Как я была принцессой

Март 1993 года

В феврале Аддину исполнилось десять лет, но даже по этому поводу Бахрин не пожелал сделать никаких уступок. При этом он во всеуслышание заявлял, что, с тех пор как увез детей, я не сделала ни одной попытки связаться с ними. Он предпочел забыть про те ночи, которые я просидела у телефона, бесконечно названивая в Малайзию и умоляя всех, кто соглашался меня слушать, помочь мне поговорить с детьми. В виде величайшей милости мне было позволено написать детям, но только при условии строгого соблюдения требований, выдвинутых их отцом: письмо не должно быть эмоциональным, я не должна звать детей домой и писать о том, как скучаю и люблю их – только в этом случае оно будет рассмотрено и, если окажется удовлетворительным, передано Аддину и Шах.

Каждый год на Рождество и дни рождения я покупала детям новую праздничную одежду и решила не отступать от этого правила и на этот раз. Перед днем рождения Аддина я отправилась в большой магазин и, расхаживая между вешалок с яркой детской одеждой, пыталась представить, что больше всего понравилось бы сыну, если бы он стоял рядом. И вдруг, словно удар ножа, меня пронзила мысль, что я не знаю, какой размер носит сейчас Аддин. Я не знаю, на сколько он вырос за прошедшие семь месяцев, не знаю, потолстела или похудела Шахира. Я, их мать, которая с рождения знала каждую складочку на их тельцах, замечала каждый сантиметр, прибавленный в росте, была в курсе всех мельчайших событий в их жизни, теперь не могу купить своим детям одежду, потому что понятия не имею, подойдет ли она! Это горькое открытие будто прорвало плотину, сдерживавшую слезы, и, упав на колени у вешалки со спортивными костюмами, я зарылась в них лицом и зарыдала. Через несколько минут на меня наткнулась пришедшая за покупками молодая мать и сначала испугалась, но почти сразу же узнала меня.

– Миссис Гиллеспи, вам плохо? Я могу вам чем-нибудь помочь? – с участием наклонилась она ко мне.

– Я не знаю, какой размер у моих детей! Я хотела купить сыну подарок на день рождения и не знаю его размера! – всхлипывала я.

Она помогла мне подняться и обняла за плечи, а я постаралась взять себя в руки. Мне было невыносимо стыдно. Я с трудом выдавила несколько слов благодарности и поспешила уйти из магазина, низко наклонив голову, чтобы не замечать провожавших меня любопытных взглядов.

Умом я понимала, что происходит и почему я так странно себя веду, и все-таки подобная реакция на совершенно нормальные события пугала и выбивала меня из колеи. Наверное, для того чтобы выжить, мне надо было избавиться от всех эмоций, но я не знала, как это сделать, и мне не у кого было спросить. Одно я знала точно: когда мои дети вернутся, им будет нужна нормальная мать, а не пациентка психиатрической клиники.

В газетах в это время появлялись новые заголовки: «ОТЧАЯНИЕ МАТЕРИ», «ДЕТЕЙ ГИЛЛЕСПИ ПОКАЗЫВАЮТ ПО ТЕЛЕВИДЕНИЮ», «ВОЗДЕЙСТВИЕ НА ПСИХИКУ ДЕТЕЙ ОЧЕВИДНО», «ЖЕНА ПРИНЦА РЕЗКО ОПРОВЕРГАЕТ СЛУХИ О ВОЗМОЖНОСТИ ЭКСТРАДИЦИИ», «ПРИНЦ, ПОХИТИВШИЙ ДЕТЕЙ, ЛИШЕН ПОДДЕРЖКИ ПРАВИТЕЛЬСТВА», «ПРИНЦ МОЖЕТ ПРЕДСТАТЬ ПЕРЕД СУДОМ», «НАД ПРИНЦЕМ СГУЩАЮТСЯ ТУЧИ», «ТРЕБОВАНИЕ АРЕСТА ПРИНЦА», «ПРАВИТЕЛЬСТВО ПРИСЛУШИВАЕТСЯ К МОЛЬБАМ МАТЕРИ», «ПРАВИТЕЛЬСТВО НАМЕРЕНО ТРЕБОВАТЬ ЭКСТРАДИЦИИ ПРИНЦА».

К началу 1993 года больше двухсот двадцати тысяч человек по всей Австралии поставили свои подписи под обращением к правительству, и такое общественное давление наконец-то заставило власти проснуться и что-то предпринять. Они объявили о своем намерении подготовить и направить в Малайзию требование об экстрадиции Бахрина, с тем чтобы он мог предстать перед судом по обвинению согласно статье 70 А Семейного кодекса Австралии.

По мере приближения даты выборов, назначенных на март, я усиливала и свое давление на правительство лейбористов, а представители оппозиции охотно присоединились к хору критиков, упрекающих правительство в бездействии в деле похищения детей. На страницах прессы я предложила лидерам двух основных политических партий доказать, что у них есть сердце. Я полностью согласна с утверждением, что будущее страны – в ее детях. Дети – это главное богатство государства, и оно не имеет права разглагольствовать о бедности, угнетении или зверствах в других странах, если не способно защитить собственное будущее – своих детей.

* * *

В пятницу 6 марта 1993 года я сидела в телевизионной студии и под направленными на меня объективами камер смотрела, как на экране Бахрин, будто цирковых животных, демонстрирует публике Аддина и Шах. Одетые в малайскую национальную одежду, они делали заявления на малайском языке, на котором ни один из них не говорил до похищения. Аддин, со скрещенными на груди руками и выражением отвращения на лице, сказал в микрофон заученную малайскую фразу: «Я не хочу быть христианином». Потом Бахрин подтолкнул вперед Шахиру, и она, запинаясь, тоже пробормотала по-малайски: «Я хочу быть мусульманкой». На этом представление, задуманное, вероятно, как ответ на слухи об экстрадиции, закончилось. Как мог Бахрин так подло манипулировать собственными детьми? После каждого слова они оглядывались на него, словно ожидая одобрения, а он милостиво кивал им. Я расплакалась, и ведущему программы пришлось утешать меня. В тот момент мне хотелось только одного – обнять своих детей, прижать их к себе и сказать, что им никогда больше не надо будет устраивать спектакля перед камерой. Дети должны жить своей детской жизнью, а мы с Бахрином, двое взрослых, можем разобраться между собой, не превращая их в оружие.

Доктор Джон Хьюсон, бывший в то время лидером оппозиции, позвонил мне 8 марта и пообещал стать моим союзником в борьбе за детей. Правительство все еще молчало, а сенатор Эванс по-прежнему отказывался разговаривать со мной.

В известном женском журнале появилась огорчившая меня статья. Дочка моих бывших друзей продала журналу несколько фотографий меня и Аддина и свою историю о нас. Учитывая, что на момент нашего знакомства ей было всего девять лет, а мне – двадцать, ее рассказ приходилось расценивать только как отчаянную попытку заработать свои пятнадцать минут славы.

Апрель 1993 года

Я согласилась дать интервью малайскому телевидению, надеясь убедить правительство Малайзии, что не являюсь представителем сатаны на земле и, следовательно, мне можно позволить хоть один раз повидаться с детьми. Разговаривать с журналистом пришлось на малайском, что далось мне с трудом, потому что вот уже восемь лет у меня не было практики. В итоге все интервью оказалось разобранным на кусочки и перекроенным, к ответам подставлены другие вопросы, а мои слова – вырваны из контекста. Те, кто предупреждал меня, что им нельзя доверять, оказались правы.

И снова новые заголовки: «ФОТО, ПРИВЕДШЕЕ МАТЬ В ЯРОСТЬ», «ВОЗМОЖНО, ПРИНЦ БУДЕТ ВЫДАН АВСТРАЛИИ», «ЗАДЕРЖАН ВИНОВНЫЙ В ПОХИЩЕНИИ ДЕТЕЙ», «В МАЛАЙЗИИ ВОЗБУЖДЕНО УГОЛОВНОЕ ДЕЛО ПРОТИВ ГИЛЛЕСПИ», «ПРАВИТЕЛЬСТВО НЕ ХОЧЕТ ССОРИТЬСЯ С ПРИНЦЕМ», «ДАВЛЕНИЕ НА ПРИНЦА, ПОХИТИВШЕГО ДЕТЕЙ».

Неожиданно и к общему удивлению во Флориде, США, полицейскими был задержан Брайан Уолтер Уикхэм – один из участников похищения детей. Мы узнали об этом из ночного телефонного звонка от Тима Полсена, корреспондента газеты «Палм-Бич пост». Первой нашей реакцией стало восхищение профессионализмом и расторопностью американской полиции.

Интерпол и журналисты разыскивали Уикхэма по всему свету, начиная с Филиппин, где власти подозревали его в торговле детьми, до Шотландии, откуда он эмигрировал в Перт. В Австралии Уикхэм бросил детей и жену, которая, впрочем, оказалась далеко не беззащитной жертвой. В нескольких данных ею интервью она полностью одобряла участие мужа в похищении детей и позволила себе несколько весьма резких высказываний в мой адрес. Ни она, ни ее муж никогда не встречались со мной или с Аддином и Шахирой до их похищения, но тем не менее женщина безапелляционно утверждала, что, увозя их из дома, ее муж совершал доброе дело. Думаю, шорох наличных, предложенных Бахрином, помог Брайану Уикхэму заглушить голос совести, даже если предположить, что она у него когда-то была.

Выяснилось, что Уикхэм жил и работал во Флориде с декабря 1992 года. Он был арестован, когда при случайной проверке документов на дороге его узнал один бдительный полицейский, а потом сравнение отпечатков пальцев подтвердило, что это именно тот человек, которого разыскивает Интерпол.

Благодаря помощи адвоката Томаса О’Малли американская сторона в минимальные сроки выполнила все формальности, и скоро Уикхэм был выслан в Австралию, где предстал перед судом за соучастие в похищении детей. Он признал свою вину и 5 мая 1995 года был приговорен к восемнадцати месяцам заключения. Через девять месяцев, однако, его выпустили с испытательным сроком в девять месяцев. Максимальное наказание, предусматриваемое этой статьей, – три года заключения.

В суде Уикхэм рассказал душещипательную историю о том, как Бахрин обманом втянул его в это дело, а потом бросил. Он утверждал, что правительство Индонезии и некоторые военные тоже сыграли свою роль в похищении Аддина и Шах, и клялся, что сам принял в нем участие только из бескорыстной любви к детям. У Уикхэма имелось богатое криминальное прошлое: он подозревался в торговле детьми, вовлечении малолетних в проституцию, уклонении от налогов, отмывании денег и еще в ряде преступлений. У меня мурашки бежали по коже от одной мысли, что такой человек находился рядом с моими детьми. Он сломал жизнь Аддину и Шах и всей нашей семье. Я считала, что ему вынесли недостаточно суровый приговор, но не собиралась протестовать. Я только надеялась, что, выйдя из тюрьмы, он навсегда забьется в грязную нору, из которой когда-то выполз.

Май 1993 года

Май стал для меня месяцем непрекращающейся борьбы и тяжелых испытаний.

Сначала премьер-министр Малайзии Махатир Мохамад вдохнул в нас надежду, 7 мая заявив на пресс-конференции, что, если правительство Австралии обратится к нему с официальным и правильно составленным запросом, он не станет препятствовать экстрадиции Бахрина.

День матери пришелся на 9 мая, и Бахрин приготовил мне особый подарок. В ужасном, фальшивом интервью, происходившем в мечети, Аддин по-малайски рассказывал тележурналисту о своей жизни в Австралии. Он говорил, что дома его часто били ремнем и ротаном, что иногда их с Шахирой на несколько дней запирали в подвале и не давали еды. Моего бедного мальчика заставили сказать, что Ян постоянно бил их и морил голодом. Я плакала, наблюдая за Аддином, пока он произносил эту заученную речь. Он стоял совершенно неподвижно, словно окаменевший, и только пальцы нервно теребили край рукава. Его лицо было очень напряженным, и он ни разу не поднял глаз от пола. Так говорят заложники, когда их вынуждают излагать миру взгляды захвативших их террористов. Чего Бахрин надеялся добиться этим? Лишить детей остатков детства и веры в себя и в людей?

Так меня поздравили с Днем матери.

В четверг 13 мая мне пришлось пережить еще один удар, на этот раз совсем с другой стороны. Поздно вечером у нас зазвонил телефон, и человек с американским акцентом представился редактором одного из американских еженедельных журналов.

– Миссис Гиллеспи, мне известно, что вы не любите своих детей – вам просто нравится внимание прессы.

– Простите?

– Мой корреспондент Ди Уэбстер взяла интервью у ваших детей для журнала. Ваша дочь призналась, что ненавидит вас. Вы знаете, что она любит петь: «Ненавижу Жаклин, ненавижу Жаклин!»? Что вы можете сказать на это?

– Как вы посмели приблизиться к моим детям! Им не дали возможности поговорить даже с детским психологом. Я сама ни разу не говорила с ними с самого похищения! Как вы смеете брать интервью у детей?!

Он еще некоторое время пытался получить у меня пригодный для печати ответ, но я не успокоилась, пока не высказала ему все, что думала, а потом швырнула трубку. После этого разговора меня еще долго трясло от бешенства, и я снова почувствовала знакомый приступ тошноты. Я готова была убить этих необученных и неподготовленных чужих людей, которые в погоне за сенсацией осмелились расспрашивать и мучить моих детей. Именно после этого разговора я решила обратиться в Семейный суд с просьбой принять решение, запрещающее эксплуатацию Аддина и Шах средствами массовой информации.

На следующий день я обсудила возможность такого запрета с Лилиан и Джоном. Джон предупредил, что, если я попробую запретить публикацию любых интервью с детьми, пресса подвергнет меня остракизму. Я ответила, что мне наплевать на это: я уже поговорила с психологом, и он подтвердил, что необходимость выбирать между двумя родителями и отвечать на вопросы прессы наносит ребенку серьезные эмоциональные травмы. Я объяснила юристам, что сейчас почти ничем не могу помочь своим детям и единственное, что я могу сделать, – это постараться защитить их от прессы с ее извращенным желанием любой ценой добыть побольше жареных фактов. Если бы Аддин и Шах находились в Австралии, ни один приличный журналист не осмелился бы брать у них интервью – это строго запрещалось законом. Кроме того, нам удалось установить, что за каждое интервью Бахрин требует как минимум восемь тысяч фунтов. Сначала он продавал своих детей, а потом заставлял их играть заказной спектакль.

Мое заявление в суд с требованием запретить публикацию любых интервью или комментариев, якобы сделанных моими детьми, было удовлетворено судьей Фредерико в пятницу 14 мая. Больше Аддину и Шах не угрожали нескромные расспросы журналистов – нет смысла брать интервью, которое никто не захочет публиковать. Извещения о принятом решении были по факсу разосланы во все австралийские средства массовой информации.

В тот же день вечером мы с Яном улетали в Сидней, чтобы принять участие в деловой встрече, связанной с нашей работой. Однако, когда мы ехали в аэропорт, меня по мобильному телефону разыскал продюсер телевизионной аналитической программы, ведущего которой я привыкла считать своим другом. Продюсер попросил объяснить, какие причины заставили меня добиваться такого судебного решения, и из кожи лез, стараясь уговорить меня дать их программе эксклюзивное интервью по этому поводу. Я ответила, что это невозможно, потому что через час мы улетаем в Сидней. Он немедленно предложил поселить нас на ночь в пятизвездочном отеле, потом на вертолете доставить в аэропорт и купить билеты первого класса до Сиднея при условии, что мы отложим поездку до утра, а этим вечером выступим в его программе. Я отказалась. Весь день мы провели в суде, и я была совершенно измотана. Перед тем как повесить трубку, продюсер небрежно заметил:

– Вы ведь понимаете, что вас могут обвинить в попытках манипулировать прессой? Поверьте, это будет не особенно приятно.

– Я готова к этому, но дети важнее, – ответила я.

Тем же вечером, прилетев в Сидней, мы узнали, что только сегодня из Тренгану вернулась съемочная группа, снявшая большое интервью, в котором участвовали и Аддин с Шахирой. Показ интервью планировали на выходные. Бахрин, как нам сообщили, опять получил с телеканала восемь тысяч фунтов.

Интервью было показано, но все комментарии детей из него вырезали, а журнал появился на прилавках с замазанной черной краской страницей. Уже в понедельник меня, как и предсказывал продюсер, обвинили в попытках манипулировать средствами массовой информации, в том, что мне есть что скрывать и я боюсь, что дети расскажут всем о жестоком обращении с ними, и главное – в том, что я совсем не люблю своих детей и даже рада их похищению, поскольку после него моя карьера резко пошла вверх. Вероятно, именно поэтому мы находились в такой глубокой финансовой пропасти и наша еженедельная программа на радио была отменена.

Но на вечер понедельника судьба припасла для меня еще один сюрприз. Человек, которым я всегда восхищалась и которого считала своим другом, публично высек меня в телевизионной программе общенационального канала. Он обвинил меня в использовании человеческой доброты и сострадания в своих корыстных целях, в хитрых манипуляциях общественным мнением и прессой и еще во многих смертных грехах. И все это только за то, что я отказалась дать эксклюзивное интервью его программе! Я слушала исполненную пафоса обвинительную речь, и меня бросало то в жар, то в холод. Я не могла поверить в такое предательство. Перед тем как бросаться в атаку, этот человек мог бы по крайней мере позвонить мне и попросить объяснить свои поступки.

В тот вечер у меня оставалось уже так мало сил, что эта программа показалась мне самым страшным ударом, полученным за последнее время. Я ведь мать – чего же они от меня ожидают? Что я позволю разжевать своих детей и выплюнуть их вместе со вчерашним газетным заголовком? Взявшись руками за голову, я раскачивалась на диване, а потом у меня началась настоящая истерика. В ту ночь я впервые подумала о самоубийстве. Казалось, в моей жизни не осталось ничего позитивного. Я понимала, что теперь бесполезно объяснять мотивы своих поступков и что моей репутации журналиста пришел бесславный конец. Только понимание и бесконечное терпение окружавших меня друзей помогли мне в ту ночь удержаться на краю пропасти.

Несколько дней спустя я шла по улице следом за маленькой девочкой, вприпрыжку бегущей рядом со своей мамой. Мне хотелось, глядя на нее, воскресить в памяти жизнерадостный образ Шахиры и потом бережно, как драгоценности, хранить эти воспоминания. Маленькая девочка подпрыгивала и болтала точно так же, как Шах, когда мы куда-то шли с ней вместе, и точно так же наклоняла голову к правому плечу, когда задавала какой-нибудь серьезный вопрос. Пройдя следом за мамой с дочкой несколько сотен метров, я усилием воли заставила себя прекратить это преследование. Мне опять стало казаться, что я схожу с ума.

Июнь 1993 года

Наконец-то свершилось! Правительство начало подготовку требования об экстрадиции Бахрина. Меня вызвали в суд, и я под присягой дала показания. Всего по этому дело было опрошено восемьдесят шесть свидетелей, и их показания стали основанием для возбуждения дела «Австралийский Союз против Бахрина». В постановлении о возбуждении дела говорилось, что права Аддина и Шах были грубо нарушены, и это признание показалось даже более важным, чем неизвестный пока исход процесса.

45

Ноябрь 1993 года

Как я ни сопротивлялась, но клочки и обрывки, в которые за последние шестнадцать месяцев превратилась моя жизнь, начали постепенно сплетаться сначала в хилый, а потом и в более прочный канат, и на этом канате меня тащили в будущее, не имевшее для меня никакого смысла без детей. Совсем не для того, чтобы ускорить этот процесс, а просто из необходимости иметь еду на столе и крышу над головой я вернулась к работе над документальным кино. Однако почти сразу выяснилось, что мне невыносимо тяжело общаться с незнакомыми людьми при сборе материала, выезжать на внестудийные съемки и общаться с кем-нибудь лицом к лицу, если приходилось брать интервью.

В течение года после похищения Аддина и Шах мы с Яном практически не работали и, следовательно, не получали никакого дохода: все наше время уходило на борьбу за детей и на защиту их интересов, на написание писем, на телефонные звонки, на чтение юридической литературы и поиски прецедентов. За это время мы превратили в наличность даже свои пенсионные взносы и продали все, что могли, включая и старый «ягуар». Все это было особенно тяжело для Яна, который служил мне опорой и защитой, пока его собственные надежды и профессиональные планы рушились у него на глазах. Я и сама очень изменилась: ожесточенная борьба за детей закалила меня, сделала гораздо более резкой, целеустремленной и независимой, чем раньше. Задача заново выстроить свою карьеру, после того как на целый год мы отказались от работы и если и появлялись в эфире, то не за камерой, а перед ней, казалась нам, и особенно Яну, почти непосильной. Совсем не так мы планировали наше будущее еще несколько лет назад.

Я попробовала вернуться на свой Десятый канал, на этот раз в качестве ведущей программы новостей. Такое перевоплощение потребовало от меня огромной работы и бесконечных репетиций в студии под руководством доброжелательного директора информационных программ Нила Миллера и наших операторов. В конце концов я начала выходить в эфир, и все-таки мне претила необходимость тщательно красить лицо и беспокоиться о прическе, пока, как мне было теперь известно, за стенами студии шла настоящая жизнь, а мои дети, моя собственная плоть и кровь, находились так далеко. Мне трудно было найти общий язык с коллегами, озабоченными только безупречностью своих костюмов, рейтингами программы и долговечностью новой моды на короткие стрижки.

Пока я пыталась реанимировать свою карьеру сначала в документальном кино, а потом на телевидении, правительство Малайзии отклонило требование об экстрадиции Бахрина. Премьер-министр Махатир не дал при этом никаких объяснений, но и без них любому проницательному аналитику, знакомому с политическими традициями стран Юго-Восточной Азии, было совершенно ясно, что Австралия чересчур затянула с выдвижением этого требования. Время сыграло против нас.

Бахрин за это время отрастил бороду и окончательно утвердился в роли пламенного защитника мусульманских ценностей. В прошлом остались щегольские английские костюмы, рубашки от Пола Смита, лакированные итальянские туфли и роскошные автомобили. Теперь он носил на поясе пистолет и не скрывал своей ненависти к неверным и к «Западу». Он не жалел денег на строительство новых мечетей, что, кстати, давало ему возможность продемонстрировать свой архитектурный талант, и, не стесняясь, использовал наших детей как фундамент для строительства своей политической карьеры. Новый имидж, разумеется, был выбран не случайно: премьер-министр Махатир несомненно понимал, что выдача такого верного сторонника ислама австралийским властям вызовет всплеск недовольства в стране. Бахрин, как умелый рыбак, раскидывал свои сети в мутных водах религиозного фундаментализма и вытаскивал немалый улов. Думаю, при желании он вполне мог доставить немало неприятностей светскому правительству Малайзии и самому премьер-министру.

В середине ноября из газетной вырезки, переправленной мне Министерством иностранных дел, я узнала, что Шахира попала в больницу с обширным ожогом левой стороны тела – от шеи до бедра. Причиной этому был целый чайник кипятка, который служанка вылила на девочку, когда та сидела в ванне. Еще раньше мне стало известно, что дети переехали в дом, принадлежащий Бахрину, в Куала-Лумпуре. Я так и не смогла узнать, живут ли они там со своим отцом, или с Элми, или, возможно, только со слугами. Зато теперь всем стало известно, что в ванной, где купали Шахиру, не было даже горячей воды. Новость о несчастье с дочерью стала для меня страшным шоком. Мой бедный ребенок страдал от боли и находился в больнице, где вряд ли кто-нибудь говорил по-английски! Всего несколько месяцев назад Шах не знала ни слова по-малайски – как могла она теперь пожаловаться или рассказать, где у нее болит? Я представляла себе, как она плачет и зовет маму, как боится осмотров и процедур, как лежит в палате совершенно одна. Я охотно подставила бы под кипяток свой собственный бок, если бы это могло защитить мою восьмилетнюю дочь.

При помощи хитрости и уговоров мне удалось выяснить, в какой больнице находится Шахира. И снова я часами сидела у телефона и умоляла сестер и докторов помочь мне связаться с дочерью или хотя бы сообщить о ее состоянии. Никто из них не смел нарушить инструкции и вызвать неудовольствие королевской семьи. В течение двух с половиной дней я каждые полчаса набирала номер больницы, надеясь, что хоть у одного человека найдется достаточно смелости и благородства, чтобы передать больной девочке, что мама волнуется и любит ее. Напрасная надежда. Представителям австралийского посольства также отказали в доступе к информации о здоровье ребенка.

Это происшествие широко освещалось в международной прессе, и, видимо, именно поэтому Бахрин сам приехал, чтобы спустя несколько дней забрать Шахиру из больницы и отвезти ее в Тренгану. Журналисту, который, словно услышав мой незаданный вопрос, спросил, не останется ли у девочки шрамов, он на ходу небрежно ответил: «Что ж, по крайней мере, она мусульманка, и ей никогда не придется обнажать тело». В этот момент я с радостью задушила бы его собственными руками.

Несчастье с Шахирой получило широкую огласку в средствах массовой информации, и немного угасший интерес к нашему делу вспыхнул с новой силой. Поняв, что я не могу одновременно быть новостью и рассказывать о новостях, я решила уйти с Десятого канала и распрощаться с телевидением.

Через несколько недель после принятия такого решения ко мне обратились с предложением написать эту книгу. Оно застало меня врасплох и заставило мысленно вернуться к событиям, о которых я очень давно не вспоминала. Я ничего не писала с самого детства: тогда я часто и с удовольствием сочиняла стихи, но это прекратилось в тот день, когда начались сексуальные домогательства моего отчима. Даже в десять лет я понимала, что есть вещи, которые невозможно и не нужно выражать словами, если хочешь сохранить рассудок.

Поступившее восемнадцать лет спустя предложение написать книгу о моей жизни в Малайзии и о похищении Аддина и Шахиры помогло мне по-новому взглянуть на некоторые вещи. Я поняла, что до этого времени жила или, скорее, выживала только потому, что ставила перед собой простые и конкретные задачи: дышать, есть, спать, мыться, бороться за своих детей, готовить еду, спорить с политиками, давать интервью и пытаться работать. Я уже привычно делила свою жизнь на «до» и «после», в глубине души считая, что она кончилась в тот момент, когда похитили детей. В своем новом доме я отвела две комнаты Аддину и Шах и восстановила в них всю обстановку, как будто ждала, что дети вот-вот вернутся и мы заживем как прежде. Со временем игрушки, книги и бейсболки пропитались пылью и комнаты стали напоминать мавзолей.

Я жила, окруженная горем, будто черным облаком. Но время шло, и чувство вины заставило меня прятать свое горе от друзей. Они-то продолжали жить по-настоящему: рожали детей, путешествовали, встречались и расставались. Нечестно было заставлять их вечно помнить о моем трауре и заражать своей депрессией.

Я поняла: пришло время меняться. Время понять и принять, что Аддин и Шахира теперь носят одежду других размеров и на многое смотрят уже не так, как раньше. Время разобрать и раздать наконец их вещи, оставив только самые дорогие и памятные. Время обратиться за помощью к профессионалу, который расскажет, как изменились мои дети после всего, что им пришлось перенести, и поможет мне представить их повзрослевшими. Возможность дать выход своим эмоциям в разговоре с опытным и тонким психотерапевтом, специалистом по детской психологии и лечению стрессов, принесла мне огромное облегчение. Не беспокоясь больше о чувствах окружающих и сдержанности, я смогла рассказать ему обо всех своих ночных кошмарах, вывалить все накопившееся раздражение на людей, пытавшихся утешать меня банальностями и общими словами. Все эти перемены стали фундаментом для новой жизни, которую я не смогла бы начать, если бы не познала себя, не достигла внутреннего равновесия и не запаслась предохранительным клапаном.

Я решила собрать по всему миру информацию о преступлениях, связанных с похищением детей одним из родителей, отчасти потому, что чувствовала себя такой одинокой в своем горе. И разумеется, я собиралась использовать все добытые сведения в своей борьбе за Аддина и Шахиру. Проводя расследование, я познакомилась со множеством родителей, у которых украли детей так же, как у меня. Постепенно в голове начала созревать идея документального фильма. Название придумалось само: «Пустые объятия – разбитые сердца».

Чем больше я углублялась в свои исследования, тем больше убеждалась, что незаконный вывоз из страны ребенка одним из родителей становится пугающей международной тенденцией, а не единичным преступлением, грозящим только некоторым неблагополучным семьям. По самым осторожным подсчетам, из одних только западных стран за год родители незаконно крадут более тридцати тысяч детей. Эти несчастные, разбросанные по миру дети нередко исчезают навсегда, утонув в море юридической и дипломатической волокиты. Всех их один из родителей, как правило не являющийся опекуном, увез в чужую страну, оторвав от всего, что они знали и любили.

Только в немногих странах ведется статистика подобных случаев, но по данным ведомства лорда-канцлера и британской организации «Воссоединение», оказывающей помощь жертвам таких преступлений, только из Великобритании за год родители крадут и увозят за границу около тысячи четырехсот детей. Чтобы оценить эту цифру, попробуйте представить себе, что в стране одновременно исчезают сорок детских садов. Во Франции за год появляется примерно тысяча новых «досье», но этот термин подразумевает только пострадавшую семью и ничего не говорит о количестве похищенных детей. В Австралии статистика не ведется, но официальные источники уверяют, что происходит от восьмидесяти до ста подобных случаев в год и уже много лет эта цифра остается неизменной. Соединенные Штаты являются безусловным рекордсменом в этом отношении: там число так называемых «внутрисемейных похищений детей» достигает трехсот шестидесяти семи тысяч в год. В Америке этим термином обозначается перемещение одного или нескольких детей за границы округа, штата или государства, осуществленное одним из членов семьи без ведома и согласия того из родителей, с кем ребенок проживает постоянно. При этом приблизительно в восьмистах случаях ребенка вывозят за границы Соединенных Штатов, и на эти преступления распространяется действие Гаагской конвенции.

Гаагская конвенция о гражданско-правовых аспектах международного похищения детей была принята в начале восьмидесятых для борьбы с участившимися случаями незаконного вывоза детей за границу одним из родителей. Проще говоря, если ребенок увезен из страны, подписавшей Гаагскую конвенцию, в другую такую же страну, он должен быть немедленно возвращен в страну своего обычного проживания. Конвенция касается только вопросов экстрадиции и не регулирует права опеки, попечительства и прочие. С течением времени к Гаагской конвенции присоединяется все больше государств: в 1995 году их было всего сорок две, а к 2006-му число участников выросло уже до пятидесяти шести. К сожалению, большинство стран Африки, Ближнего и Среднего Востока и Азии отказываются ратифицировать Конвенцию, а это значит, что увезенные туда дети лишены правовой защиты и помощи. Многие из бывших колоний и протекторатов европейских стран автоматически отказываются возвращать ребенка, если похитивший его родитель является их гражданином – своеобразная форма так называемого «постколониального синдрома». Кроме того, ряд стран – членов Евросоюза, подписавших Гаагскую конвенцию, тем не менее отказываются возвращать детей. Обычно это происходит, когда приоритет международных договоров вступает в конфликт с законами суверенного государства. Нередко на решение судьбы детей влияют националистические, расистские или половые предрассудки.

В результате предпринятого мною расследования мне стала известна печальная статистика, предоставленная Организацией Объединенных Наций, Государственным департаментом США, ведомством лорда-канцлера Великобритании и многочисленными агентствами и общественными организациями, занимающимися проблемой незаконного перемещения детей, а также сотни трагических историй о детях, лишенных одного из главных человеческих прав – права общаться с обоими родителями. Со всех концов земного шара мне звонили несчастные родители и, иногда со слезами, рассказывали о своей беде. А еще я узнала, что по аналогии с «оставленным супругом» я теперь официально называюсь «оставленный родитель».

После похищения Аддина и Шах меня неоднократно обвиняли в использовании средств массовой информации в собственных целях, и я не собираюсь просить за это прощения. Неужели хоть один врач после аварии, в которой пострадали его дети, будет стоять и праздно ждать прибытия «скорой помощи»? Я тоже использовала свою единственную профессию, для того чтобы помочь Аддину и Шах, а сейчас собиралась использовать ее, чтобы помочь другим детям и их родителям. Я хотела снять большой документальный фильм и рассказать в нем о том, как отцы и матери по всему миру крадут собственных детей, и о том, как реагируют на это правительства разных государств. Мне казалось важным показать социальные, эмоциональные и политические последствия таких поступков и объяснить людям, что нельзя использовать собственных детей как дубины, для того чтобы бить друг друга по голове.

Мне не хотелось, чтобы «Пустые объятия – разбитые сердца» стал просто голословным обвинением, снятым любительской камерой, поэтому я написала сценарий, включавший множество интервью и выездных съемок. Для его осуществления мне требовались хотя бы пара помощников, недели три времени, неиссякаемый запас энергии, а кроме того, не помешали бы пара отмычек и дополнительный источник душевных сил. Мы снимали фильм четыре недели в двадцати шести разных местах от Мельбурна до Марокко, от Парижа до Нью-Йорка: от Англии до Швейцарии. Я стала экспертом международного класса по уклонению от оплаты излишков багажа и по спасению самой себя из иностранных тюрем (меня арестовывали дважды, в Монако и Марокко, в тот момент, когда я преследовала похитителей детей и их сообщников). Кроме того, я овладела бесценным искусством молчать и слушать, даже когда слушать приходилось демагогов из Комитета ООН по правам ребенка.

Председательствующий судья Семейного суда Австралии достопочтенный Алистер Николсон помог мне открыть немало дверей по всему миру и прежде всего двери британского судебного ведомства. Я буду всегда благодарна ему за ту поддержку, которую он оказал мне в моем стремлении помочь главной жертве преступлений такого рода – детям. Подозреваю, что при этом в глубине души его честь питал надежду направить хотя бы часть моей маниакальной энергии в созидательное русло.

Работа над фильмом «Пустые объятия – разбитые сердца» оказалась не самым эффективным способом забыть о тоске по Шах и Аддину. Куда бы я ни ехала, мои мысли возвращались к ним, а в кармане всегда лежала их фотография как талисман, сохраняющий веру. Я помню, как однажды вечером впервые увидела Эйфелеву башню из окна своего отеля, причудливого здания на улице Риволи с миниатюрными балкончиками и скрипучими полами. Небо было того глубокого синего цвета, который встречается только в европейских сумерках, и на его фоне Париж мерцал как золотой слиток. Он был таким прекрасным, что у меня на минуту перехватило дыхание, и сразу же вслед за этим я особенно остро, будто физическую пустоту в груди, ощутила отсутствие детей. И все-таки они всегда были рядом со мной и придавали мне силы в самые трудные минуты, когда на меня наваливались усталость и отчаяние после очередных бесплодных споров с бюрократами или долгих, мучительных бесед с другими родителями, так же как и я лишенными счастья видеть, как растут и взрослеют их дети.

Сколько давления может выдержать брак, прежде чем в его фундаменте появятся трещины? Нам с Яном приходилось сталкиваться с миллионом трудностей, пока я писала эту книгу и одновременно снимала документальный фильм. Я стала резкой, упрямой и жесткой – совсем непохожей на ту женщину, на которой он когда-то женился. Я очень устала и мечтала только об одном – заснуть длинным воскресным утром рядом со своими малышами. Повторится ли это когда-нибудь в моей жизни?

* * *

В октябре фильм был закончен, а скоро я получила и первую боевую награду – во всяком случае, так я расценила приглашение выступить на Международной конференции по семейному законодательству с докладом о международном похищении детей. За это приглашение я тоже должна была благодарить судью Николсона, подсказавшего мою кандидатуру оргкомитету конференции. Приглашение, вероятно, означало, что отныне я перестала считаться просто жертвой и перешла в разряд экспертов. Перед своим первым публичным выступлением я так нервничала, что целые сутки ничего не ела. В тщательно выбранном красном костюме и черных замшевых туфлях я, дрожа от волнения, поднялась на трибуну и прочитала доклад о социологических аспектах похищения детей родителями, еще не зная того, что это лишь первая из многочисленных конференций и семинаров, которые мне придется посещать в будущем.

Пришло еще одно пустое и грустное Рождество. Я опять поставила под елку портреты детей и сфотографировала, чтобы отметить течение времени. Уже годы, а не месяцы прошли с тех пор, как я последний раз виделась и разговаривала с Аддином и Шах. Я пропустила все их дни рождения, я не знаю, когда выпал первый молочный зуб Шах, не знаю, о чем они сейчас мечтают и как смеются. Боль не стала меньше, но я научилась с ней жить. Я чувствую себя так, будто очень острым ножом кто-то вырезал большой кусок из самой середины моей души, и я так и живу с этой зияющей пустотой внутри, прикрытой только очень тонкой мембраной. Я слышала, что люди часто чувствуют боль в ампутированных конечностях. Наверное, именно это происходит и со мной.

Мою жизнь нельзя назвать ни спокойной, ни счастливой – я так и не сумела смириться с тем, что у меня отняли детей. Горе иногда накатывает на меня, наподобие прилива, а иногда отступает. В каком-то смысле я и сейчас справляюсь с ним не лучше, чем в первый год после похищения Аддина и Шах.

Эпилог

Это странно, но и после стольких лет, проведенных в разлуке, мне иногда все еще кажется, что вот сейчас я перестану писать, обернусь и увижу, что Аддин и Шах сидят на диване у меня за спиной. Наверное, в этом сущность родительской любви. И спустя годы она остается такой же пронзительной и свежей, как в тот день, когда ты впервые взяла ребенка на руки, и не важно, что сейчас он далеко от тебя или его больше нет.

Я часто просыпаюсь оттого, что слышу голоса детей, зовущие меня, и тогда встаю и хожу по дому, разыскивая их. Конечно, я понимаю, что эти голоса доносятся из моих ночных кошмаров, но всем телом я чувствую такое желание обнять их, так остро ощущаю пустоту у себя в животе, что знаю: связь между нами не нарушена.

Я никогда не думала и не утверждала, что Аддин и Шах принадлежат мне. Они не принадлежат никому – только самим себе. Иногда я думаю, что они были драгоценным даром, доверенным моей любви и заботе только на время – до тех пор, пока судьба не забрала их у меня. Каждый из них – это особенный мир, не похожий на другие миры, как не похожи друг на друга снежинки, и такой же прекрасный и чистый, как они. Я не могу справиться со своей тоской по ним, не могу привыкнуть к боли, которая захлестывает меня каждый раз, когда мне кажется, что я слышу их голоса. Но я точно знаю – никто не в силах отнять у этих детей, рожденных мною, их душу. Как бы долго им ни пришлось скрывать свои истинные чувства и мысли, я верю, что однажды Аддин и Шахира вспомнят дорогу домой и вернутся ко мне.

Я помню, как любовалась на своих малышей, когда они еще лежали в колыбели, и высчитывала, сколько мне будет лет, когда они начнут говорить, пойдут в школу, впервые влюбятся, когда произойдет тысяча маленьких перемен, знаменующих переход из детства в отрочество и в юность. Я не сомневалась, что первая замечу тот момент, когда они оба перерастут меня; я верила, что буду свидетелем всех главных событий их жизни. Как же я ошибалась.

За эти ужасные годы я поняла две важные вещи. Первая – это то, что никого и ничто в этой жизни нельзя принимать как должное – в любую минуту это могут отнять у тебя. А вторая – это то, что никогда нельзя сдаваться.

В углу моего кабинета стоят два сундука с сокровищами. В них хранятся все мои воспоминания и надежды, все пропущенные праздники и дни рождения. Я складываю туда подарки, открытки, фотографии и письма, присланные Аддину и Шах. Я верю, что однажды смогу открыть эти сундуки и предъявить моим детям неопровержимые свидетельства того, что все эти годы их продолжали любить и ждать в Австралии.

Не так давно произошли перемены, позволившие мне найти немного смысла в том хаосе, в который превратилась моя жизнь. Я поверила в то, что могу писать, и решила продолжить это занятие. Мне не важно, добьюсь ли я успеха, главное – теперь я могу дать выход словам, переполняющим мой мозг по ночам, когда я борюсь с бессонницей.

За эти долгие и в то же время короткие годы я успела узнать лучшее и худшее в людях, столкнуться с жестокостью и состраданием. Теперь я твердо знаю, что по всему миру люди чувствуют одинаково, а это дает мне надежду, что когда-нибудь они перестанут красть друг у друга детей. Для этого надо всего лишь понять, что родительская любовь не зависит от расы, национальности и вероисповедания и что она сильнее эгоизма и жажды мести.

Аддин и Шахира сейчас гораздо старше, чем были в тот день, когда в последний раз вышли из дома. Я не оставляю попыток увидеться с ними, но пока они не принесли никакого результата. У меня нет возможности узнать, доходят ли до них мои письма и подарки. Мне ни разу не позволили поговорить с ними. Мое горе не стало меньше, но я привыкла к нему, как привыкают к хронической боли, и научилась считать его просто частью своей жизни.

До тех пор, пока я снова не увижу своих детей, я буду жить надеждой.

Жаклин Паскарль

От автора

Я знаю, что мне необыкновенно повезло – я встретила множество чудесных, добрых и самоотверженных людей. Своей любовью они спасали и поддерживали меня в самые тяжелые, безнадежные и горькие моменты, и я всегда знала, что найду в их сердцах безопасный приют.

Спасибо тебе, бабушка, за то, что научила меня высоко держать голову. Я люблю тебя и очень скучаю.

Мои дорогие крестные, тетя Конни и дядя Кевин Кавердейл, вы всегда щедро делились со мной своей любовью и опытом. Если бы не вы, я так и осталась бы несчастным городским ребенком, не знающим ничего, кроме асфальта и запаха бензина.

Дебора Гриббл, Сью и Роб Макартуры, Мэри Мор, Майк Фезерстоун, Джули Джоунс и Джун Канн заслуживают не только благодарности, но и награды за то, как часто они принимали на себя мою тяжелую ношу и давали мне возможность передохнуть.

Любовь и благодарность моим блестящим, упорным юристам и добрым друзьям, Лилиан Уэбб и Джону Удоровичу, которые были рядом со мной с самого начала. Особая благодарность Джошуа и Надин Удорович.

Спасибо тебе, Валери «Мы Пробьемся» Харди.

Огромная признательность Марку Мадерну, Джеку Брауну, Нику и Бену Макартурам и Джессике Уотсон-Мунро – о лучших друзьях Аддин и Шах не могли и мечтать.