тяжелы будут его последствия для детей: нам придется бросить наш чудесный дом, переезжать с места на место, забыть свои настоящие имена; Аддина надо будет забрать из детского сада, в котором ему так нравится, и от всей нашей с таким трудом построенной нормальной и безопасной жизни не останется камня на камне. Нет, такой вариант меня не устраивал.

Вместо этого, решила я, надо будет использовать все до одного легальные способы и тщательно записывать каждый свой шаг и причины, заставившие меня принять то или иное решение, для того чтобы, когда дети станут старше, я смогла ответить на все их вопросы.

* * *

Стараясь не уронить кисть и не опрокинуть банку с краской, я поспешно спустилась со стремянки и бросилась к телефону, но еще не успела схватить трубку, когда раздался звонок в дверь. Мирно спавшая Шахира проснулась и заплакала.

– Иду! – крикнула я в сторону двери и взяла телефон: – Слушаю.

– Мы победили! Мы победили! – услышала я ликующий крик Лилиан. – Ты с детьми можешь остаться!

– Когда? Как? – только и смогла выговорить я.

– Подожди минутку, я прочитаю тебе постановление. – В трубке послышался шорох бумаг, а потом – опять голос Лилиан: – Постановление судейской коллегии – бла-бла-бла – от 27 июня 1986 года. Первое: апелляция жены удовлетворена бла-бла-бла. Второе: жена имеет исключительное право опеки над детьми. Третье: мужу запрещено вывозить детей за пределы штата Виктория и Австралийского союза. Четвертое: встречные апелляции мужа отклонены. Поздравляю, дорогая! Добро пожаловать на родину!

Словно во сне я положила трубку, взяла из кроватки Шахиру и впустила в дом свою подругу Сюзанну, которая все это время под дождем терпеливо ждала, пока я открою ей дверь. Решив, что случилось что-то ужасное, она испуганно схватила меня за руку, и только тогда я хрипло прошептала два слова: «Мы победили!» На меня будто нашло какое-то оцепенение: услышав наконец новость, которую ждала столько долгих месяцев, я не чувствовала ни радости, ни облегчения. Коротко пересказав Сюзанне все, что только что услышала от Лилиан, я пошла в спальню, распахнула шкаф и сняла с вешалки свой баджу-курунг. Скомкав его, я вернулась в гостиную, где оставила Шахиру и Сюзанну, отодвинула от камина тяжелый экран и швырнула ненавистное платье в огонь.

– Вот теперь мы вернулись домой навсегда, – сказала я подруге, с изумлением наблюдавшей за мной, и заплакала.

39

За четыре года, прошедшие с тех пор, как судейская коллегия удовлетворила нашу апелляцию, выросли дети, выросла и я сама. Строить новую жизнь оказалось не так-то просто – ведь нас одним махом перенесло из дворца в хижину. Но я ни о чем не жалела и знала, что приняла правильное решение. У меня не было ни времени, ни желания вспоминать о той пустой и жалкой жизни, что я вела в Малайзии, и я почти не рассказывала о ней даже самым близким друзьям. Предаваясь страшным воспоминаниям и жалостью к себе, можно навсегда застрять в прошлом, а меня интересовало только будущее, и с ним было немало хлопот, учитывая, что я осталась одна с двумя маленькими детьми на руках.

Я начала работать сразу же, как только у меня появилась такая возможность. Поскольку я еще кормила Шах грудью, первое время мне пришлось искать работу на дому, и нередко у меня было по три нанимателя одновременно. Я печатала на машинке, сидела с чужими детьми, принимала участие в социологических опросах и пекла пирожные для маленькой кондитерской. Потом в дневной час пик я стала подрабатывать официанткой в соседнем кафе. Таким образом я расставалась с детьми всего на пару часов в день. В мое отсутствие с Шахирой сидела Сюзанна, а Аддин уже ходил в садик.