Как я была принцессой

За те двенадцать месяцев, что я провела в Малайзии, семья уже успела привыкнуть к тому, что мое поведение постоянно вызывает у них ужас. Они ужасались тому, что, несмотря на их уговоры, я кормила Аддина грудью, и тому, что категорически отказалась соблюдать пантан – что-то вроде обязательного для молодых матерей поста, который продолжается от сорока до ста дней после родов. В этот период женщина по традициям малайских мусульман считается нечистой, и ей строго запрещены любые физические контакты с мужем. Даже спать она обязана в другой кровати. Пантан охватывает многие сферы жизни – от диеты до режима дня. Женщина не должна есть пищу, считающуюся «холодной»: любые овощи и фрукты, а также все охлажденные напитки, включая воду. Считается, что в противном случае ее влагалище навсегда останется растянутым и вялым и уже не будет доставлять наслаждения супругу. Сухая же и простая пища, такая как жареная рыба, отварной рис, свежемолотый черный перец и изредка цыпленок с имбирем, приготовленный на кунжутном масле, наоборот, повышает температуру тела, что является главным фактором в возвращении вагине эластичности. По этой же причине молодых женщин заставляют, невзирая на тропическую жару, носить свитера и шерстяные носки. Кроме того, им запрещается делать чересчур широкие шаги из опасения, что может произойти выпадение матки. Все это Мак и ее сестры поведали мне совершенно серьезным и даже угрожающим тоном.

Они буквально оцепенели от ужаса, когда через час после родов я настойчиво потребовала холодной воды. Судя по их испуганным взглядам, они ожидали, что моя матка начнет выпадать сейчас же, прямо у них на глазах.

Счастье от рождения сына и относительное спокойствие, установившееся после этого в нашей жизни с Бахрином, было омрачено непрекращающимся страхом за здоровье ребенка. Первые полгода Аддин страдал кровотечениями из кишечника, сопровождавшимися, судя по его крикам, сильными болями. Малышу было всего тридцать дней, когда его впервые положили в Центральную больницу в Куала-Лумпуре для обследования и лечения. Детский врач в Тренгану утверждал, что у ребенка кишечная инвагинация – болезнь, при которой часть кишечника складывается наподобие телескопа; при этой болезни необходимо срочное хирургическое вмешательство, иначе возможен смертельный исход. Я еще кормила его грудью и поэтому настояла на том, чтобы отправиться в больницу вместе с ним. Это привело к тому, что для нас с Аддином в больнице освободили целое отделение. Мне казалось абсурдным занимать огромную палату, в которой обычно располагалось больше двадцати пациентов, но семья твердо заявила, что мы не можем днем и ночью находиться в окружении простых людей.

Санитарное состояние Центральной больницы Куала-Лумпура оставляло желать лучшего: стены в ней были испещренные выбоинами, грязно-красные бетонные полы, тучи москитов, а по периметру здание окружали зловонные сточные канавы. В ванной, примыкающей к нашей палате, обитали полчища тараканов, уборные представляли собой примитивную дырку в полу, по краям покрытую засохшими следами предыдущих неточных попаданий, а душ просто не работал. Как-то утром я проснулась и обнаружила, что мы с Аддином очутились на острове, потому что весь пол вокруг нашей кровати был покрыт десятисантиметровым слоем фекалий: как оказалось позже, ночью у нас на этаже прорвало канализацию. Мне пришлось в открытых босоножках вброд пробираться через благоухающую массу, прижимая к себе ребенка и с трудом сдерживая рвоту.

В Центральной больнице Аддина по очереди пытались лечить почти все врачи, которые посылали его то на одно, то на другое обследование, начиная от рентгена и кончая наружными осмотрами и пальпациями. Наконец кровотечения сами собой прекратились, и я настояла, чтобы нас отпустили обратно в Тренгану. Следующие несколько месяцев мы прожили довольно спокойно и мирно, будто самая обычная семья. Бахрин относился к болезни нашего сына с сочувствием и тревогой, хотя меня и раздражало его слепое доверие к врачам и еще больше – суеверный фатализм.

Покорность судьбе вообще была основным жизненным принципом в той среде, где я оказалась. Что будет, то будет, говорили они и пожимали плечами, а я скрипела зубами от злости, когда слышала это. Еще чаще они произносили: «Насыб Тухан», или «Божья воля». Божьей волей малайцы объясняли все: от триумфов до поражений, а мне каждый раз, когда я слышала эти слова, хотелось схватить их за плечи и потрясти, чтобы хоть как-то пробудить от этой сонной пассивности. Можно позволить змее ужалить вас, но можно ведь и отскочить в сторону, неоднократно пыталась объяснить им я.

Характерным примером подобного фатализма стала история девочки с расщеплением нёба, которая родилась в тот же день и в той же клинике, что и Аддин. Рот крошки был так изуродован, что она не могла удержать ни грудь, ни соску.

Всю ночь я слышала, как несчастный ребенок заходится криком в соседней палате, пока сестры безуспешно пытаются чайной ложкой влить ей в рот немного молока. Девочка могла умереть от голода, и утром я, улучив момент, поговорила наедине с ее матерью.

В ответ на мои участливые расспросы она рассказала, что это их первый ребенок и что они с мужем отдали все свои накопления за возможность родить в частной клинике, потому что процент материнской и детской смертности в Центральной больнице в Тренгану был удручающе высок. Мы немного поболтали о наших детях и о том, как прошли роды, а потом я рассказала ей, что расщепленное нёбо – это дефект, который нетрудно вылечить, и в таких странах, как Англия, Австралия и Соединенные Штаты, эти операции делают давно и вполне успешно. Я даже пообещала, что оплачу ей с дочкой поездку в Куала-Лумпур и лечение. Однако такой рациональный западный подход не нашел у нее отклика. Она посмотрела на меня почти с жалостью и, пожав плечами, произнесла: «Насыб Тухан». Эта женщина искренне верила, что ее ребенок родился больным по воле Аллаха. Если Аллах захотел, чтобы у девочки было расщепленное нёбо, простые смертные не должны препятствовать его воле, терпеливо, как неразумному ребенку, объяснила она мне.

Сколько я ни спорила и ни уговаривала, ее решение осталось неизменным. Я пыталась доказать женщине, что, раз Аллах дал людям мозги и способность мыслить, а врачей научил делать новые операции и совершенствовать свое искусство, значит, он предполагал, что люди станут всем этим пользоваться. Я цитировала Коран и объясняла, что он не запрещает отскочить в сторону от надвигающегося на нас автобуса, но несчастная женщина смотрела на меня с таким ужасом, словно я богохульствовала или предлагала ей вступить в лигу сатанистов. Мои рассуждения пугали ее, и в то же время она словно жалела меня за неумение смиряться с тем, что казалось ей неизбежным. Наш разговор прервался, когда за женщиной приехал ее муж. В окно я наблюдала, как она забирается на мотороллер, одной рукой обхватив мужа за пояс, а другой прижимая к себе девочку. Вскоре они свернули за угол, и я потеряла их из виду. Мне хотелось кричать, кричать и кричать до тех пор, пока население Тренгану не стряхнет свою вялую апатию и не поймет, что на дворе уже двадцатый век. В истории этой крошечной девочки для меня воплотилось все, что мешало мне стать своей в Малайзии – в стране, где человеческая жизнь стоит так дешево, что за нее не стоит бороться. Через несколько дней я узнала, что малышка умерла.

Иностранцы, приезжающие в Малайзию, ничего не знают о том, как на самом деле живут здесь люди. Статус туристов окружает их словно защитным пузырем. Они радуются солнцу, пляжам и морю, наслаждаются экзотической едой, восхищаются гостеприимством и радушием хозяев и богатством культуры. Они даже и представить себе не могут, как не похожа жизнь ненадолго приехавшего сюда почетного гостя или зарубежного делового партнера на жизнь малазийской женщины-мусульманки.

До переезда в Малайзию я тоже не подозревала о существовании такой разницы. Превращение из Жаклин в Ясмин оказалось внезапным и очень болезненным. Оно парализовало мою волю, лишило меня достоинства и самоуважения. А Бахрин с каждым месяцем и годом нашей совместной жизни предъявлял ко мне все больше и больше требований, и они становились все жестче, а я должна была выполнять их все покорнее и безропотнее. Он стремился контролировать все: мою одежду, мою походку, мои мысли. То, что когда-то было моей индивидуальностью, я теперь прятала в самом дальнем уголке сердца и выпускала наружу, только когда оставалась наедине с Аддином. С ним я позволяла себе смеяться, петь, давать волю чувствам и быть самой собой. И чем дольше мы были женаты, тем меньше мой муж уважал и любил меня.

Помимо своей воли я постоянно раздражала его. Мне по-прежнему плохо давалась организация всяких обязательных церемоний и ритуалов, главным образом потому, что никто и никогда не дал себе труда научить меня, как это делается. Я, например, понятия не имела, как надо устраивать регулярные поминки по усопшему султану, деду Бахрина, необходимые для упокоения его души. Никто не рассказал мне, как договариваться с имамами, как составлять меню для таких церемоний, как выбирать коз, которых потом надо было резать, и кому раздавать их мясо в виде милостыни. Бахрин зачастую предупреждал меня о подобных событиях всего за пару дней и очень сердился, когда я пугалась и бежала за советом и помощью к Мак. В такие минуты я чувствовала, что падаю в его глазах совсем низко и, наверное, кажусь ему полной идиоткой.

Необходимость присутствовать на официальных церемониях вроде открытия новой школы или какой-нибудь благотворительной акции уже не требовала от меня такого напряжения, как раньше. На них я всегда могла спрятаться за безупречно подобранными туфлями, сумочкой и украшениями, за идеальной прической и макияжем. Часто в таких случаях мне приходилось сопровождать Эндах, и она всегда подавала мне знаки движением глаз или легким наклоном головы. Но, несмотря на ее помощь, все эти публичные мероприятия или большие семейные сборища оставались для меня настоящей пыткой, и я постоянно неловко съеживалась под прицелом множества глаз. И все-таки на них я чувствовала себя лучше, чем под придирчивым и презрительным взглядом моего мужа.

После рождения Аддина заметно изменилась и интимная сторона нашей жизни. Секс никогда не играл особенно важной роли в наших отношениях с мужем и случался не чаще одного раза в неделю. Но теперь характер нашей физической близости стал совершенно иным: в Бахрине проснулись какая-то иезуитская жестокость и стремление унизить меня. Я начала бояться этого супружеского секса, который теперь больше походил на изнасилование. Бахрин наваливался на меня всей тяжестью и использовал так, словно я была бессловесной резиновой куклой. При этом он осыпал меня издевками и ругательствами и мог ударить, если я осмеливалась хоть немного пошевелиться или подать голос. В таких случаях он зло шипел мне в ухо, что так поступают только белые проститутки и что я – его жена, а не грязная шлюха и должна вести себя пристойно. Когда все кончалось – а обычно это происходило довольно быстро, – он скатывался с меня и сразу же шел в душ, чтобы вымыться с головы до ног. Иногда он заставлял мыться и меня, напоминая, сколько очков парлара я за это получу; а иногда я оставалась в постели, сворачивалась комочком и плакала, слушая, как шумит в ванной вода.

Но еще хуже мне приходилось, когда Бахрин сердился на меня за какую-нибудь большую или малую погрешность или непослушание. Наказывая меня, он обычно накручивал на руку мои длинные волосы и таким образом лишал меня всякой возможности сопротивляться. Впрочем, это было совершенно излишним: к тому времени я уже так боялась мужа, что не осмелилась бы защитить себя, даже если бы могла.

Самым ужасным было то, что все это происходило на глазах у Аддина, кроватка которого стояла в нашей спальне, потому что я все еще кормила его грудью. Однажды Бахрин страшно разозлился на меня за то, что я забыла выключить электрический водонагреватель. Он орал, что я разгильдяйка и бесполезная белая шлюха, несколько раз ударил меня по лицу, смахнул с туалетного столика всю мою косметику и пинком подбросил в воздух корзину с детскими игрушками. Аддин проснулся и заплакал от страха. Он пытался встать на ноги, цепляясь за прутья кроватки, а Бахрин не разрешал мне подойти к нему, чтобы успокоить. Он рявкнул на ребенка, приказывая ему замолчать, а потом уже привычным жестом намотал на руку мои волосы и заявил, что сейчас раз и навсегда отучит меня транжирить деньги мужа. Он сорвал с меня ночную рубашку, несколько раз ударил головой о стену, а потом развернул спиной к себе и прижал лицом к стене так, что я едва не сломала нос. «Вспомни об этом, когда еще раз забудешь что-нибудь выключить», – прошипел он прямо мне в ухо, а потом одним движением вошел в меня через анальное отверстие и начал насиловать. Мне казалось, что меня насквозь пронзает стальной штырь. Я кричала от боли и умоляла его остановиться, но он не обращал никакого внимания ни на мои мольбы, ни на отчаянный плач перепуганного сына. В этот момент я ненавидела Бахрина так сильно, что, наверное, могла бы убить его.

Закончив, он распахнул дверь ванной и, толкнув меня так, что я упала на кафельный пол, презрительно бросил: «Помойся, грязная сука».

Я где-то читала, что в переполненных детских приютах в бедных странах вроде Румынии дети плохо растут и отстают в развитии только потому, что они лишены ласки и самых простых физических проявлений любви. Я очень хорошо это понимаю. Я знаю, что такое до боли в сердце желать, чтобы тебя просто погладили или обняли; я знаю, как хочется прижаться к кому-то во сне и почувствовать тепло другого тела; знаю, как замирает дыхание, когда ждешь и не можешь дождаться поцелуя.

Именно так я и жила с Бахрином и вдобавок обвиняла себя в том, что он не может любить меня так, как мне хочется. Муж использовал ласку как орудие, с помощью которого добивался от меня абсолютной покорности. Он держал меня на голодном пайке, и мне приходилось ждать особого разрешения, чтобы пододвинуться ближе к нему в постели, а от простого пожатия руки я уже чувствовала себя счастливой.

Временами мне казалось, что муж ненавидит самого себя за то, что иногда еще испытывает ко мне приступы сексуального желания, но все-таки я надеялась, что в конце концов смогу заслужить его одобрение. Вся моя жизнь вращалась вокруг стремления заслужить одобрение Бахрина и избежать его неудовольствия. Дома я по его приказу никогда не заговаривала с ним первой. Я не смела проглотить ни кусочка, пока не накормлю его, и подавала ему еду, строжайшим образом соблюдая принятый в королевской семье ритуал; я часами сидела на полу, массируя ему ноги, если он так хотел, – и все это в надежде заслужить хотя бы одну одобрительную улыбку. Власть мужа надо мной была так велика, что я жила в постоянном страхе и сама начинала верить в свою неуклюжесть и никчемность. Я забыла, что такое нормальные, дружелюбные и теплые отношения между людьми, и у меня не было никого, с кем я могла бы поделиться своими сомнениями и страхами. Я жила в своем доме будто в тюрьме; меня окружали люди с совершенно чуждым мне складом мышления, и надеяться на их помощь или сочувствие мне не приходилось.

Только оказавшись в Малайзии, я поняла, что была и остаюсь австралийкой до мозга костей. Теперь единственной моей связью с домом и утешением была подписка на «Vanity Fair» и еще один австралийский женский журнал, которые доходили до меня с двухмесячным опозданием. Я жадно листала страницы и старалась почувствовать и впитать в себя Австралию и весь остальной закрытый для меня мир, но мне казалось, будто события, о которых я читаю, происходят на какой-то далекой планете: я знала о ней и даже видела ее в телескоп, но не могла ни потрогать, ни почувствовать.

Я жила так, словно меня заморозили, а потом дали оттаять ровно настолько, чтобы я могла двигаться и говорить как автомат. Прошло время, и я более или менее научилась подавлять свои эмоции и скрываться под маской Ясмин, жены раджи Бахрина. Муж, безусловно, считал меня своим творением, своей собственностью, приобретенной в результате сделки, пусть и не очень удачной. Он полагал, что надежно запер меня в клетке, и был, разумеется, прав: мне некуда было идти и не к кому обратиться за помощью. Но иногда даже птичка в клетке может показать характер.

Восьмидесятые годы были эрой аэробики. Лосины, купальники и яркие шерстяные гетры появились в гардеробах многих женщин. Знаменитая американская актриса и королева аэробики Джейн Фонда призывала сжигать жир, и этот призыв эхом отозвался по всему миру. В середине восьмидесятых это эхо через иностранные журналы, видеокассеты и редкие сюжеты на телевидении докатилось и до Тренгану.

Во время визита в Соединенные Штаты Эндах впервые узнала о существовании системы упражнений под музыку, разработанной Джейн Фондой, и привезла с собой ее книгу – настоящую библию для фанатов аэробики. И вот однажды днем, когда мы с Эндах, склонившись над этой книгой, сидели у нее в гостиной, у нас впервые возник план, показавшийся нам самим невероятно дерзким: мы решили организовать класс аэробики для группы женщин, с которыми Эндах обычно играла в бадминтон. Группа состояла из двадцати весьма тучных дам среднего возраста – жен придворных и высших чиновников. Они уже много лет раз в неделю встречались во дворце, чтобы немного поиграть в бадминтон, а главным образом – посплетничать. Эндах решила, что занятия будут проводиться два раза в неделю в дворцовом зале для бадминтона, а инструктором стану я, потому что только у меня имелся некоторый опыт занятий фитнесом. Для очистки совести я напомнила подруге, что балет и аэробика – это далеко не одно и то же, но долго спорить не стала и с радостью приняла предложение, дававшее мне возможность подвигаться под музыку и внести разнообразие в свою монотонную жизнь. Эндах пообещала, что сама договорится обо всем с Бахрином и Мак. Мысль, что Бахрин не посмеет отказать своей тетке и супруге султана, доставила мне немало удовольствия. Приятно было сознавать, что нашелся кто-то поважнее и помогущественнее моего мужа.

Мне удалось раздобыть пиратскую видеокассету с записью упражнений, и, готовясь к занятиям, я несколько раз внимательно просмотрела ее, обращая особое внимание на технику тренировок. Физическая подготовка и гибкость моих подопечных дам вызывали у меня сильные сомнения, и к тому же я опасалась, что многие из них просто упадут в обморок, когда узнают, что от них требуется. В итоге я разработала собственную систему упражнений, гораздо более щадящую, чем у Фонды, но все-таки включила в нее некоторые элементы с кассеты и заранее записала громкую и энергичную танцевальную музыку.

В первый день занятий я приехала во дворец и направилась в зал для бадминтона, который во времена, когда о видео еще не слыхали, служил для королевской семьи еще и домашним кинотеатром. Внутри я обнаружила Эндах, окруженную группой из двадцати довольно крупных и трещащих как сороки дам, одетых в странную смесь из традиционных кафтанов и мужских спортивных костюмов «Адидас». Все высокие, от пола до потолка, окна зала были плотно занавешены, а дверь за мной сразу же закрыли на ключ, чтобы никакой нескромный мужской взгляд не проник сюда. Эндах предусмотрела все: музыкальную систему, коврики для упражнений и даже няню, чтобы присматривать за Аддином, пока я веду занятия. Оставалось только начать. По залу пробежал испуганный вздох, когда я сняла верхнюю одежду и осталась в своем балетном трико и лосинах, к счастью уцелевших с тех пор, когда я занималась танцами. Судя по реакции дам, можно было подумать, что я стою перед ними обнаженная.

Они быстро заняли свои места и, похоже, горели желанием приступить к делу. Во время первой серии упражнений я ходила между своими подопечными, исправляя ошибки и пытаясь добиться, чтобы они двигались в такт музыке. Топуан Фарах, одна из самых бойких дам в группе, громко заявила, что она видела пиратскую копию видео Джейн Фонды и что по сравнению с кассетой наши упражнения чересчур легкие; она была полна решимости «сжигать жир». У меня не хватило твердости и тренерского навыка, чтобы остановить Топуан, и она, а вслед за ней и другие дамы начали выполнять упражнения столь энергично, что зал скоро стал напоминать парильню в бане. Я пыталась убедить их, что неразумно так резко и без всякой предварительной подготовки увеличивать нагрузки, но они, похоже, не верили ни одному моему слову. Наблюдая за их стараниями, я не сомневалась, что завтра всем моим спортсменкам придется расплачиваться за свой энтузиазм болью в непривыкших к таким издевательствам мышцах.

Занятия закончились десятиминутной серией расслабляющих упражнений, на которых я все-таки настояла, а потом, не веря своим ушам, я услышала, как Эндах приказывает подавать закуски. Вошедший в комнату лакей поспешно снял снежно-белые покрывала с нескольких длинных столов, на которые я раньше не обращала внимания, и под ними оказались огромные блюда со сладостями, пирожками и пирожными, графины со сладким напитком из молока и сиропа, а также серебряные кофейники и чайники. Я не могла прийти в себя от изумления. Каждая калория, только что сожженная моими дамами, прямо у меня на глазах возвращалась обратно в тройном размере. Борьба с лишним весом заканчивалась настоящим праздником обжорства.

Весь следующий день до меня доходили слухи, что многие мужья, принадлежащие к высшим слоям местного общества, не могут понять, почему их жены вдруг разучились ходить, сидеть и передвигаться по дому. Потом несколько участниц занятий позвонили мне сами и сообщили, что из-за неожиданного онемения всех мышц не могут встать на колени и должным образом совершить молитвы. Должна признаться, что не удержалась от искушения напомнить, что я предупреждала их о возможных последствиях. Но в целом занятия аэробикой очень понравились Эндах и ее подругам и потом продолжались еще много месяцев, причем энергичная тренировка каждый раз заканчивалась щедрым угощением.

30

Болезнь Аддина неожиданно вернулась, как только ему исполнилось полгода. Я очень испугалась и, испытывая сильное недоверие к местным врачам, твердо решила, что на этот раз должна отвезти ребенка в Мельбурн и показать специалистам. Бахрин бесился и ругал меня за недоверие к малазийской медицине и за паникерство, но, к счастью, меня поддержала Мак, которая тоже считала, что причину кровотечений у ее внука следует выяснить как можно быстрее и желательно в Австралии. А я точно знала, что не позволю безграмотным докторам в Куала-Лумпуре еще раз ощупывать моего малыша.

В конце концов Бахрин уступил, вспомнив, что Аддину медицинское обслуживание в Австралии должно предоставляться бесплатно. Он буквально расцвел, когда сообразил, что лечение сына не будет стоить ему ни пенса. Сразу после рождения Аддина мы с Бахрином решили, что он должен быть гражданином Австралии. Бахрин очень хотел, чтобы наш сын, как и он сам, получил образование в Мельбурне, а к тому же мы с ним не исключали возможности, что когда-нибудь поселимся в Австралии. Поэтому свидетельство о рождении Аддина с согласия султана нам выдали в австралийском посольстве в Куала-Лумпуре. Тем не менее мне было противно смотреть, как торжествует Бахрин, у которого денег было более чем достаточно и который за месяц тратил на свой гардероб больше, чем пришлось бы заплатить за все лечение.

Вышло так, что в Мельбурн я летела вместе с султаном и его семьей: они отвозили в австралийскую частную школу двух младших дочерей, Иму и Анну. Только расставшись с ними в аэропорту, я наконец-то почувствовала себя свободной. Несколько дней и ночей мне пришлось провести на стуле рядом с кроваткой Аддина в Королевской детской больнице Мельбурна. Я не хотела оставлять его там одного, во-первых, потому что еще кормила грудью, а во-вторых, потому что малыш начинал плакать, как только терял меня из виду. Через пять дней, после бесконечных анализов и обследований, кровотечения прекратились, а специалисты объявили мне, что, скорее всего, они были вызваны выходом из кишечника полипов. Врач предписал мне тщательно следить за диетой Аддина, заботиться о том, чтобы у него не случалось запоров, и как можно дольше кормить его грудью, потому что коровье молоко часто вызывает у детей аллергию. Когда мы выписались из больницы, у меня на душе уже было гораздо спокойнее, и я испытывала искреннюю благодарность к врачам, наконец-то поставившим диагноз. Сразу же из больницы мы с Аддином отправились к его прабабушке, которую он еще никогда не видел.

Бабушка не могла нарадоваться на своего правнука и старалась проводить с нами все время, пока мы оставались в Мельбурне. Потом на несколько дней к нам присоединился Бахрин, и ненадолго он опять превратился в того человека, в которого я когда-то влюбилась. Он словно проснулся после долгого сна. Мы подолгу разговаривали, обедали в ресторанах, вместе ходили по магазинам и, взявшись за руки, гуляли по улицам, только на этот раз Бахрин гордо толкал перед собой коляску с Аддином.

Перед моим отъездом Эндах вручила мне крупную сумму наличными и длинный список вещей, которые я должна была купить для нее в Австралии: вечерние туфли из золотого кружева от Маноло Бланик, атласные черные туфли от Сальваторе Феррагамо, две маленькие вечерние сумочки: одну из белого шелка, расшитого бисером, а другую – из золотистого металла, обе от Диора, и еще многое другое. Бахрин не возражал против того, что я делала покупки для Эндах, поскольку благодаря этому я не вмешивалась в его собственную оргию шопинга.

Несколько недолгих дней я наслаждалась жизнью на полную катушку: носила джинсы и свитера, ходила быстро и широко шагая, чувствовала себя самым обычным человеком и объедалась пиццей, пока меня не затошнило. Но очень скоро пришло время возвращаться в мою душную тюрьму. У меня разрывалось сердце, когда я прощалась с бабушкой, которая теперь долго-долго не сможет увидеть своего правнука. В ту самую секунду, когда мы вышли из самолета в аэропорту Куала-Лумпура, мой муж опять превратился в холодного и неприязненного малазийского Бахрина, к которому я уже успела привыкнуть.

Весь период между первой и второй беременностью запомнился мне как непрерывное стремление угодить мужу. Я все еще старалась доказать ему и себе, что нас связывает нечто большее, чем общий адрес и общий ребенок. Оглядываясь сейчас на то время, я вспоминаю только, как нервно суетилась в присутствии Бахрина и как безуспешно пыталась достучаться до его сердца и заслужить хоть одно доброе слово. Но больше всего мне хотелось услышать от него, что он счастлив. Счастлив, потому что мы женаты, счастлив, потому что у нас есть сын, и, самое главное, счастлив, потому что у него есть я. Иногда, когда неуверенность и одиночество становились совсем невыносимыми, я даже осмеливалась спросить у него, счастлив ли он, а потом, затаив дыхание, с надеждой ждала, что сейчас он повернется ко мне, просияет улыбкой, заключит меня в объятия и воскликнет «да!». Разумеется, такого никогда не случалось. Вместо этого Бахрин пожимал плечами и равнодушно отвечал: «Я доволен. Этого вполне достаточно». А я чувствовала себя так, словно он ударил меня. Доволен… Какое равнодушное и холодное слово, в котором нет ни тени страсти, любви или надежды. Он произносил его так, словно хотел сказать, что давно уже не ожидает от жизни со мной ничего хорошего и тем не менее готов терпеть ее со стоицизмом, достойным восхищения.

Однако, даже когда Бахрин был «доволен», он ни на минуту не ослаблял контроля надо мной и моей жизнью. Напротив, в такие периоды он еще острее чувствовал, что я принадлежу ему со всеми потрохами. Даже такие простые вещи, как собственный банковский счет, были для меня совершенно недосягаемы. По словам Бахрина, об этом не могло быть и речи, поскольку я сама ничего не зарабатывала. Он был единовластным хозяином в доме, а мне, по его мнению, нельзя было доверить даже чековую книжку для домашних расходов: право выписывать чеки принадлежало только мужу. Он ежемесячно выдавал мне небольшую сумму наличными, из которой я платила жалованье прислуге и закупала продукты. На любые дополнительные расходы деньги приходилось долго и унизительно выпрашивать. Когда наш бак для питьевой воды совершенно заржавел и пришел в негодность и нам пришлось устанавливать новый, Бахрин несколько дней бушевал и кричал, что это моя вина. Я якобы специально изобрела предлог для покупки нового бака, потому что ленивая австралийка и жить не могу без новых вещей.

Когда бак все-таки установили и присоединили к нему трубы, Бахрин вдруг отказался платить и, чтобы прекратить споры, быстро собрался и уехал из Тренгану «по делам». Мы с Мак не знали, что делать, – нам обеим было известно, что, если Бахрин принял решение, ничто не заставит его передумать. Мак поворчала, что ее сын всегда, даже в детстве, был кедукут, то есть жадным, и мы принялись размышлять, где же нам добыть семьсот ринггитов. Все подаренные мне на свадьбу деньги из хантар-беланджара были давно уже истрачены на новую электрическую плиту, холодильник и мебель. Единственное, что мне оставалось, – это продать что-нибудь из моих украшений. Мак обо всем договорилась и подыскала посредника, чтобы не раскрывать подлинное имя владельца. Впоследствии мне неоднократно приходилось прибегать к этой мере, когда Бахрина одолевал очередной приступ скупости и он, обвиняя меня в неумеренном транжирстве, отказывался выдавать мне деньги на хозяйство или оплачивать счета за электричество и телефон. Однако когда из-за недостатка средств мне приходилось урезать наше меню, он не только отчитывал меня за неумелое ведение хозяйства, но мог и ударить.

За все время, проведенное в Тренгану, я так и не смогла привыкнуть к тому, что творится на местных рынках. Они оказались совсем непохожими на чистые и оборудованные холодильниками и металлическими прилавками помещения, в которых я покупала продукты в Австралии. Я нигде не видела такой невероятной грязи и антисанитарии, как на местных продуктовых рынках с их смердящей открытой канализацией и горами облепленного мухами мусора, громоздящимися в непосредственной близости от рядов с пищей. Баки с мясными отходами и гнилыми фруктами тряслись как живые, потому что крысы устраивали в них драки за самые лакомые куски. Никаких холодильников для мяса и рыбы здесь не было и в помине, а о прилавках из нержавеющей стали никто не слышал. Говядина считалась в Тренгану редким деликатесом, импортировалась из Америки и Австралии, а потом самолетом доставлялась из Куала-Лумпура, и получить бифштекс можно было только в самых дорогих отелях.

Мясо и свежие фрукты вообще были самым дорогим товаром на рынке, и простые люди почти не могли позволить себе ни того, ни другого. Самым распространенным в Тренгану было буйволиное мясо, жесткое, как старый башмак, и далеко не всегда свежее, которое ели, однако, и в королевской, и в обычных семьях. К тому же его не разделывали на привычные мне порционные куски – такие как вырезка, лопатка или огузок. Вместо этого на прилавках лежали большие кучи искромсанного мяса, срезанного с неизвестных частей тела животного. Курицы стоили очень дорого, и их забивали и ощипывали прямо на глазах у покупателя. Я старалась их не покупать из-за подозрительной пухлости, вызванной, несомненно, тем, что их щедро пичкали антибиотиками и стероидами, что было вообще очень распространено в Малайзии. От этих препаратов несчастные птицы раздувались до такой степени, что между мясом и кожей образовывалась прослойка из желтоватой жидкой массы. Основой малазийского меню являлась рыба во всех видах: от высушенных анчоусов до стейков из тунца.

В главном зале центрального рынка Тренгану на старых каменных прилавках торговали буйволиным мясом и рыбой, креветками, неощипанными курицами и изредка – кусками козлятины. По прорезанным в камне сточным канавкам стекала вода, смешанная с кровью, рыбьей чешуей и потрохами. Овощи, фрукты, орехи, рис, сладости кустарного производства и сезонные деликатесы – такие как черепашьи яйца или плоды дуриан – продавались снаружи, прямо под открытым небом. Сморщенные старухи на корточках сидели рядом со своим товаром и визгливыми голосами зазывали покупателей. На ногах у старух были пластиковые шлепанцы с открытыми носами, а их зубы почернели от постоянного пережевывания орехов бетель. Все мои родственницы дружно убеждали меня, что я не должна ходить на продуктовый рынок. Они сами скорее умерли бы, чем показались в таком месте. За них все покупки совершали шоферы или слуги. Должна признаться, что, несколько раз сходив за продуктами в сопровождении служанки, я тоже с удовольствием передоверила эту обязанность нашей кухарке, хотя та постоянно все путала. Очень немногие из слуг королевской семьи были грамотными.

Тенку Залия, моя свекровь, настаивала, чтобы еду для нас готовили в дапуре – кухне, находящейся вне дома и представляющей собой хижину, негодную ни для жилья, ни тем более для приготовления пищи. Но Мак терпеть не могла запаха стряпни, а к тому же она предпочитала, чтобы кухарки пользовались керосинками, а не газовыми плитами, чего, разумеется, не стоило делать в жилых помещениях. В ее доме имелась и кухня, устроенная по европейскому образцу, с холодильником и электрической плитой, но там она только разогревала блюда и готовила еду для своих кошек. В зависимости от настроения Мак у нас были то две кухарки, то одна общая. Свекровь считала своим неотъемлемым правом и обязанностью нанимать и рассчитывать не только своих, но и наших слуг, и довольно часто делала это без всяких оснований, просто повинуясь минутному капризу.

Хотя за все время моего пребывания в Малайзии я не видела от Мак ничего, кроме доброты и поддержки, жить так близко со свекровью было все-таки нелегко. Она приходила в мой дом и уходила из него, не дожидаясь приглашения, и, видимо, считала, что и я должна поступать так же. В тех редких случаях, когда Бахрин брал нас с Аддином с собой в Куала-Лумпур, возвращаясь, я обязательно обнаруживала, что свекровь взяла на себя труд переложить все мои вещи в шкафах или переставить мебель. Она, не смущаясь, перебирала даже нижнее белье, а иногда устраивала ревизию моего гардероба и отдавала вещи, которые считала ненужными, бедным. Этикет запрещал мне жаловаться или выражать неудовольствие. Однажды я все-таки не сдержалась, и после этого Мак не разговаривала со мной несколько недель и общалась только через сестер или слуг. Я должна была быть не просто тактичной – я должна была быть немой.

Еще в самом начале своей новой жизни я поняла, что, оставшись без поддержки свекрови, очень скоро стану парией в королевской семье. К тому же строптивую невестку могли легко поменять на новую, более покладистую. Безоговорочная поддержка, которую всегда оказывала мне Тенку Залия, и дружба с Эндах – вот два фактора, которые в глазах семье перевешивали многие мои недостатки. С такими защитницами я могла не опасаться, что кто-нибудь посмеет относиться ко мне с пренебрежением.

Мак курила одну сигарету за другой и маниакально любила мыться; она проводила в ванной по два-три часа каждый день. Ни разу в жизни она не приготовила ни одного обеда, не постирала своего белья, не прочитала ни одной книги, кроме Корана и религиозных трактатов. Она обожала кошек, и у нее во дворце жило пятнадцать наглых животных, которым разрешалось абсолютно все. Тенку Залия, дочь султана Тренгану и короля всей Малайзии, у которого было четыре жены и десяток детей, с детства прониклась верой в неоспоримое мужское превосходство, и эта вера накладывала отпечаток на каждое ее слово и поступок. Она росла в атмосфере дворцовых интриг, сплетен и соперничества. Ее властный отец контролировал каждый шаг своих детей и внуков, нисколько не задумываясь о том, как они будут жить, когда его не станет. В результате подобного воспитания девочки в королевской семье выросли совершенно беспомощными, и единственным выходом для них было прямо из-под власти отца перейти под власть выбранного им мужа.

Мак никогда в жизни не занималась домашней работой и воспринимала ее скорее как развлечение, чем как докучную обязанность. Как-то она, например, решила, что забавно будет самой постирать собственную одежду, и, высыпав в крошечный тазик целую коробку порошка, взялась за свое шелковое платье. Я, ее сестра Зейна и слуги с улыбкой наблюдали за тем, как, почти скрытая горой пены, она старательно трет тонкую ткань и сама смеется над тем, что занимается таким обычным женским делом.

Над своим первым внуком Мак кудахтала будто курица, и к ней охотно присоединялась тетя Зейна. Когда Аддин был совсем маленьким, мне приходилось постоянно присматривать за ними, потому что обе женщины понятия не имели об элементарных требованиях детской гигиены и даже не умели правильно держать младенца. Ни одна из них лично не заботилась о собственных детях. Целая бригада служанок и нянек, нанятых султаном, меняла пеленки, кормила малышей из бутылочек, а в остальное время почти не обращала на них внимания.

Я хорошо помню забавный эпизод, который произошел вскоре после рождения сына. Я срочно пекла печенья и пирожные к празднику Хари-Рая и была очень занята, а Мак с тетей Зейной вызвались поменять Аддину подгузник. Решив, что с такой несложной операцией они должны справиться, я вручила им малыша. Когда прошло уже три четверти часа, а эта троица все еще не вышла из спальни, я заволновалась и пошла посмотреть, что там происходит. В спальне я обнаружила двух красных от смеха и смущения женщин, Аддина, который все еще лежал на пеленальном столике с голой попкой, и горы испорченных памперсов на полу. Оказалось, что каждый раз, пытаясь всунуть младенца в памперс, две эти взрослые женщины пачкали липучки детским кремом, после чего подгузник, разумеется, не застегивался и его приходилось выбрасывать.

К сожалению, Мак была склонна к ипохондрии и чересчур увлекалась антидепрессантами, которые считала панацеей от тоски и скуки. Она признавалась мне, что очень сожалеет о том, что так мало знает своего сына, но понятия не имеет, как наладить с ним контакт теперь, когда Бахрину исполнилось уже двадцать восемь лет.

Оставаясь наедине со мной, Бахрин не скрывал своего презрения к матери. Он часто говорил мне, что разговаривает с ней и оказывает ей знаки внимания только потому, что так велит Коран. Жаль, что Коран не предписывал ему испытывать к матери искреннее уважение и любовь. Мак, несмотря на то что Бахрин регулярно снабжал ее деньгами и всегда был безукоризненно вежлив, конечно же, чувствовала его истинное отношение и часто жалела, что не заботилась о нем в свое время так, как я забочусь о ее внуке. Но у покойного султана был крутой нрав, и никто не смел противоречить ему и установленным им правилам.

Мак искренне старалась укрепить наши с Бахрином отношения. Правда, использовала она для этого единственный известный ей способ: каждый раз, заметив признаки его очередной измены, она волокла меня к какому-нибудь модному бомоху – колдуну или знахарю, который в тот момент пользовался доверием женщин из их семьи. Как я ни протестовала, как ни доказывала, что не верю этим мошенникам, Мак продолжала настаивать, и я в конце концов покорялась. В итоге мне приходилось тащиться с ней в какую-нибудь дальнюю деревню и встречаться там с разнообразными мошенниками, выдающими себя за целителей разбитых сердец. Мистицизм бомохов уходил корнями в древние малайские традиции, и поэтому его не одобряли представители ислама. Чтобы их амулеты и колдовские напитки не отпугивали богобоязненных клиентов, бомохи бормотали строки из Корана, когда готовили свои зелья или сжигали фотографии – все во имя Аллаха! За эти труды они получали очень приличное вознаграждение.

Меня всегда поражали популярность бомохов и доверие, которое испытывали к ним местные жители. Малайцы – очень суеверный народ. Даже самые образованные из них не отрицают существования джиннов, или духов. Джинны, объяснял мне Че Гу Али, мой религиозный наставник, обитают по всей земле, их вызывают специальными заклинаниями, и они могут доставить человеку массу неприятностей, если их обидеть. Именно поэтому над входной дверью и прибивают таблички со строками из Корана: они призваны защитить дом и его обитателей от злых духов. Надо добавить, что Че Гу Али верил не только в джиннов, но и в то, что высадка на Луну экипажа «Аполлона-11» – всего лишь видеотрюк, снятый в голливудских декорациях. Он утверждал, что это «очередное мошенничество лживой американской пропаганды» и что ни один истинный мусульманин никогда в него не поверит.

31

Аддин быстро рос и с каждым днем становился все очаровательнее и умнее. У него были чудесная улыбка и звонкий смех. Мы часами валялись на моей широкой кровати, и я читала ему сказки и пела детские песенки. Ему особенно нравилось играть в маленькую свинку, которая пошла на рынок, но мне приходилось соблюдать осторожность и никогда не упоминать свинку в присутствии Бахрина, потому что мусульманский запрет на свинину распространялся даже на детские стихи. Меня огорчало то, что из-за множества религиозных запретов и предрассудков мой сын лишен простых детских радостей, доступных всем его сверстникам в Европе или Америке: он еще ни разу в жизни не копался в песочнице, не возился в грязи, не купался в море и не шлепал по лужам. Поэтому, вызвав очередной переполох в семье, я все-таки настояла на том, что Аддин должен на несколько часов в день выходить из дома и под моим присмотром играть на улице. Ему исполнилось уже почти два года, скоро у него должны были родиться маленький братик или сестренка, и я хотела, чтобы мой сын вырос настоящим, сильным и крепким мужчиной, а для этого необходимо счастливое детство. Скоро любимыми игрушками Аддина стали садовый поливочный шланг и две наши ручные козочки, Ноненг и его мать Сузу.

Я купила их вскоре после рождения Аддина. Мусульманская религия запрещает держать собак, и я решила, что в таком случае на роль домашних любимцев больше всего подойдут козы. Сузу была белой, уже довольно пожилой козой, которую наверняка зарезали бы, если бы я не купила ее вместе с ее сыном – прелестным, озорным и очень ласковым козленком, тоже белым, но с большим темно-коричневым пятном на спине. Он был таким славным и чистеньким, что иногда, когда Бахрин уходил на работу, мы пускали его в дом. К сожалению, Ноненг никак не желал понять, что заходить туда можно только по приглашению, и время от времени влетал в гостиную, вскакивал на диван, громко блеял там и отказывался уходить, пока его не почешут за ухом. В саду для коз поставили специальный вольер, а немного позже к нему пристроили небольшой домик для нескольких куриц, которых я прибавила к своему зверинцу. Соседи не уставали удивляться такому приросту домашних животных, с сомнением качали головами и окрестили меня чудачкой.

Моя надежда на то, что появление сына поможет растопить лед между мной и Бахрином, не оправдалась. Весь вклад мужа в воспитание Аддина ограничивался редкими семейными прогулками на автомобиле, во время которых мы с Бахрином молча сидели впереди, а малыш обычно спал на заднем сиденье. Бахрин почти никогда не играл и не разговаривал со своим сыном. Муж никак не хотел понять, что ребенка невозможно включать и выключать по собственному желанию. Он мог пару минут повозиться с Аддином, пощекотать его или прокатить на плечах по саду, а потом ему все это надоедало и он уходил, а растерянный малыш каждый раз ударялся в рев, и я потом долго не могла его успокоить. В отличие от меня Аддин еще не понимал, что его отца привлекает только новизна ощущений.

В конце восемьдесят четвертого года я поняла, что опять беременна. Мне был известен точный день и даже час зачатия ребенка – так редки теперь были наши интимные отношения с мужем. Бахрин принял это известие с гораздо меньшим энтузиазмом, чем в первый раз, и проявил только вежливый интерес к дате, когда должно произойти это событие. Вторая беременность проходила тяжелее, чем первая: она словно высасывала из меня силы и мне все труднее было справляться с энергичным малышом. Хотя Аддин уже ел твердую пищу и пил из кружечки сок, раз в день я все еще кормила его грудью, как посоветовал мне австралийский врач и как предписывал Коран, в котором говорилось, что мусульманская мать должна кормить грудью как минимум два года. К тому же в Тренгану практически невозможно было достать свежее молоко, а у имеющегося в продаже порошкового, как правило, уже давно закончился срок годности. Я собиралась кормить сына до третьего или четвертого месяца беременности, а потом объяснить ему, что молоко скоро понадобится для маленького брата или сестрички. Мне хотелось, чтобы еще до рождения второго ребенка между ними установилась прочная связь, исключающая ревность или соперничество. Я надеялась, что Аддин уже достаточно уверен в моей любви, для того чтобы с радостью принять «своего маленького ребенка», как он сам выражался.

До рождения детей весь день я была занята только Бахрином. После появления Аддина ничего не изменилось, по крайней мере для мужа.

Я вставала очень рано, чтобы проследить за тем, как готовится его завтрак. В зависимости от настроения Бахрин мог совершать или не совершать утренний намаз. Если у него не было аудитории, он обычно молился не слишком усердно. В присутствии же зрителей Бахрин совершал все омовения и коленопреклонения с большим энтузиазмом, переодевался в особый саронг и расстилал молитвенный коврик. За три года совместной жизни я успела привыкнуть к его лицемерию и показному смирению: сам он утверждал, что достаточно уверен в себе, знатен и умен, для того чтобы заставить людей поверить, будто считает их равными себе. По его словам, он научился этому полезному искусству еще в школе. Религия и смирение – вот главные ключи к успеху в политике и бизнесе, снисходительно объяснял мне Бахрин. Он умело создавал в общественном мнении выгодный ему образ скромного, демократичного, обожающего футбол и религиозного принца. Иногда я с любопытством наблюдала за тем, как ловко муж очаровывает важных государственных чиновников и деловых партнеров, и спрашивала себя, неужели они и правда не видят, что все это – лишь искусный спектакль, задуманный Бахрином для того, чтобы добиться каких-то своих политических целей.

Только после того, как муж уходил на работу, я могла уделить внимание Аддину. Утром он купался, а потом мы играли, и это было самым счастливым для меня временем дня. Аддин обожал плескаться в воде и, наверное, если бы я позволила, проводил бы в ванной весь день. Вскоре после ухода Бахрина к нам присоединялась Мак. Она редко приходила, когда сын был дома: ее пугали его приступы дурного настроения и вспышки гнева – бекенг, как она это называла. Мы вместе возились с Аддином, потом его укладывали поспать, а мы с Мак садились читать: она – Коран, а я – английские и местные газеты. Я делала это скорее по привычке, потому что в Малайзии вся пресса подчинялась жесткой цензуре и ничего интересного появиться в ней просто не могло. Я пробегала страницы глазами, выискивая упоминания об Австралии и новости о жизни королевской семьи, большинство из которых я уже знала от наших вездесущих сплетниц.

Бахрин, у которого к тому времени была уже своя архитектурная контора, приходил с работы на ланч, потом недолго дремал и опять уходил. Чтобы как-то заполнить дневные часы, я читала и перечитывала свои книги. Сериалов в Малайзии не показывали, телевидение начинало работать только с четырех часов, а из всех фильмов вырезались сцены даже с самыми целомудренными поцелуями. Книжных магазинов в Тренгану не было, и книги мне приходилось выписывать из Сингапура, Куала-Лумпура и даже из Лондона.

Мою страсть к книгам Бахрин часто использовал как оружие против меня. Иногда за какую-нибудь воображаемую провинность он с садистским удовольствием запрещал мне читать по нескольку дней подряд. Ему было отлично известно, что книги были для меня единственной отдушиной, окном в мир и любимым отдыхом. Во время очередной вспышки гнева он нередко грозил, что вообще запретит мне прикасаться к ним, что я – единственная женщина в семье, которая читает книги, и что я делаю это специально, чтобы позлить его. Он кричал, что эти «грязные белые книжонки» отравляют мой ум, и без того развращенный «грязным белым» воспитанием. «Грязным и белым» Бахрин теперь называл все – от романов Чарлза Диккенса до позы, в которой я сидела. Я изо всех сил старалась не замечать его гнева и не слышать оскорблений. Мне уже давно было известно, что вступать в спор или защищать себя – значит еще больше злить его, а кроме того, я все еще надеялась угодить своему мужу.

А угодить Бахрину было очень непросто. Он отличался такой мелочностью и придирчивостью, что я постоянно боялась забыть какое-нибудь из тысячи правил и требований. Больше всего беспокойства доставлял мне уход за одеждой мужа. Ею была забита вся наша гардеробная; мои вещи хранились в шкафу в кладовке – для них в гардеробной просто не оставалось места. Несколько полок занимала его обувь: начищенные до зеркального блеска английские туфли, со шнурками и без, шестой размер. Я до сих пор помню звук, с которым Бахрин бросал очередную пару на пол, собираясь обуваться. Этот звук означал, что он вот-вот уйдет на работу.

Я уверена, что эта одержимость одеждой досталась Бахрину в наследство от его деда. Тот тоже отличался безукоризненным внешним видом, а его многочисленные парадные и обычные костюмы до сих пор хранились в особой комнате во дворце. Все точно в таком виде, как было при его жизни: одежда – на вешалках, а тщательно вычищенная обувь – в особых мешочках, предохраняющих от пыли. Правил, касающихся ухода за одеждой, было неисчислимое множество, и Зах, отвечающая за стирку и глажку, жила в постоянном страхе нарушить какое-нибудь из них и рассердить своего хозяина. Рубашки должны были висеть на прикрытых пластиком вешалках, застегнутые на вторую пуговицу, передом на левую сторону. Развешивать их полагалось по цветам: розовые с розовыми, белые с белыми, полосатые с полосатыми, а желтые с желтыми. Также их следовало группировать в соответствии с длиной рукава, то есть розовая рубашка с коротким рукавом – рядом с розовой рубашкой с коротким рукавом и никак иначе. Разумеется, каждая рубашка должна быть накрахмалена и висеть так, чтобы не касаться соседней; если, после того как рубашка месяц провисела на вешалке, на ней появлялась крошечная складка, ее следовало немедленно перегладить. На всякий случай я несмываемой пастой пронумеровала все рубашки Бахрина цифрами от «1» до «169» – только так я могла точно знать, где в данный момент находится каждая их них. Это пришлось сделать после того, как я заработала несколько пощечин от Бахрина, не сумевшего отыскать нужных ему рубашек, хотя я лично была уверена, что он просто оставил их в Куала-Лумпуре, когда ездил туда по делам.

Для брюк существовали иные правила. Каждая пара висела на отдельной деревянной вешалке с широкой нижней перекладиной, потому что узкие перекладины оставляли на ткани следы. Брюки тоже развешивались по цветам и строго определенным способом – поясом налево, брючинами направо, длина с обеих сторон одинаковая. У Бахрина была отвратительная привычка устраивать внезапные ревизии гардеробной, во время которых я должна была стоять рядом и, дрожа от страха, наблюдать, как он внимательно исследует каждую рубашку и пробегает пальцами по брюкам, проверяя, ровно ли они висят. Чтобы не вызвать неудовольствия мужа, я на всякий случай сама почти каждый день проверяла состояние его одежды.

На четвертом месяце беременности у меня начались такие сильные мигрени, что мне по нескольку дней приходилось оставаться в постели. Я едва могла заботиться об Аддине, и у меня совсем не оставалось сил на то, чтобы следить за порядком в доме. Как-то утром я лежала в комнате с включенным кондиционером и наглухо задернутыми шторами и прижимала ко лбу пакет со льдом. Мне казалось, что из-за невыносимого давления внутри головы у меня вот-вот выскочат глаза. Вдруг в комнату ворвался Бахрин и, схватив меня за руку, потащил за собой в гардеробную.

– Посмотри! Ты только посмотри на это! – возмущался он.

Я не понимала, чего он от меня хочет. Комната кружилась перед глазами, и я едва сдерживала тошноту.

– В чем дело, дорогой? – с трудом спросила я, пытаясь сфокусировать взгляд.

– Вот! Вот! – вопил Бахрин, тыча пальцем в ряд вешалок с брюками. – Ты, ленивая австралийская шлюха! Ты даже за моей одеждой не способна проследить! Посмотри, как они висят! Разве так я велел? Я хотел их надеть и не смог – у них складка на колене! – Он выкрикивал эти слова с самой настоящей, нескрываемой ненавистью и тыкал мне в лицо голубыми льняными брюками.

– Это нечаянно… это не я… Пожалуйста, послушай меня, – умоляла я. – Это Зах погладила брюки и повесила их, это не я!

– А мне наплевать! Ты обязана следить за слугами. Ты самая настоящая сука! Безрукая белая сука!

Я не видела, как он замахивается тяжелой деревянной вешалкой, но, разумеется, почувствовала удар, который пришелся под левый глаз и в переносицу. Из носа сразу же хлынула кровь, а я согнулась, инстинктивно закрывая живот на случай, если он решит еще раз ударить меня. В эту минуту я думала только о том, как защитить своего будущего ребенка. Я умоляла его успокоиться, напоминала, что я беременна, клялась, что такого больше не повторится и что я сегодня же лично переглажу все его вещи. В ответ Бахрин привычно схватил меня за волосы и поволок в спальню, по дороге осыпая все новыми оскорблениями. Там он швырнул меня на пол, и я лежала, не смея подняться, и пыталась краем платья остановить поток крови из носа, а он продолжал распространяться о том, какая я глупая, бесполезная и ленивая жена. Наконец объявив, что запрещает мне выходить из спальни и что я пожалею, если вздумаю кому-нибудь пожаловаться, муж ушел и запер за собой дверь.

В памяти почти не сохранились те несколько дней, что последовали за этим. Я помню только, что оставалась пленницей в собственной спальне и что иногда ко мне приносили Аддина. Всем родственникам Бахрин рассказал, что я неловко оступилась в ванной и разбила лицо о раковину и что меня все еще мучает мигрень. Мак ни о чем меня не расспрашивала и избегала смотреть мне в глаза. Бахрин мог бы и не предупреждать меня – я и так знала, какая месть мне грозит, если я попытаюсь рассказать кому-нибудь о том, что на самом деле случилось с моим глазом и носом. И потом, он ведь был моим мужем, а я провинилась перед ним – так чего же еще я могла ожидать? Женщина не имеет право протестовать, когда муж наказывает ее, и я уверена, что ни один человек в Тренгану не поддержал бы и не защитил меня.

У меня не хватало ни сил, ни смелости для того, чтобы уйти от Бахрина. Ему удалось разрушить всю мою веру в себя и опустить самооценку почти до нуля. Теперь я и сама считала себя неуклюжей, уродливой и глупой неудачницей, не заслуживающей любви. И все-таки, как это ни смешно, я еще продолжала надеяться, что в один прекрасный день все изменится и Бахрин опять станет тем цивилизованным и вполне европейским человеком, в которого я влюбилась в Мельбурне почти четыре года назад.

Я чувствовала, как растет и зреет внутри меня новая жизнь, и старательно закрывала глаза на то, что моего брака уже практически не существует. Моим единственным утешением были Аддин и еще Эднах, с которой я старалась проводить как можно больше времени. Я чувствовала себя в полной безопасности у нее во дворце, когда шила что-нибудь в специально отведенной мне комнате с окнами, выходящими на море, или сидела в розовом саду, наблюдая за играющим в тени сыном. После скандала в гардеробной заметно ухудшилось состояние моего здоровья: у меня развилась тахикардия, во время приступов которой сердце колотилось в три раза быстрее обычного. Кроме того, я страдала от сильнейшего токсикоза: меня постоянно тошнило, и я совсем не прибавляла в весе, что было вредно для развития ребенка. Бахрин проводил дома от силы пару вечеров в неделю: он либо работал, либо обедал где-нибудь в гостях, либо уезжал по делам в Сингапур или Куала-Лумпур. А когда он возвращался, я снова и снова старалась вернуть его любовь и сохранить нашу семью хотя бы ради детей, но каждый раз мои попытки заканчивались новой обидой и унижением.

Мак продолжала навязывать мне услуги разнообразных бомохов, изготовляющих приворотные зелья, которые надо было подмешивать в еду мужа. Свекровь с благодарностью покупала эти средства и лично добавляла их в кофе Бахрина, оправдывая себя тем, что делает это ради внуков. Если не останется совсем никакого выхода, заговорщицким шепотом говорила она мне, можно будет поехать в северный султанат Келантан к одному новому замечательному бомоху, который изготавливает порошки из испачканных менструальной кровью прокладок жены: сначала сжигает их, потом размалывает пепел в порошок, потом читает над ним заклинания и молитвы, и уж это-то средство непременно должно помочь! Она понимает, что прибегать к подобной магии – это смертный грех, но она готова рискнуть ради счастья своих детей и внуков. Я выражала свекрови благодарность за любовь и поддержку и напоминала, что, будучи беременной, я пока не в состоянии предоставить необходимых ингредиентов для колдовского средства, а кроме того, я не совсем одобряю такие методы. Мак тем не менее не сдавалась и то зашивала какие-то талисманы в подушку Бахрина, в результате чего я должна была сниться ему во сне, то притаскивала к нам очередного бомоха для того, чтобы он благословил наш дом и отогнал злых духов. Я считала все эти затеи вполне безобидными и не спорила – мне и без того хватало беспокойства. Я не спала ночами, размышляя о том, что ожидает в будущем меня, моего сына и еще нерожденного ребенка.

Бахрин стал все чаще напоминать мне о том, что у меня нет официального малазийского гражданства и что продление моей визы целиком и полностью зависит от его доброй воли. Он угрожал, что по одному мановению его мизинца меня вышлют из страны, а Аддин останется с ним, и я не смогу ничего поделать.

Если я предъявляла Бахрину очевидные доказательства его очередной неверности, он начинал кричать на меня, называть сумасшедшей и плохой женой и спрашивать, когда же я наконец повзрослею. Моя молодость, которую он считал когда-то самой заманчивой моей чертой и гарантией того, что мною будет легко управлять, теперь потеряла для него всякую привлекательность. Я становилась старше, и, к несчастью, у меня начали появляться собственное мнение и формироваться характер, а раннее материнство только ускорило этот процесс.

Вся моя эмоциональная жизнь ограничивалась теперь двумя состояниями: я испытывала то отчаянное желание вернуть себе любовь мужа и сохранить наш брак, то страх перед неизбежными вспышками его гнева, оскорблениями и насилием. Я начинала лучше понимать, почему все женщины в королевской семье так заботятся о постоянном пополнении своих ювелирных коллекций. Драгоценности были единственной страховкой на будущее: почти никто из них не имел собственных средств или отдельных банковских счетов, и ни у кого не было специальности, позволяющей обеспечить себя. Они жили как под дамокловым мечом: муж в любую минуту мог взять себе более молодую и привлекательную жену и отослать старую в задние комнаты со всеми вытекающими отсюда последствиями, включая и скудное финансовое обеспечение. Раньше я не понимала, почему все эти женщины так дружно удивлялись моей глупости, когда на деньги, подаренные мне на свадьбу, я покупала мебель для дома и растения для своего сада, вместо того чтобы по их примеру запастись драгоценностями на черный день. Иногда они устраивали специальные приемы, похожие на американские и английские презентации домашней техники, посуды или косметики на дому, но только на них продавались не пылесосы или наборы кастрюль, а украшения, бриллианты, изумруды и рубины. Я присутствовала на одном из таких сборищ и завороженно наблюдала за тем, как торговый агент рассыпал на низеньких столиках жемчуга, драгоценные камни и изделия из золота и платины. Дамы перебирали кольца с бриллиантами и жемчужные ожерелья с таким же ленивым интересом, с каким мы рассматриваем образцы губной помады. Драгоценности для них были всего лишь надежной валютой, вложением средств, против которого не станут возражать их мужья и которое легко превратить в наличность, если возникнет такая необходимость. Печально было сознавать, что все женщины, которых я знала в Малайзии, относились к своему браку с таким фатализмом и настолько прагматично, что заранее готовились к тому неизбежному дню, когда их разлюбят.

32

Жизнь королевского двора в Малайзии представлялась мне сотканной из противоречий, подводных течений и вызывающей роскоши. В ней не было места ни разуму, ни логике. Разница между уровнем жизни султана и его ближайшего окружения и остального населения доходила до непристойности. В королевских гаражах стояли ряды иностранных машин, выкрашенных в вульгарный, но обязательный ярко-желтый цвет царствующего дома: «роллс-ройсы», открытые и закрытые, длинные «кадиллаки» и «мерседесы» – все это только церемониальные автомобили. Кроме того, в гараже находились любимые игрушки младших членов семьи: «феррари», «порше», БМВ и массивные «рэнджроверы», как раз начинающие входить в моду, после того как выяснилось, что именно на них предпочитают ездить члены британской королевской семьи. У всех этих машин были особые регистрационные номера, увидев которые, каждый понимал, кто сидит за рулем. Полиции, разумеется, никогда и в голову не приходило останавливать их за превышение скорости.

Винтажные автомобили пользовались особенной популярностью у старших членов семьи. Все они содержались в безукоризненном рабочем состоянии, хотя на них почти никогда не ездили. Здесь были собраны все лучшие образцы: от классического красного «альфа-ромео-спайдер», принадлежавшего отцу Бахрина, до спортивных «мерседесов» и великолепных «роллс-ройсов» двадцатых годов. Никакой пошлины за ввозимые автомобили члены королевской семьи не платили, поэтому их коллекции постоянно пополнялись. Бахрину и его двоюродному брату. Их сану еще не исполнилось тринадцати лет, когда они стали обладателями прекрасных, сделанных по индивидуальному заказу и собранных вручную спортивных машин – лучших из всего, что могло предложить британское автомобилестроение. Этот подарок они получили во время официального визита их деда, бывшего тогда королем Малайзии, в Иран. Шах Ирана и его супруга Фарах Диба были давними друзьями семьи Бахрина, и их портреты красовались в главном вестибюле дворца Истана Бадария и после того, как к власти в Иране пришел аятолла Хомейни. Омар, вдова покойного деда Бахрина, неоднократно навещала бывшую императрицу Фарах Диба в Соединенных Штатах, где та командовала небольшим, но активным двором в изгнании.

Противоречивость королевского двора заключалась главным образом в том, что, хоть все они и считали себя правоверными мусульманами и горячо проповедали исламские ценности, образ их жизни далеко не соответствовал религиозным канонам. Об этом знали все, но никто не говорил вслух. Заговор молчания объединял всю семью и нисколько не мешал ей смотреть на остальной мир с точки зрения морального превосходства.

Все правящие дома Малайзии тесно связаны между собой через браки, нередко заключаемые между двоюродными братьями и сестрами. Их представители постоянно встречаются на всяких официальных, светских и религиозных мероприятиях. По выходным молодые холостяки из разных королевских семей нередко организуют совместные развлечения на модных курортах, а потом в газетах иногда появляются сообщения о каком-нибудь произошедшем там в то же время скандале или акте вандализма. Грубое злоупотребление властью и положением вообще довольно обычная вещь в Малайзии.

В семье не привыкли считаться с чувствами и правами людей, в жилах которых не течет королевская кровь. Има, самая свободолюбивая и независимая из дочерей султана, втайне от родителей завела дружбу с простым деревенским парнем, с которым познакомилась, когда убегала из дворца, чтобы поиграть в футбол. К несчастью для юноши, однажды они с Имой договорились встретиться в одной из пустующих комнат дворца на половине ее матери, Шарифы Нонг. Султан, который до этого никогда не нарушал заведенного им самим расписания, по какой-то так и оставшейся неизвестной причине неожиданно явился на половину своей второй жены и прошел прямо в комнату, где Има со своим другом развлекались игрой в карты. Молодые люди были совершенно одеты и сидели по разные стороны стола, тем не менее Его Величество пришел в страшную ярость и избил юношу рукояткой пистолета так, что тот потерял сознание. Мне эту историю возбужденным шепотом поведали тетушки, а они узнали обо всем от Шарифы Нонг, никогда не отличавшейся скромностью. «Слава Аллаху, что он не застрелил этого парня, – подвела итог тетя Зейна, – а то могли бы выйти неприятности».

По утверждению лондонской «Таймс», в Малайзии были и другие случаи, когда члены королевской семьи прибегали к огнестрельному оружию с еще более тяжелыми последствиями. Будучи еще наследным принцем, правитель одного из южных султанатов воспылал гневом, когда какой-то бизнесмен китайского происхождения имел неосторожность обогнать его машину на шоссе. Будущий султан бросился в погоню, заставил ничего не понимающего водителя остановиться, вытащил его из машины и убил выстрелом в голову. Об этом инциденте писала вся мировая пресса, особенно подчеркивая тот факт, что наследный принц не понес никакого наказания.

Подводные течения королевского двора имели иногда прямое влияние и на мою жизнь. Я выдержала немалую борьбу, для того чтобы получить возможность кормить Аддина грудью. Это считалось почти неприличным, и мне пришлось долго цитировать Коран, прежде чем Бахрин и семья согласились на такое нарушение традиций. Аддин был первым с начала века ребенком в семье, выросшим на материнском молоке. Когда принцесса Диана объявила, что сама станет вскармливать принца Уильяма, это стало мне солидной поддержкой, но все-таки окончательно вопрос был решен только после визита в Малайзию короля Иордании Хусейна и его жены королевы Нур. Королева Нур (американка, которую до замужества звали Лайза Халаби) привезла с собой новорожденного сына, которого не могла оставить дома, потому что тоже кормила его грудью. Придворные, вся наша семья и слуги не могли прийти в себя от изумления и даже не сразу сообразили, как, не нарушая протокола, следует разместить королеву, наносящую официальный визит вместе с грудным ребенком. Я до сих пор благодарна королеве Нур и Его Величеству, ее супругу, за ту поддержку, которую он оказал своей жене в таком важном вопросе. То, что было позволено исламской королеве, не могли запретить и мне.

Очень скоро и другие женщины захотели оказаться в одной компании с королевой Нур и принцессой Дианой. Кормить грудью стало модно, и к тому времени, когда я забеременела во второй раз, уже многие наши родственницы делали это и часто обращались ко мне за советами.

Мой двадцать первый день рождения получился не слишком радостным. Я долго собиралась с силами, для того чтобы последний раз перед родами серьезно поговорить с Бахрином. Я хотела объяснить ему, что только общими усилиями мы можем спасти наш брак. Я боялась за свое будущее, я боялась за нашего будущего ребенка, я боялась за Аддина, который слишком часто становился свидетелем того, как его отец бьет меня, и еще неизвестно, как это все должно было сказаться на нем впоследствии.

Перед тем как обратиться к Бахрину, я долго репетировала свою речь, а пока говорила, изо всех сил старалась сохранять спокойствие. К сожалению, это спокойствие взбесило мужа еще сильнее, чем мои слезы, и он, как обычно, принялся орать, что я ни на что не годная белая сука и что он оказал мне честь, женившись на мне.

Я не смогла скрыть охватившего меня отчаяния, только усиливавшегося оттого, что внутри у меня толкался его ребенок. Бахрин с отвращением взглянул на меня, развернулся на каблуках и ушел, а я осталась сидеть одна на открытой темной веранде и долго плакала. У меня больше не оставалось надежды, и грудь сжималась от тоски так, что мне трудно было дышать.

Той же ночью я проснулась на рассвете, оттого что Бахрин потряс меня за плечо и сказал, что хочет поговорить со мной. Еще не проснувшись, я прошла следом за ним в гардеробную, где он провел ночь; он опустился на пол, а я села рядом с ним. Муж казался очень взволнованным и, похоже, не знал, с чего начать, а я осторожно молчала, готовясь либо к новому скандалу и ударам, либо к какой-то ужасной новости.

Наконец Бахрин заговорил, и первые же его слова поразили меня.

– Ясмин, – тихо сказал он, – я очень хочу, чтобы у нас была хорошая семья. Я прошу прощения за все, что я натворил, и за то, что я не могу сделать тебя счастливой. – Он волновался все больше и то обнимал руками прижатые к груди колени, то отпускал их. – Иногда я сам не понимаю, что я делаю. Что-то щелкает в мозгу, и я уже не могу сдержать гнев. Когда мы поженились, я мечтал, что у нас будет нормальная семья, я только не знаю, как это сделать.

Он начал плакать, всхлипывая и раскачиваясь точно так же, как делала я несколько часов тому назад.