Как я была принцессой

Его следующие слова надолго остались в моей памяти – они очевиднее других доказывали, что Бахрин никогда не сможет создать нормальную в европейском понимании семью:

– Я жалею о каждом случае, когда поднимал на тебя руку. Я правда очень жалею. Я хочу, чтобы ты была счастлива со мной, но я знаю, что это невозможно. Не в моих силах дать тебе то, чего ты хочешь и заслуживаешь. Тебе нужен мужчина, который будет любить тебя, который станет все время обнимать и целовать тебя; мужчина, с которым ты сможешь смеяться, который будет тебе другом. Я хотел бы найти такого мужчину и подарить его тебе, чтобы ты была счастлива. Но даже если я сделаю это, то все равно останусь твоим мужем и ты по-прежнему будешь принадлежать мне.

Я молчала, ошеломленная этими словами. Мы оба плакали, сидя в темной гардеробной, на полу которой луна рисовала странные тени. Я видела, как по-настоящему страдает Бахрин, и не могла выносить этого. Все так же молча я обняла его и привлекла к себе, к своему животу, в котором шевелился наш ребенок. Что будет с нами дальше? Был ли этот монолог своего рода катарсисом, означающим, что мой муж опомнился и стал прежним Бахрином, которого я любила когда-то? Я этого не знала. Я прижимала его к себе и изо всех сил надеялась, что он и правда жалеет о том, как обходился со мной, но что в таком случае означали его последние слова? Я так устала и измучилась, и наш ребенок должен был родиться со дня на день. Неужели он играет со мной какую-то злую шутку? Неужели дает понять, что я просто его игрушка и он может отдать меня кому захочет? У меня уже не оставалось сил, чтобы разбираться во всем этом. Мы легли спать там же, в гардеробной, на запасной кровати. Огромная усталость – вот последнее, что я успела почувствовать, перед тем как уснула.

Наша дочь Шах родилась 7 июля 1985 года, меньше чем через двое суток после этого разговора. Крошечное существо с шелковой кожей и мягкими темными завитками на головке появилось на свет после тринадцати часов схваток и непростых родов.

В палате меня оставили совершенно одну: доктор рассчитал, что схватки будут продолжаться еще несколько часов, и уехал домой, чтобы пообедать и сыграть партию в гольф. Расчеты расчетами, но довольно скоро я почувствовала, что роды вот-вот начнутся, и сообщила об этом заглянувшей ко мне сестре. Она уверенно заявила, что я ошибаюсь, но, лично убедившись в том, что я все-таки права, немедленно впала в панику.

Старшая сестра срочно вызвала двух помощниц, простых деревенских девчонок, одетых в белые саронги, и приказала им прижимать меня к кровати и сжимать мне колени, чтобы не давать тужиться до тех пор, пока не вернется доктор. Она была опытной акушеркой, и я умоляла ее принять роды самостоятельно, но она сказала, что не желает лишиться работы и что принимать ребенка королевской крови имеет право только дипломированный врач.

Две девушки навалились на меня всей тяжестью: одна легла мне на грудь, а другая – на ноги, но инстинкт оказался сильнее – я продолжала тужиться, и каждый раз все тело пронзала острая как нож боль. Мой ребенок стремился появиться на свет, несмотря на все их усилия и уговоры. Очень скоро примчался доктор, бросил на меня один только взгляд и едва успел натянуть резиновые перчатки, чтобы подхватить буквально выскочившую из меня Шахиру.

Она не заплакала сразу же после рождения, и я успела заметить, что ее шейка обмотана пуповиной, а тельце – серого цвета. Затаив дыхание, я ждала хоть какого-нибудь звука, подтверждающего, что моя девочка жива. Наконец, после нескольких минут, показавшихся мне вечностью, Шахира издала громкий вопль, и я заплакала от радости. Доктор положил ее мне в руки, и я прижала ее к груди, а она, нащупав сосок, тут же взяла его в рот. Пока малышка подкреплялась, я разглядывала ее и поражалась тому, какая она хрупкая и маленькая: Аддин был гораздо крупнее и крепче, когда родился. А потом девочка открыла один усталый глаз, внимательно посмотрела на меня, и я поняла, что с этого момента и навсегда мое сердце принадлежит ей – я опять стала матерью.

Через несколько минут в палату вошел Бахрин. Я улыбнулась, протянула к нему руку и немного повернула Шахиру, чтобы он мог ее получше рассмотреть. Бахрин взял протянутую руку, но тут же вернул ее на одеяло и, коротко потрепав меня по колену, посмотрел на нашу дочь.

– Я люблю тебя, – прошептала я чуть слышно и с надеждой заглянула ему в лицо.

– Я знаю, – ровно ответил он, еще раз потрепал меня по колену и пошел к выходу. У самой двери он обернулся, сказал: – Увидимся позже, – и ушел.

Через час после рождения Шах ко мне в палату привели Аддина. Я заранее договорилась об этом с Мак: мне хотелось, чтобы между детьми как можно раньше установилась прочная родственная связь. Аддин вприпрыжку вбежал в комнату и уже собирался броситься мне на шею, но вдруг замер, заметив свою крошечную сестренку. Глаза у него сделались большими, как блюдца, и он даже встал на цыпочки, чтобы получше рассмотреть ее. Наклонившись к сыну, я поцеловала его и привлекла к себе, а он немедленно взобрался на кровать, вызвав этим испуганный возглас у свекрови и тети Зейны, озабоченных моим якобы болезненным состоянием. Не обращая на них внимания, я помогла Аддину усесться поудобнее, положила ему на колени подушку и осторожно передала ему в руки сестренку. Потрясенный Аддин внимательно рассматривал малышку и вздрогнул, когда она вдруг издала тихий писк, открыла глаза и внимательно уставилась на него. Когда же Шахира схватила брата за большой палец, он поднял ко мне счастливое лицо и торжественно сказал: «Это моя сестра. Она такая маленькая, я буду беречь ее».

Этой же ночью я дотронулась до спящей в колыбели девочки и, обнаружив, что она окоченела от холода, взяла ее себе. Я засунула ее под свою ночную рубашку и сверху навалила на нас все одеяла, чтобы согреть ее. Так мы и провели всю ночь: время от времени она просыпалась, находила грудь, подкреплялась молоком и опять засыпала.

«Раджа Шахира Айшах, – прошептала я, целуя ее в лобик, – о чем же я думала, когда рожала тебя для такой жизни?»

33

Откровенный разговор накануне родов ничего не изменил в наших отношениях с Бахрином – они оставались по-прежнему холодными и отчужденными. Через пару дней после моего возвращения из больницы он на две недели уехал в Куала-Лумпур, не обращая внимания на то, что в семье его поведение уже вызывало сплетни.

В первые же несколько недель жизни Шахиры мне пришлось выдержать нешуточную борьбу со свекровью, вдруг объявившей, что она уже начала подготовку к ритуалу суннат и что он обязательно должен состояться до того, как девочке исполнится сорок дней. Я пришла в ужас. Суннат – это своего рода обрезание для девочек, иначе говоря, клитородектомия – процедура, во время которой неграмотная деревенская знахарка без всякой анестезии удаляет у новорожденной клитор. Несколько дней я спорила с Мак и тетей Зейной и во время этих горячих дискуссий выяснила, что и моя свекровь и все ее сестры подверглись в свое время такой операции. Только тогда я поняла, чем объясняется их странное отношение к сексу и почему они неоднократно советовали мне лежать неподвижно и безмолвно терпеть, пока муж удовлетворяет свои потребности. Именно так им самим и приходилось поступать всю жизнь. Они никогда не получали от секса никакого удовольствия и скорее всего ни разу не испытали оргазма, хотя и я, конечно, не была особым экспертом в этой области. Попутно и мои родственницы, к своему ужасу, выяснили, что я больше двадцати лет живу на свете необрезанной, а следовательно, нечистой, но, к счастью, с этим они уже ничего не могли поделать.

Я точно знала, что ни при каких условиях не позволю калечить свою дочь и подвергать ее варварской операции. Это традиция пришла в Малайзию из арабских стран, где ее придумали якобы для того, чтобы сдерживать женский темперамент и склонность к разврату. Как мне объяснили, церемония напоминает веселую вечеринку, на которой близкие родственницы ребенка едят специально приготовленные блюда, смеются и сплетничают, а потом к гостям выносят девочку, прикладывают к ее гениталиям кусок льда, заменяющий анестезию, и знахарка у всех на глазах одним взмахом бритвы удаляет клитор вместе с кусочком кожи.

Борьба за спасение дочери потребовала от меня немалой дипломатичности и изобретательности. Прежде всего я бросилась к Бахрину, но тот заявил, что отец ребенка получает за согласие на подобную операцию несколько очков парлара, а кроме того, эта процедура должна благотворно подействовать на темперамент девочки, и та, возможно, не станет похожей на свою мать, когда вырастет. Поняв, что помощи от него не дождешься, я решила искать поддержки не где-нибудь, а в самом Коране. После нескольких богословских споров с Че Гу Али мне удалось доказать им всем, что по законам ислама для девочек суннат является не обязательной, а всего лишь рекомендованной операцией, и в Коране о ней даже не упоминается; распространение она получила только после того, как в давние времена ее начал делать один из мусульманских пророков. Победа в этом раунде осталась за мной, но все-таки я не переставала беспокоиться, что, стоит мне утратить бдительность, кто-нибудь из родных тайком искалечит моего ребенка.

Бахрин сумел отомстить мне за упрямство, проявленное в вопросе о суннате. Он прилетел из Куала-Лумпура за пару дней до того, как нашей дочери исполнялось сорок дней. В этот день полагалось устраивать праздник, частью которого был и талил – поминание покойного деда Бахрина. По традиции отец ребенка приглашал на обед священнослужителей, и те произносили молитвы о здоровье новорожденного и об упокоении его умерших родственников. Огромное количество угощений – карри, рис, соления, маринады и сладости – выставлялось на расстеленные прямо на полу белые скатерти, вокруг которых рассаживались гости, разумеется, только мужчины. Остатки угощения обычно посылались родственникам, а также раздавались бедным.

За день до праздника я с Аддином и малышкой играла в гостиной, когда вдруг услышала испуганное козлиное блеяние. Узнав голос нашего козленка, я выскочила на улицу и увидела сцену, память о которой преследует меня до сих пор. Ноненг за связанные задние ноги был подвешен к балке стоявшего в нашем саду домика, и вокруг него толпились какие-то люди в тюрбанах; чуть в стороне стоял Бахрин.

– Что вы делаете? – ахнула я, увидев, что один из незнакомцев туже затягивает веревку и поднимает козленка еще выше.

– Запасаемся мясом для завтрашнего талила, – со смехом ответил Бахрин.

– Нет! Не смейте! Нет! – отчаянно закричала я и бросилась к группе мужчин, но меня, схватив за руку, остановила свекровь.

Я все равно опоздала бы, потому что в ту же секунду увидела, как блестящий нож полоснул по горлу моего любимца и тот издал короткий, исполненный муки крик. После этого во дворе стало совершенно тихо.

– Я ненавижу тебя! Ненавижу! – крикнула я Бахрину, опустилась на землю и заплакала.

Свекровь и подоспевшие слуги помогли мне подняться и увели в дом, и там меня несколько часов безостановочно рвало, и Ноненг с перерезанным горлом все время стоял перед глазами.

На следующий день, когда гости разошлись, Бахрин вошел в спальню с подносом, полным еды, и ледяным тоном приказал мне поесть. Как он и ожидал, я отказалась притронуться к карри, приготовленному из козленка, которого я выкормила своими руками.

Мой отказ, похоже, даже обрадовал Бахрина. У него появился новый повод преподать мне урок. Схватив за волосы, он повалил меня на пол, а сам уселся сверху, крепко прижав мои руки к бокам.

– Ты съешь это вкусное и питательное блюдо! Ты сделаешь так, как я тебе велю.

– Нет!

– Тогда мне придется заставить тебя, так ведь, Ясмин? Зачем тебе обязательно надо все усложнять? – Он взял кусочек мяса и поднес к моим губам. – Я кормил это животное и истратил на него кучу денег, а теперь я просто вернул себе часть этих средств.

Он попытался засунуть кусок мяса мне в рот, а я извивалась, боролась и старалась освободиться, но все безуспешно. Наконец Бахрин сумел разжать мне зубы и втолкнуть мясо, а потом крепко зажал ладонью рот, для того чтобы я его не выплюнула.

– Жуй, сука! Жуй!

Я потрясла головой, и он несколько раз сильно стукнул меня затылком о мраморный пол, с каждым ударом повторяя: «Жуй!»

В конце концов мне пришлось покориться. По его глазам я поняла, что иначе он будет колотить меня головой об пол до тех пор, пока не убьет.

– Теперь глотай, – с удовлетворенной улыбкой скомандовал муж. – Умница.

Я боролась с судорожным приступом рвоты, а Бахрин наконец встал с меня и вышел из комнаты. Через минуту я услышала, как во дворе он заводит свою новую машину и уезжает прочь.

Две или три последовавшие за этим происшествием недели наш брак продолжал разваливаться прямо на глазах. Произошло несколько событий и перемен, после которых мне стало уже совершенно ясно, что он обречен. В кармане Бахрина я нашла чек на ювелирные украшения стоимостью больше десяти тысяч фунтов. Все чаще стала загадочно пропадать его одежда. Все чаще он спешил прервать телефонный разговор и повесить трубку, если я случайно заходила в комнату. Потом он наложил еще более строгие ограничения на мои передвижения по городу, а вскоре и вовсе запретил выходить из дому, не известив его предварительно по телефону. Теперь я не могла даже сходить подстричься в салон в отеле «Пантай». Мой дом стал совсем уж похож на тюрьму, а потом мне позвонила жена Касима, бывшего одноклассника Бахрина, и последний кусочек головоломки наконец встал на место.

Жена Касима пригласила меня к себе, чтобы рассказать что-то важное. Я ее едва знала, и это неожиданное приглашение удивило и заинтересовало меня. Получив разрешение Бахрина, я захватила с собой обоих детей и отправилась в гости. Мы немного поболтали, а затем женщина положила на низенький столик рекламную листовку с фотографией и откинулась на спинку кресла, молча наблюдая за моим лицом. Это был портрет женщины по имени Элми Саллех – малоизвестной певички из одного ночного клуба в Сингапуре. Ничего не понимая, я вопросительно подняла глаза на жену Касима, и та объяснила, почему решила, что мне надо увидеть это фото. По ее словам, это Бахрин привез Элми из Сингапура в Тренгану и устроил ее певицей в отель «Пантай». Она выступала там несколько месяцев и только недавно вернулась в Сингапур. Все это время женщина была официальной любовницей Бахрина, о чем, похоже, знали все, кроме меня. Жена Касима добавила, что сочла своим долгом, пока не поздно, рассказать обо всем мне.

Я смотрела на фотографию и чувствовала, как внутри закипает бешенство. Эта женщина с коротко, как у мальчика, подстриженными волосами, одетая в обтягивающие лосины из лайкры и крошечный топ, была полной противоположностью мне. Мне, его жене, которая носила только длинные свободные одежды, полностью скрывающие руки и ноги, которая не смела подстричь отросшие до пояса волосы, потому что не велел муж, которой запретили даже заниматься аэробикой во дворце, которая жила в постоянном страхе нарушить какое-либо из мусульманских правил – и ради чего все это?! Ради того, чтобы мой муж спал с вульгарной ресторанной певичкой, к тому же матерью восьмилетнего ребенка? Ради того, чтобы он бил и унижал меня, как последнюю рабыню? Ради того, чтобы он проводил надо мною эксперимент по обращению австралийки в ислам, а сам развлекался на стороне с малайской шлюхой, подцепившей его, потому что в ее кругу было модно иметь покровителя из королевской семьи? А я должна узнавать обо всем этом от совершенно чужого человека, чьи мотивы мне пока не ясны. Может, она сообщила мне эту новость только затем, чтобы потом обсудить с подругами мою реакцию. Или сделала это из сочувствия и жалости. Или потому, что ей стыдно за своего соотечественника, который так обращается с женой-иностранкой. Я этого не знала и, честно говоря, даже не хотела знать. Я знала только, что мне надо немедленно вернуться домой, выяснить всю правду и положить конец этой ужасной ситуации.

Чтобы Бахрин не мог улизнуть от ответа, я заперла на ключ дверь нашей спальни. На этот раз я не старалась сдерживать себя – мне любой ценой надо было узнать правду. Сначала муж все отрицал и утверждал, что жена Касима оговорила его из зависти. Ювелирные украшения стоимостью десять тысяч фунтов, уверял он, были просто взяткой какому-то чиновнику, а я совсем свихнулась и мое место в сумасшедшем доме. Но на этот раз я решила не отступать. У меня началась настоящая истерика, и, забыв о гордости, я вопила, рыдала и угрожала. Я знала, что борюсь за жизнь и будущее своих детей.

Внезапно я вспомнила о недавнем происшествии, которому до сих пор никак не могла найти объяснения: пару недель назад мой гинеколог обнаружил у меня какую-то инфекцию и прописал пенициллин. Он отказался назвать мне точный диагноз, а вместо этого позвонил моему мужу и о чем-то переговорил с ним. Теперь мне стало ясно, откуда взялась эта инфекция, и я почувствовала себя так, словно меня ударили – мне даже пришлось взяться рукой за дверной косяк, чтобы не упасть.

Я спрашивала мужа, как мог он все эти годы так низко манипулировать мной, как мог заставить меня принять ислам и в точности соблюдать все заповеди этой религии и в то же время изменять мне с малайкой, чье поведение было несравненно более западным, чем мое. Я крикнула, чтобы он не двигался с места, схватила лежащие на бюро большие ножницы и, захватив волосы в кулак, двумя движениями отрезала их, а потом швырнула длинные пряди прямо в лицо Бахрину. Я вспомнила о том, как муж всегда запрещал мне подрезать волосы, а потом использовал их же как оружие против меня. «Больше этого не будет! – истерически кричала я. – Больше не будет!» Если он предпочел мне шлюху с короткой стрижкой, то больше не имеет права указывать, как мне поступать с моими волосами.

Я плакала, я умоляла его, я угрожала, что пожалуюсь дяде-султану и ославлю его поведение перед всеми собравшимися в главной мечети. Я напоминала о его клятве на Коране. На этот раз я не боялась его и твердо решила не уступать.

На шум прибежала Мак и начала колотить в дверь так, что мне пришлось впустить ее. Я тут же, всхлипывая, выложила ей всю эту грязную историю, и свекровь пришла в ужас. Она набросилась на своего сына, а тот молчал, виновато повесив голову. Не знаю, искренним или нет было его раскаяние, но по крайней мере он больше ничего не отрицал. Мак предупредила его, что никогда не признает ни одну невестку, кроме меня. Она тоже напомнила ему о клятве на Коране и об ответственности, которую он взял на себя, когда женился на мне и в таком юном возрасте увез из родной страны в Малайзию.

Бахрин нервно переминался с ноги на ногу, будто школьник, застигнутый ночью у холодильника. По требованию матери он взял с полки Коран и поклялся, что немедленно разорвет связь с этой певицей и со всеми другими женщинами и отныне постарается жить нормальной жизнью со мной и детьми. Немного успокоившись, Мак отпустила его, а меня обняла, и я, уткнувшись ей в колени, долго плакала о потере своих волос и самоуважения.

34

Некоторое время мы с Бахрином соблюдали нейтралитет и разговаривали друг с другом с подчеркнутой и равнодушной вежливостью. С таким же равнодушием он относился и к Шахире, словно совсем не замечая ее присутствия. Дошло до того, что мне пришлось уговаривать его позировать для фотографии с обоими детьми. Я очень хотела, чтобы наша дочь с самого раннего возраста не чувствовала себя отвергнутой и чтобы у нее стались материальные свидетельства присутствия в ее жизни отца. Что до меня, то я полностью погрузилась в мир своих детей: читала сказки Аддину и, делая круг за кругом, катала Шахиру в коляске по нашему саду. Из дома я по-прежнему почти не выходила.

Эндах испугалась, когда впервые увидела меня с подстриженными волосами. Я была больше похожа на исхудавшее пугало, чем на женщину, вдруг решившую изменить прическу. Она деликатно не стала задавать никаких вопросов, чувствуя, вероятно, что я прихожу к ней, чтобы зарядиться покоем, которого так сильно не хватает в моей жизни. Она молча сидела рядом со мной на открытой веранде дворца или возилась со своими розами, пока я неподвижным взглядом смотрела на море и далекий горизонт.

В конце сентября Бахрин объявил, что дней на десять отправляется в деловую поездку в Индонезию и на Филиппины. Он собирался доехать на своем «мерседесе» до Куала-Лумпура, а там оставить его на станции техобслуживания и дальше лететь самолетом. Мне хотелось расстаться с ним по-хорошему, поэтому я готовила его любимые блюда и старательно упаковывала его вещи, но все это время чувствовала себя так, будто голой сижу в эпицентре шторма и жду, когда на меня обрушится очередная волна.

Что и случилось десять дней спустя, 19 октября 1985 года.

Бахрин вернулся накануне в полночь, сразу же потащил меня в постель и овладел мною с той бездушной жестокостью, к которой я успела привыкнуть за последний год. Он делал мне больно, оставлял синяки и обращался со мной так, словно я была вещью, а не человеком. Утром он попрощался вежливо, но очень холодно и уехал на работу. Не успела его машина завернуть за угол, как я услышала телефонный звонок и побежала в дом. Это была жена Касима. Она опять попросила меня приехать к ней, и я опять согласилась. Аддин остался с бабушкой, а Шахиру я устроила в специальной люльке на заднем сиденье. На этот раз жена Касима оказалась дома не одна: кроме нее в комнате находились ее свекровь и золовка. Они попросили меня присесть, и некоторое время мы все молчали. Поняв, что я не собираюсь ни о чем спрашивать, жена Касима оглянулась на двух других женщин и, не говоря ни слова, положила передо мной газету. На открытой странице была большая статья и фотография. Я похолодела, а комната вдруг начала крутиться перед глазами, но я все-таки взяла газету и попыталась вчитаться в малайские слова. Впрочем, мне вполне хватило фотографии и заголовка.

Он гласил: «Элми тайно выходит замуж за молодого принца из Малайзии». На фотографии улыбающаяся певица в полном баджу-курунге сидела рядом со своим толстым восьмилетним сыном и держала на коленях свадебный альбом. В тексте статьи говорилось, что Элми познакомилась с молодым малайским бизнесменом в самолете и, когда он узнал в ней известную певицу, между ними завязался роман. Дальше там сообщалась, что даже после замужества Элми не собирается претендовать ни на какое особое положение, что она будет продолжать свою артистическую карьеру и заботиться об их с мужем доме. Ее молодой муж, по утверждению журналиста, был очень застенчив и взять интервью у него не удалось.

Имя жениха ни разу не упоминалось, но я и без того знала, что это Бахрин. Чувствуя, как внутри закипает ярость, я перечитала статью еще раз. У меня не оставалось сомнений, что это интервью давалось специально для того, чтобы его прочитала я; об этом говорил и тот факт, что певичка ни разу не назвала своего мужа по имени и даже не намекнула на то, что у него уже есть первая жена и, следовательно, она сама является лишь официальной сожительницей.

Я схватила Шахиру и, не произнеся ни слова, бросилась прочь из этого дома. Сердце стучало так, словно хотело выскочить из груди. Я решила ехать на работу к Бахрину и там выяснить всю правду. Не помню, по каким улицам я доехала туда; помню лишь, как изменилось лицо секретарши, когда я влетела в офис, выкрикивая имя мужа. Испуганная мисс Лим сообщила мне, что его сейчас нет, но я оставила у нее на столе переносную люльку с Шахирой, а сама направилась прямо в кабинет Бахрина. Там в поисках правды я перерыла все шкафы и все ящики его письменного стола, а когда наконец нашла то, что искала, почувствовала себя так, будто получила безжалостный удар в живот. В подаренной мною дорожной сумке «Лансель» лежали и свидетельство о браке, в котором черным по белому было написано, что на момент заключения брака с Элми Бахрин является холостяком, и свадебные фотографии счастливых молодоженов. Жених на них был в костюме, сшитом из того самого старинного сонкета, что я подарила ему на нашу свадьбу. Кроме того, я нашла в сумке счет из того же отеля, где мы с Бахрином когда-то провели нашу самую счастливую неделю, и фотографии Элми на пляже в точно такой же позе, в какой Бахрин снимал когда-то меня.

После этого я впала в состояние такого яростного исступления, что устроила в кабинете Бахрина настоящий погром. Я сорвала со стены его диплом архитектора, расколотила стекло и изорвала документы на мелкие клочки, вспомнив, как, согнувшись над машинкой, сидела на полу нашего дома в Мельбурне и помогала мужу готовиться к защите. Я по очереди разбила и порвала все старинные персидские рисунки, которые сама же носила окантовывать. Я разбросала по полу и постаралась испортить всю одежду из сумки, с которой он ездил в свадебное путешествие. Утолив немного свой гнев, я выскочила из кабинета и набросилась на сотрудников Бахрина, упрекая их за то, что они неоднократно были гостями в моем доме и в то же время принимали участие в этом обмане. Наконец, велев мисс Лим передать Бахрину, что я жду его дома, я подхватила люльку с Шахирой и вышла из офиса, громко хлопнув за собой дверью. Позже секретарша станет рассказывать всем, что я брала девочку с собой в кабинет и подвергала ее опасности пораниться осколком стекла.

Не вытирая градом катящихся по лицу слез, я устроила Шахиру на заднем сиденье, села в машину и рванула с места так, словно за мной гнались. Доехав до дома, я сразу же отправилась к Мак за Аддином. Свекровь, видимо, уже предупредили о том, что случилось, потому что она ждала меня не одна: вместе с ней в комнате находились Че Гу Али, тетя Зейна и другие. Я с порога выложила им все – и свое горе, и гнев. Почти сразу же за этим во дворе раздался визг тормозов, а потом хлопнуло несколько дверей, и в комнату быстро вошел Бахрин. Он направился прямо ко мне и толкнул в грудь так, что я отлетела к противоположной стене. Все остальные пытались успокоить его, но он продолжал бушевать и кричал, что я неотесанная белая шлюха, понятия не имеющая о достоинстве и приличиях.

Потом Бахрин объяснил матери, что ничего не знал о том, что его новая жена собирается созвать пресс-конференцию и поведать публике об их свадьбе. Она сделала это по собственной инициативе, и он очень сердит на нее. Оказывается, что муж вообще не собирался рассказывать мне о своем новом браке: он хотел просто жить на два дома в двух разных городах. Не могу сказать, что эта новость меня утешила.

Гнев и присутствие свидетелей придали мне храбрости, и я начала кричать на Бахрина, называть его всеми известными мне именами и попутно поведала всем присутствующим, что он на Коране поклялся не брать себе другую жену. В ответ муж заорал, что его женитьба – это не мое дело и что я не должна совать нос в дела, которые меня не касаются.

– Не касаются?! – ахнула я. – А почему же тогда он солгал и в заявлении о заключении брака назвал себя бездетным холостяком? Почему женился в другом штате, а не в Тренгану, где для того, чтобы взять вторую жену, требуется письменное согласие первой? Он просто неразборчивый кобель, который думает не головой, а яйцами и набрасывается на любую сучку! Он просто трус и дерьмо!

Тут Бахрин схватил меня за горло и прижал спиной к стене.

– Думай о том, что говоришь, – прошипел он. – Я разведусь с тобой и заберу детей. Я разведусь с тобой, тебя вышвырнут вон из Малайзии, и ты их больше никогда не увидишь. Я не шучу – все так и будет. Я очень долго терпел тебя, Ясмин, но не стоит перегибать палку, не то тебе придется пожалеть об этом.

Все мое будущее ясно представилось мне в это мгновение: моих детей отбирают у меня и отдают на воспитание другой женщине, а я продолжаю влачить жалкую жизнь опостылевшей и ненужной жены в чужой стране – жизнь, в которой не останется ничего, ради чего стоило бы жить. Я и сама понимала, что Бахрин не шутит. В королевской семье нередко случалось так, что у старой и надоевшей жены отбирали детей и поручали их новой, более молодой и свежей. Так было у тети Розиты и Тенку Ибрагима: тетя Розита воспитала двух его детей от другой женщины и теперь железной рукой управляла ими. Я не могла не видеть, как несчастна Эндах, и знала случаи, когда старая и молодая жена были беременны одновременно, что приводило к яростному и жестокому соперничеству.

Я просто не могла больше выносить эту боль и эту жизнь, полную страха и унижений. Не чувствуя ничего, кроме отчаяния, я бросилась на кухню и там попыталась перерезать себе вены кухонным ножом, но мне помешал подоспевший Че Гу Али. Перед тем как потерять сознание, я успела услышать голос мужа, упрекающего Али за то, что тот отобрал у меня нож.

Я пришла в себя в собственной спальне, когда мне принесли Шахиру, потому что подошло время кормления. Аддина забрала к себе тетя Зейна, чтобы дать мне возможность успокоиться и отдохнуть. У меня на кровати сидела Мак. Она держала меня за руку и сокрушалась, что ничем не может помочь мне. Зато, гордо заявила свекровь, она наотрез отказалась знакомиться с певичкой и даже собирается попросить своего брата, султана, чтобы той навсегда запретили въезд в Тренгану. Ее никогда не примут ни во дворце, ни в том обществе, где мы вращаемся. Ее слова просто отскакивали от меня – я была слишком разбита даже для того, чтобы пробормотать полагающиеся слова благодарности.

Следующие несколько дней прошли словно в тумане, который немного рассеивался, только когда ко мне приводили детей. Одна за другой меня навещали женщины из королевской семьи, смотревшие на меня так, будто я лежала на смертном одре и они пришли проститься. Они осторожно присаживались на краешек кровати, бормотали слова сочувствия и предлагали непрошеные советы, большинство из которых сводилось к тому, что мне следует закрыть глаза на существование второй жены. «Притворись, что ты ничего не знаешь, притворись, что он просто уезжал по делам и сейчас вернулся. Пусть, когда он приходит к тебе от нее, его встречают ласковая улыбка, комфорт и теплая постель», – уговаривали они. Другие смотрели на вещи еще более прагматично и утешали меня тем, что я все-таки остаюсь старшей женой и только мне разрешено присутствовать на дворцовых церемониях. Третьи уверяли, что до тех пор, пока меня не ограничивают в деньгах, одежде и драгоценностях, лучше делать вид, что ничего не происходит. Все участницы этой странной процессии проходили мимо моей кровати, качали головами и в душе благодарили Аллаха за то, что все это случилось со мной, а не с ними.

Бахрин еще долго не разрешал мне выходить из дома. Сначала он вообще запер меня в спальне до тех пор, пока я не приду в себя. Наказание за то, что я поставила его в неловкое положение, было строгим: еду мне приносили только один раз в день, а контакты с детьми свели к минимуму. Потом Мак выпросила для меня разрешение навещать Эндах, и муж согласился, надеясь, вероятно, что подруга научит меня, как смириться со своим новым положением.

Эндах, разумеется, даже не пыталась делать ничего подобного, но все-таки с ней мне становилось легче. Она обнимала меня, а я клала голову ей на колени и плакала, плакала, плакала. Она уговаривала меня поесть, напоминая, что иначе кончится молоко и я не смогу кормить Шахиру.

Однажды из дворца я дозвонилась до посольства Австралии в Куала-Лумпуре. Я описала чиновнику, снявшему трубку, сложившуюся ситуацию и подчеркнула, что мои дети являются австралийскими гражданами. Я сказала, что боюсь своего мужа, и спросила, можем ли мы с детьми получить убежище в посольстве. Из ответа чиновника стало совершенно ясно, что рассчитывать я должна только на себя.

«Миссис Раджа Бахрин, разумеется, вас примут в посольстве, если вы считаете, что вам угрожает опасность, но я должен предупредить, что, если ваш муж потребует, чтобы ему вернули детей, мы выполним его требование. Простите, но мы не можем провоцировать дипломатический конфликт».

Я пыталась спорить с ним и напоминала, что мы все трое – австралийцы, но безрезультатно. Позиция дипломатов была ясна: они готовы помочь мне, но не готовы вызвать неудовольствие местных властей, защищая моих детей. Я машинально поблагодарила чиновника и повесила трубку.

Я проиграла. Больше мне некуда было идти.

35

В первые дни ноября я получила известие, что у бабушки случился сильный удар и она упала с лестницы. В тяжелом состоянии ее положили в отделение интенсивной терапии: у нее было вывихнуто бедро, сломана рука и парализована левая половина тела. Я сходила с ума от беспокойства.

К этому времени мне уже каждый день приходилось терпеть моральные и физические издевательства от мужа. Он входил в спальню, осыпал меня бранью, говорил, что я сама во всем виновата, а когда я пыталась не обращать на него внимания, бил меня по лицу. Все чаще и чаще он грозил, что вышвырнет меня из страны и заберет детей.

Я много раз просила его дать мне развод, но он отвечал, что я принадлежу ему и что он будет решать, что делать с нашим браком. Это превратилось в ежедневную пытку: каждый раз к тому часу, когда ко мне должны были привести детей, я сходила с ума от беспокойства, опасаясь, что Бахрин уже выполнил свою угрозу и я их больше не увижу. У меня запали и посерели щеки, я теряла в весе, но заставляла себя есть, для того чтобы Шах хватало молока.

Узнав о болезни бабушки, я умоляла мужа отпустить меня в Австралию, чтобы, возможно, в последний раз повидаться с ней. Сначала он наотрез отказался и выразил надежду, что она умрет быстро и в одиночестве. Потом обрадовался новому способу мучить меня и говорил иногда, что я могу ехать, но сначала должна решить, которого ребенка возьму с собой, а иногда, что он отпустит меня, но только одну и что я могу не возвращаться, потому что моих детей воспитает его новая жена.

Эти садистские игры продолжались до тех пор, пока султан не упрекнул Бахрина за то, что тот так жестоко обращается со мной, и не посоветовал ему отпустить меня в Австралию с обоими детьми. Бахрин не смог бы продолжать жить в Тренгану, если бы пренебрег этим советом, поэтому очень неохотно он объявил, что мы можем ехать.

В наш дом опять потянулась вереница матрон: они дружно советовали мне поехать в Австралию, повидаться с бабушкой и потратить побольше денег, чтобы утешиться. Они говорили, что мне полезно будет отдохнуть подальше от Тренгану и недавних неприятностей. Некоторые из тетушек давали мне денег, искренне считая, что, когда я накуплю себе новой одежды и украшений, боль пройдет.

Три дня до отъезда превратились для меня в настоящий кошмар. Отчаяние, овладевавшее мной всякий раз, когда я вспоминала, во что превратилась моя жизнь, смешалось с беспокойством за бабушку, и я непрерывно плакала. Кроме того, слуги, проинструктированные Бахрином, постоянно шпионили за мной и придирчиво проверяли все вещи, которые я укладывала в сумку. Они же по приказанию Бахрина положили в багаж мои малайские наряды.

Муж заявил, что в день моего возвращения из Австралии мы с ним пойдем на свадьбу одного из его кузенов в Куала-Лумпуре. Идея показалась мне совершенно дикой: я даже представить себе не могла, как стану выставлять свое унижение на публичное обозрение. И в то же время я знала, что не посмею ослушаться Бахрина.

Зато я взяла с собой совсем немного украшений. Это был мой маленький бунт. Самые крупные из них остались лежать в дворцовом хранилище, в желтых и красных футлярах, украшенных королевским гербом и восковой печатью, поставленной одним из служащих дворца. С собой я взяла только маленький бриллиантовый гарнитур и те украшения, которые привыкла носить каждый день – кольца, золотые цепочки и короткую нитку жемчуга. Мне осточертело изображать из себя рождественскую елку, покрытую украшениями, выбранными не мной. Хотя Бахрин и приказал, чтобы на свадьбе я сияла и улыбалась так, словно ничего не случилось, я решила, что не стану ничего изображать. Как могу я улыбаться? Как может он требовать этого от меня? Даже теперь, когда все уже было решено, Бахрин иногда вдруг объявлял, что я могу взять с собой только дочь и остаться с ней в Австралии навсегда. Он держал меня в постоянной мучительной неизвестности. Я боялась даже предположить, что случится в момент нашего отъезда. Я могла только молиться, чтобы Господь не разлучил меня с детьми.

Эндах пригласила меня во дворец, чтобы попрощаться. Мы с ней долго сидели рядышком на диване и играли с Аддином и Шахирой. Она попросила меня сфотографировать ее вместе с детьми, а потом прижала к себе и несколько раз поцеловала мою дочь. Потом она крепко взяла меня за руку и сказала, что хочет видеть меня счастливой и не хочет, чтобы я продолжала жить так, как живу сейчас. Она достала из кармана толстую пачку английской валюты и вложила ее мне в руку со словами: «Это для твоей бабушки на случай, если ей что-нибудь понадобится, и для тебя, и для детей. Истрать так, как сочтешь нужным». Я запротестовала, потому что сумма была огромной, и сказала, что на эти деньги куплю ей что-нибудь в Мельбурне и привезу сдачу. Но Эндах покачала головой, улыбнулась и еще раз сказала с нажимом: «Потрать эти деньги на себя и на детей, Ясмин. Потрать так, как считаешь нужным». Она поднялась, обняла меня, последний раз со слезами посмотрела мне в глаза, а потом повернулась и ушла из комнаты, ни разу не оглянувшись.

А Бахрин по-прежнему играл со мной в свои жестокие игры. Он часто на несколько часов забирал с собой Аддина, а мне предлагал попрощаться с сыном, потому что я больше никогда его не увижу. В последнюю ночь перед отъездом он ворвался в спальню, схватил мальчика, который спал в моей кровати, и перебросил его через плечо. Я умоляла мужа объяснить, что происходит, а он снова сказал, что, может, вернет, а может, и не вернет мне сына.

В этот раз Аддин пробыл с отцом почти двенадцать часов и вернулся ко мне только за час до отлета в Куала-Лумпур. Он вбежал в комнату, а я бросилась к нему и, плача от облегчения, прижала к себе. Все эти ужасные двенадцать часов я, выпрямившись, сидела в кресле и бессмысленно наблюдала сначала за закатом, а потом за восходом солнца.

Наконец раздался стук в дверь, означающий, что машина ждет у крыльца и пора ехать в аэропорт. Бахрин с непроницаемым лицом, подбоченясь, стоял в гостиной. На глазах у него и у слуг я попрощалась с несколькими членами семьи. Обстановка в комнате была невыносимо напряженной. Я не осмеливалась посмотреть мужу в лицо. Он протянул мне руку для поцелуя, а я, не поднимая глаз, присела в глубоком реверансе и дотронулась губами до его запястья. Потом с Аддином и Шахирой мы уселись в «мерседес» и в сопровождении полицейского эскорта отправились в аэропорт.

По дороге я вдруг обнаружила, что машина Бахрина едет следом за нами, и от страха у меня сжалось сердце. Мы уже попрощались с ним, значит, он ехал только за тем, чтобы в последний момент забрать у меня детей. Даже когда в аэропорту он отвел меня в сторону и прошептал: «Ты не нужна мне, подлая австралийская шлюха. Не спеши возвращаться, дай мне отдохнуть о тебя», я все еще не верила в то, что муж даст нам спокойно уехать. А потом, не сказав больше ни слова, он развернулся на каблуках и вышел из здания.

Мы поднялись на борт всего за несколько минут до окончания посадки. Шахиру я крепко прижимала к груди, а Аддина держала за руку. Пока самолет разворачивался и выруливал на взлетную полосу, у меня в голове была только одна мысль: если я останусь здесь, то задохнусь и умру; мне надо уехать, хотя бы для того, чтобы подумать.

В Куала-Лумпуре несколько часов в ожидании рейса я провела в отеле, испуганно вздрагивая каждый раз, когда кто-нибудь проходил по коридору или звонил телефон. Аддин, сидя на полу, играл со своими машинками и не замечал ничего вокруг. В отеле меня навестили еще несколько тетушек, включая и тетю Зейну. Все они тоже совали мне деньги и уговаривали подольше пожить в Мельбурне и дать себе время привыкнуть к новому семейному положению. Я почти не слушала их и думала только о том, что в любую минуту сюда может ворваться Бахрин и забрать детей. Когда из вестибюля мне в номер позвонил конюший султана Майор Шайфи, я едва не выскочила в окно, схватив в охапку Аддина и Шах. К счастью, он звонил только для того, чтобы предложить мне помощь и пожелать счастливого пути.

Когда мы садились в самолет, я еще не разрешала себе верить в то, что все закончилось благополучно. До самой последней секунды я боялась, что Бахрин каким-нибудь образом все-таки сумеет отправить меня в Австралию без детей. Когда самолет наконец покинул воздушное пространство Малайзии, я расплакалась и плакала так долго, что ко мне подошла стюардесса. В ответ на ее расспросы я сумела выговорить только: «У меня умер муж».

На самом деле умер не муж. Умерли все мечты и надежды, которые были у меня когда-то.

36

Этот приезд на родину совсем не походил на предыдущий. В тот раз нас встречали представители австралийского Министерства иностранных дел, разумеется, мы не проходили никакого таможенного досмотра, а у входа в аэропорт нас уже ждали автомобили. Сейчас все было по-другому. Вместе с другими пассажирами нам пришлось долго стоять в очереди к стойке паспортного контроля, что потребовало от меня ловкости жонглера: прижимая к груди Шахиру, я толкала перед собой коляску с уставшим и сонным Аддином и два наших чемодана.

Покончив с формальностями, я поймала такси, и мы поехали в бабушкину квартиру. Всю дорогу я плакала, чем, кажется, очень смущала таксиста, слишком вежливого, чтобы задавать вопросы. В квартире мы только оставили вещи и помчались в больницу. Я не сразу узнала бабушку, а когда узнала, то испугалась: она лежала на казенной кровати, такая маленькая и хрупкая; лицо, покрытое синяками, сильно распухло, и одна рука была в гипсе. Я немного посидела рядом, осторожно сжимая ее пальцы. Аддин в это время ползал по полу, а Шахира хныкала у меня на руках. Больше всего мне хотелось разбудить бабушку, уткнуться головой ей в колени и поведать ей все свои беды, как я делала в детстве. И чтобы она, как тогда, погладила меня по волосам и утешила, и я бы вновь почувствовала себя в полной безопасности. Конечно, я понимала, что это не только эгоистичное, но и невыполнимое желание. Бабушка все еще была без сознания, но даже когда она придет в себя, у нее вряд ли хватит сил на то, чтобы выслушивать мои жалобы. Мы побыли в палате совсем недолго, а потом дети раскапризничались и нам пришлось уйти. Пройдя длинным больничным коридором, мы вышли в серый мельбурнский день.

Когда мы опять оказались в крошечной бабушкиной квартирке, воспоминания обо всем, через что мне пришлось пройти за последний месяц, вдруг навалились на меня – я начала плакать и никак не могла остановиться. Я до сих пор не помню, как мы прожили следующие три дня. Кажется, мы с Аддином питались только молоком и тостами и мне все-таки удавалось как-то кормить Шахиру, но все остальное время я лежала и плакала. Я была так эмоционально истощена, а наше будущее – настолько неопределенно, что я инстинктивно поняла, что лучше сначала выплакать все слезы, а только потом посмотреть в глаза реальности.

Я смогла сделать это только через несколько дней, когда наконец пришла в себя и поняла, что настало время решать, как же нам жить дальше. От меня зависело будущее Аддина и Шахиры, и только его я должна была принимать в расчет.