И пела русалка: «На дне у меня Играет мерцание дня;Там рыбок златые гуляют стада; Там хрустальные есть города;4И там на подушке из ярких песков Под тенью густых тростниковСпит витязь, добыча ревнивой волны, Спит витязь чужой стороны.5Расчесывать кольца шелковых кудрей Мы любим во мраке ночей,И в чело и в уста мы в полуденный час Целовали красавца не раз.6Но к страстным лобзаньям, не знаю зачем, Остается он хладен и нем;Он спит – и, склонившись на перси ко мне, Он не дышит, не шепчет во сне!..»7Так пела русалка над синей рекой, Полна непонятной тоской;И, шумно катясь, колебала река Отраженные в ней облака.1832
Гусар
Гусар! ты весел и беспечен,Надев свой красный доломан;Но знай – покой души не вечен,И счастье на земле – туман!Крутя лениво ус задорный,Ты вспоминаешь стук пиров;Но берегися думы черной, —Она черней твоих усов.Пускай судьба тебя голубит,И страсть безумная смешит;Но и тебя никто не любит,Никто тобой не дорожит.Когда ты, ментиком блистая,Торопишь серого коня,Не мыслит дева молодая:«Он здесь проехал для меня».Когда ты вихрем на сраженьеЛетишь, бесчувственный герой, —Ничье, ничье благословеньеНе улетает за тобой.Гусар! ужель душа не слышитВ тебе желания любви?Скажи мне, где твой ангел дышит?Где очи милые твои?Молчишь – и ум твой безнадежней,Когда полнее твой бокал!Увы – зачем от жизни прежнейТы разом сердце оторвал!..Ты не всегда был тем, что ныне,Ты жил, ты слишком много жил,И лишь с последнею святынейТы пламень сердца схоронил.1832
Юнкерская молитва
Царю Небесный!Спаси меняОт куртки тесной,Как от огня.От маршировкиМеня избавь,В парадировкиМеня не ставь.Пускай в манежеАлёхин гласКак можно режеТревожит нас.Еще моленьеПрошу принять —В то воскресеньеДай разрешеньеМне опоздать.Я, Царь Всевышний,Хорош уж тем,Что просьбой лишнейНе надоем.1833
Умирающий гладиатор
I see before me the gladiator lie…
Byron[11]Ликует буйный Рим… торжественно гремитРукоплесканьями широкая арена:А он – пронзенный в грудь, – безмолвно он лежит,Во прахе и крови скользят его колена…И молит жалости напрасно мутный взор:Надменный временщик и льстец его сенаторВенчают похвалой победу и позор…Что́ знатным и толпе сраженный гладиатор?Он презрен и забыт… освистанный актер.И кровь его течет – последние мгновеньяМелькают, – близок час… Вот луч воображеньяСверкнул в его душе… Пред ним шумит Дунай…И родина цветет… свободный жизни край;Он видит круг семьи, оставленный для брани,Отца, простершего немеющие длани,Зовущего к себе опору дряхлых дней…Детей играющих – возлюбленных детей.Все ждут его назад с добычею и славой…Напрасно – жалкий раб, – он пал, как зверь лесной,Бесчувственной толпы минутною забавой…Прости, развратный Рим, – прости, о край родной…
Не так ли ты, о европейский мир,Когда-то пламенных мечтателей кумир,К могиле клонишься бесславной головою,Измученный в борьбе сомнений и страстей,Без веры, без надежд – игралище детей, Осмеянный ликующей толпою!И пред кончиною ты взоры обратилС глубоким вздохом сожаленьяНа юность светлую, исполненную сил,Которую давно для язвы просвещенья,Для гордой роскоши беспечно ты забыл:Стараясь заглушить последние страданья,Ты жадно слушаешь и песни старины,И рыцарских времен волшебные преданья —Насмешливых льстецов несбыточные сны.1836
Еврейская мелодия
(Из Байрона)
Душа моя мрачна. Скорей, певец, скорей! Вот арфа золотая:Пускай персты твои, промчавшися по ней, Пробудят в струнах звуки рая.И если не навек надежды рок унес, Они в груди моей проснутся,И если есть в очах застывших капля слез — Они растают и прольются.Пусть будет песнь твоя дика. Как мой венец, Мне тягостны веселья звуки!Я говорю тебе: я слез хочу, певец, Иль разорвется грудь от муки.Страданьями была упитана она, Томилась долго и безмолвно;И грозный час настал – теперь она полна, Как кубок смерти, яда полный.1836
Смерть Поэта
Погиб Поэт! – невольник чести —Пал, оклеветанный молвой,С свинцом в груди и жаждой мести,Поникнув гордой головой!..Не вынесла душа ПоэтаПозора мелочных обид,Восстал он против мнений светаОдин, как прежде… и убит!Убит!.. к чему теперь рыданья,Пустых похвал ненужный хорИ жалкий лепет оправданья?Судьбы свершился приговор!Не вы ль сперва так злобно гналиЕго свободный, смелый дарИ для потехи раздувалиЧуть затаившийся пожар?Что ж? веселитесь… он мученийПоследних вынести не мог:Угас, как светоч, дивный гений,Увял торжественный венок.Его убийца хладнокровноНавел удар… спасенья нет:Пустое сердце бьется ровно,В руке не дрогнул пистолет.И что за диво?.. издалека,Подобный сотням беглецов,На ловлю счастья и чиновЗаброшен к нам по воле рока;Смеясь, он дерзко презиралЗемли чужой язык и нравы;Не мог щадить он нашей славы;Не мог понять в сей миг кровавый,На что́ он руку поднимал!.. И он убит – и взят могилой, Как тот певец, неведомый, но милый, Добыча ревности глухой, Воспетый им с такою чудной силой,Сраженный, как и он, безжалостной рукой.Зачем от мирных нег и дружбы простодушнойВступил он в этот свет завистливый и душныйДля сердца вольного и пламенных страстей?Зачем он руку дал клеветникам ничтожным,Зачем поверил он словам и ласкам ложным,Он, с юных лет постигнувший людей?..И прежний сняв венок – они венец терновый,Увитый лаврами, надели на него: Но иглы тайные сурово Язвили славное чело;Отравлены его последние мгновеньяКоварным шепотом насмешливых невежд, И умер он – с напрасной жаждой мщенья,С досадой тайною обманутых надежд. Замолкли звуки чудных песен, Не раздаваться им опять: Приют певца угрюм и тесен, И на устах его печать.______ А вы, надменные потомкиИзвестной подлостью прославленных отцов,Пятою рабскою поправшие обломкиИгрою счастия обиженных родов!Вы, жадною толпой стоящие у трона,Свободы, Гения и Славы палачи! Таитесь вы под сению закона, Пред вами суд и правда – всё молчи!..Но есть и Божий суд, наперсники разврата! Есть грозный суд: он ждет; Он не доступен звону злата,И мысли и дела он знает наперед.Тогда напрасно вы прибегнете к злословью: Оно вам не поможет вновь,И вы не смоете всей вашей черной кровью Поэта праведную кровь!1837
Бородино
– Скажи-ка, дядя, ведь не даромМосква, спаленная пожаром, Французу отдана?Ведь были ж схватки боевые,Да, говорят, еще какие!Недаром помнит вся Россия Про день Бородина!– Да, были люди в наше время,Не то, что нынешнее племя: Богатыри – не вы!Плохая им досталась доля:Немногие вернулись с поля…Не будь на то Господня воля, Не отдали б Москвы!Мы долго молча отступали,Досадно было, боя ждали, Ворчали старики:«Что ж мы? на зимние квартиры?Не смеют, что ли, командирыЧужие изорвать мундиры О русские штыки?»И вот нашли большое поле:Есть разгуляться где на воле! Построили редут.У наших ушки на макушке!Чуть утро осветило пушкиИ леса синие верхушки — Французы тут как тут.Забил заряд я в пушку тугоИ думал: угощу я друга! Постой-ка, брат мусью!Что тут хитрить, пожалуй к бою;Уж мы пойдем ломить стеною,Уж постоим мы головою За родину свою!Два дня мы были в перестрелке.Что толку в этакой безделке? Мы ждали третий день.Повсюду стали слышны речи:«Пора добраться до картечи!»И вот на поле грозной сечи Ночная пала тень.Прилег вздремнуть я у лафета,И слышно было до рассвета, Как ликовал француз.Но тих был наш бивак открытый:Кто кивер чистил весь избитый,Кто штык точил, ворча сердито, Кусая длинный ус.
И только небо засветилось,Все шумно вдруг зашевелилось, Сверкнул за строем строй.
Полковник наш рожден был хватом:Слуга царю, отец солдатам…Да, жаль его: сражен булатом, Он спит в земле сырой.И молвил он, сверкнув очами:«Ребята! не Москва ль за нами? Умремте ж под Москвой,Как наши братья умирали!»И умереть мы обещали,И клятву верности сдержали Мы в Бородинский бой.Ну ж был денек! Сквозь дым летучийФранцузы двинулись, как тучи, И всё на наш редут.Уланы с пестрыми значками,Драгуны с конскими хвостами,Все промелькнули перед нами, Все побывали тут.Вам не видать таких сражений!..Носились знамена, как тени, В дыму огонь блестел,Звучал булат, картечь визжала,Рука бойцов колоть устала,И ядрам пролетать мешала Гора кровавых тел.
Изведал враг в тот день немало,Что значит русский бой удалый, Наш рукопашный бой!..Земля тряслась – как наши груди;Смешались в кучу кони, люди,И залпы тысячи орудий Слились в протяжный вой…Вот смерклось. Были все готовыЗаутра бой затеять новый И до конца стоять…Вот затрещали барабаны —И отступили бусурманы.Тогда считать мы стали раны, Товарищей считать.Да, были люди в наше время,Могучее, лихое племя: Богатыри – не вы.Плохая им досталась доля:Немногие вернулись с поля.Когда б на то не Божья воля, Не отдали б Москвы!1837
Ветка Палестины
Скажи мне, ветка Палестины:Где ты росла, где ты цвела?Каких холмов, какой долиныТы украшением была?У вод ли чистых ИорданаВостока луч тебя ласкал,Ночной ли ветр в горах ЛиванаТебя сердито колыхал?Молитву ль тихую читалиИль пели песни старины,Когда листы твои сплеталиСолима бедные сыны?И пальма та жива ль поныне?Все так же ль манит в летний знойОна прохожего в пустынеШироколиственной главой?Или в разлуке безотраднойОна увяла, как и ты,И дольний прах ложится жадноНа пожелтевшие листы?..Поведай: набожной рукоюКто в этот край тебя занес?Грустил он часто над тобою?Хранишь ты след горючих слез?
Иль, Божьей рати лучший воин,Он был, с безоблачным челом,Как ты, всегда небес достоинПеред людьми и Божеством?..Заботой тайною хранима,Перед иконой золотойСтоишь ты, ветвь Ерусалима,Святыни верный часовой!Прозрачный сумрак, луч лампады,Кивот и крест, символ святой…Все полно мира и отрадыВокруг тебя и над тобой.1837
Узник
Отворите мне темницу,Дайте мне сиянье дня,Черноглазую девицу,Черногривого коня.Я красавицу младуюПрежде сладко поцелую,На коня потом вскочу,В степь, как ветер, улечу.Но окно тюрьмы высоко,Дверь тяжелая с замком;Черноокая далеко,В пышном тереме своем;Добрый конь в зеленом полеБез узды, один, по волеСкачет, весел и игрив,Хвост по ветру распустив.Одинок я – нет отрады:Стены голые кругом,Тускло светит луч лампадыУмирающим огнем;Только слышно: за дверямиЗвучно-мерными шагамиХодит в тишине ночнойБезответный часовой.1837
Сосед
Кто б ни был ты, печальный мой сосед,Люблю тебя, как друга юных лет, Тебя, товарищ мой случайный,Хотя судьбы коварною игройНавеки мы разлучены с тобой Стеной теперь – а после тайной.
Когда зари румяный полусветВ окно тюрьмы прощальный свой привет Мне, умирая, посылаетИ, опершись на звучное ружье,Наш часовой, про старое житье Мечтая, стоя засыпает, —Тогда, чело склонив к сырой стене,Я слушаю – и в мрачной тишине Твои напевы раздаются.О чем они – не знаю; но тоскойИсполнены, и звуки чередой, Как слезы, тихо льются, льются…И лучших лет надежды и любовь —В груди моей все оживает вновь, И мысли далеко несутся,И полон ум желаний и страстей,И кровь кипит – и слезы из очей, Как звуки, друг за другом льются.1837
«Когда волнуется желтеющая нива…»
Когда волнуется желтеющая нива,И свежий лес шумит при звуке ветерка,И прячется в саду малиновая сливаПод тенью сладостной зеленого листка;Когда, росой обрызганный душистой,Румяным вечером иль утра в час златой,Из-под куста мне ландыш серебристыйПриветливо кивает головой;Когда студеный ключ играет по оврагуИ, погружая мысль в какой-то смутный сон,Лепечет мне таинственную сагуПро мирный край, откуда мчится он,—Тогда смиряется души моей тревога,Тогда расходятся морщины на челе,И счастье я могу постигнуть на земле,И в небесах я вижу Бога…1837
Молитва
(«Я, Матерь Божия, ныне с молитвою…»)
Я, Матерь Божия, ныне с молитвоюПред Твоим образом, ярким сиянием,Не о спасении, не перед битвою,Не с благодарностью иль покаянием,Не за свою молю душу пустынную,За душу странника в свете безродного;Но я вручить хочу деву невиннуюТеплой заступнице мира холодного.Окружи счастием душу достойную;Дай ей сопутников, полных внимания,Молодость светлую, старость покойную,Сердцу незлобному мир упования.Срок ли приблизится часу прощальномуВ утро ли шумное, в ночь ли безгласную —Ты восприять пошли к ложу печальномуЛучшего ангела душу прекрасную.1837
«Расстались мы, но твой портрет…»
Расстались мы, но твой портретЯ на груди моей храню:Как бледный призрак лучших лет,Он душу радует мою.И, новым преданный страстям,Я разлюбить его не мог:Так храм оставленный – все храм,Кумир поверженный – все бог!1837
«Спеша на север из далека…»
Спеша на север из далека,Из теплых и чужих сторон,Тебе, Казбек, о страж Востока,Принес я, странник, свой поклон.Чалмою белою от векаТвой лоб наморщенный увит,И гордый ропот человекаТвой гордый мир не возмутит.Но сердца тихого моленьеДа отнесут твои скалыВ надзвездный край, в твое владенье,К престолу вечному аллы.Молю, да снидет день прохладныйНа знойный дол и пыльный путь,Чтоб мне в пустыне безотраднойНа камне в полдень отдохнуть.Молю, чтоб буря не застала,Гремя в наряде боевом,В ущелье мрачного ДарьялаМеня с измученным конем.Но есть еще одно желанье!Боюсь сказать! – душа дрожит!Что, если я со дня изгнаньяСовсем на родине забыт!Найду ль там прежние объятья?Старинный встречу ли привет?Узнают ли друзья и братьяСтрадальца после многих лет?Или среди могил холодныхЯ наступлю на прах роднойТех добрых, пылких, благородных,Деливших молодость со мной?О, если так! своей метелью,Казбек, засыпь меня скорейИ прах бездомный по ущельюБез сожаления развей.1837
<Эпиграмма на Ф. Булгарина, I>
Россию продает Фадей Не в первый раз, как вам известно,Пожалуй, он продаст жену, детей, И мир земной, и рай небесный,Он совесть продал бы за сходную цену, Да жаль, заложена в казну.1837
Кинжал
Люблю тебя, булатный мой кинжал,Товарищ светлый и холодный.Задумчивый грузин на месть тебя ковал,На грозный бой точил черкес свободный.Лилейная рука тебя мне поднеслаВ знак памяти, в минуту расставанья,И в первый раз не кровь вдоль по тебе текла,Но светлая слеза – жемчужина страданья.И черные глаза, остановясь на мне,Исполненны таинственной печали,Как сталь твоя при трепетном огне,То вдруг тускнели, то сверкали.Ты дан мне в спутники, любви залог немой,И страннику в тебе пример не бесполезный;Да, я не изменюсь и буду тверд душой,Как ты, как ты, мой друг железный.
