1838
«Она поет, и звуки тают…»
Она поет – и звуки тают,Как поцелуи на устах,Глядит – и небеса играютВ ее божественных глазах;Идет ли – все ее движенья,Иль молвит слово – все чертыТак полны чувства, выраженья,Так полны дивной простоты.1838
<А. Г. Хомутовой>
Слепец, страданьем вдохновенный,Вам строки чудные писал,И прежних лет восторг священный,Воспоминаньем оживленный,Он перед вами изливал.Он вас не зрел, но ваши речи,Как отголосок юных дней,При первом звуке новой встречиЕго встревожили сильней.Тогда признательную рукуВ ответ на ваш приветный взор,Навстречу радостному звукуОн в упоении простер.И я, поверенный случайныйНадежд и дум его живых,Я буду дорожить, как тайной,Печальным выраженьем их.Я верю, годы не убили,Изгладить даже не моглиВсе, что вы прежде возбудилиВ его возвышенной груди.Но да сойдет благословеньеНа вашу жизнь, за то, что выХоть на единое мгновеньеУмели снять венец мученьяС его преклонной головы.1838
Дума
Печально я гляжу на наше поколенье!Его грядущее – иль пусто, иль темно,Меж тем, под бременем познанья и сомненья, В бездействии состарится оно. Богаты мы, едва из колыбели,Ошибками отцов и поздним их умом,И жизнь уж нас томит, как ровный путь без цели, Как пир на празднике чужом. К добру и злу постыдно равнодушны,В начале поприща мы вянем без борьбы;Перед опасностью позорно малодушныИ перед властию – презренные рабы. Так тощий плод, до времени созрелый,Ни вкуса нашего не радуя, ни глаз,Висит между цветов, пришлец осиротелый,И час их красоты – его паденья час!Мы иссушили ум наукою бесплодной,Тая завистливо от ближних и друзейНадежды лучшие и голос благородный Неверием осмеянных страстей.Едва касались мы до чаши наслажденья, Но юных сил мы тем не сберегли;Из каждой радости, бояся пресыщенья, Мы лучший сок навеки извлекли.Мечты поэзии, создания искусстваВосторгом сладостным наш ум не шевелят;Мы жадно бережем в груди остаток чувства —Зарытый скупостью и бесполезный клад.И ненавидим мы, и любим мы случайно,Ничем не жертвуя ни злобе, ни любви,И царствует в душе какой-то холод тайный, Когда огонь кипит в крови.И предков скучны нам роскошные забавы,Их добросовестный, ребяческий разврат;И к гробу мы спешим без счастья и без славы, Глядя насмешливо назад.Толпой угрюмою и скоро позабытойНад миром мы пройдем без шума и следа,Не бросивши векам ни мысли плодовитой, Ни гением начатого труда.И прах наш, с строгостью судьи и гражданина,Потомок оскорбит презрительным стихом,Насмешкой горькою обманутого сына Над промотавшимся отцом.1838
Поэт
Отделкой золотой блистает мой кинжал; Клинок надежный, без порока;Булат его хранит таинственный закал — Наследье бранного Востока.Наезднику в горах служил он много лет, Не зная платы за услугу;Не по одной груди провел он страшный след И не одну прорвал кольчугу.Забавы он делил послушнее раба, Звенел в ответ речам обидным.В те дни была б ему богатая резьба Нарядом чуждым и постыдным.Он взят за Тереком отважным казаком На хладном трупе господина,И долго он лежал заброшенный потом В походной лавке армянина.Теперь родных ножон, избитых на войне, Лишен героя спутник бедный,Игрушкой золотой он блещет на стене — Увы, бесславный и безвредный!Никто привычною, заботливой рукой Его не чистит, не ласкает,И надписи его, молясь перед зарей, Никто с усердьем не читает…В наш век изнеженный не так ли ты, поэт, Свое утратил назначенье,На злато променяв ту власть, которой свет Внимал в немом благоговенье?Бывало, мерный звук твоих могучих слов Воспламенял бойца для битвы,Он нужен был толпе, как чаша для пиров, Как фимиам в часы молитвы.Твой стих, как Божий дух, носился над толпой И, отзыв мыслей благородных,Звучал, как колокол на башне вечевой Во дни торжеств и бед народных.Но скучен нам простой и гордый твой язык, Нас тешат блёстки и обманы;Как ветхая краса, наш ветхий мир привык Морщины прятать под румяны…Проснешься ль ты опять, осмеянный пророк! Иль никогда, на голос мщенья,Из золотых ножон не вырвешь свой клинок, Покрытый ржавчиной презренья?..1838
Казачья колыбельная песня
Спи, младенец мой прекрасный, Баюшки-баю.Тихо смотрит месяц ясный В колыбель твою.Стану сказывать я сказки, Песенку спою;Ты ж дремли, закрывши глазки, Баюшки-баю.По камням струится Терек, Плещет мутный вал;Злой чечен ползет на берег, Точит свой кинжал;Но отец твой старый воин, Закален в бою:Спи, малютка, будь спокоен, Баюшки-баю.Сам узнаешь, будет время, Бранное житье;Смело вденешь ногу в стремя И возьмешь ружье.Я седельце боевое Шелком разошью.Спи, дитя мое родное, Баюшки-баю.Богатырь ты будешь с виду И казак душой.Провожать тебя я выйду — Ты махнешь рукой…Сколько горьких слез украдкой Я в ту ночь пролью!..Спи, мой ангел, тихо, сладко, Баюшки-баю.Стану я тоской томиться, Безутешно ждать;Стану целый день молиться, По ночам гадать;Стану думать, что скучаешь Ты в чужом краю…Спи ж, пока забот не знаешь, Баюшки-баю.Дам тебе я на дорогу Образок святой:Ты его, моляся Богу, Ставь перед собой;Да, готовясь в бой опасный, Помни мать свою…Спи, младенец мой прекрасный, Баюшки-баю.1838
Не верь себе
Que nous font après tout les vulgaires abois
De tous ces charlatans, qui donnent de la voix,
Les marchands de pathos et les faiseurs d’emphase
Et tous les baladins qui dansent sur la phrase?
A. Barbier[12]Не верь, не верь себе, мечтатель молодой, Как язвы, бойся вдохновенья…Оно – тяжелый бред души твоей больной Иль пленной мысли раздраженье.В нем признака небес напрасно не ищи: То кровь кипит, то сил избыток!Скорее жизнь свою в заботах истощи, Разлей отравленный напиток!Случится ли тебе в заветный, чудный миг Отрыть в душе давно безмолвнойЕще неведомый и девственный родник, Простых и сладких звуков полный, —Не вслушивайся в них, не предавайся им, Набрось на них покров забвенья:Стихом размеренным и словом ледяным Не передашь ты их значенья.Закрадется ль печаль в тайник души твоей, Зайдет ли страсть с грозой и вьюгой, —Не выходи тогда на шумный пир людей С своею бешеной подругой;Не унижай себя. Стыдися торговать То гневом, то тоской послушной,И гной душевных ран надменно выставлять На диво черни простодушной.Какое дело нам, страдал ты или нет? На что́ нам знать твои волненья;Надежды глупые первоначальных лет, Рассудка злые сожаленья?Взгляни: перед тобой играючи идет Толпа дорогою привычной;На лицах праздничных чуть виден след забот, Слезы не встретишь неприличной.А между тем из них едва ли есть один, Тяжелой пыткой не измятый,До преждевременных добравшийся морщин Без преступленья иль утраты!..Поверь: для них смешон твой плач и твой укор, С своим напевом заучённым,Как разрумяненный трагический актер, Махающий мечом картонным…1839
«Ребенка милого рожденье…»
Ребенка милого рожденьеПриветствует мой запоздалый стих. Да будет с ним благословеньеВсех ангелов небесных и земных! Да будет он отца достоин,Как мать его, прекрасен и любим; Да будет дух его спокоенИ в правде тверд, как Божий херувим. Пускай не знает он до срокаНи мук любви, ни славы жадных дум; Пускай глядит он без упрекаНа ложный блеск и ложный мира шум; Пускай не ищет он причиныЧужим страстям и радостям своим, И выйдет он из светской тиныДушою бел и сердцем невредим!1839
Три пальмы
(Восточное сказание)
В песчаных степях аравийской землиТри гордые пальмы высоко росли.Родник между ними из почвы бесплодной,Журча, пробивался волною холодной,Хранимый, под сенью зеленых листов,От знойных лучей и летучих песков.И многие годы неслышно прошли;Но странник усталый из чуждой землиПылающей грудью ко влаге студенойЕще не склонялся под кущей зеленой,И стали уж сохнуть от знойных лучейРоскошные листья и звучный ручей.И стали три пальмы на Бога роптать:«На то ль мы родились, чтоб здесь увядать?Без пользы в пустыне росли и цвели мы,Колеблемы вихрем и зноем палимы,Ничей благосклонный не радуя взор?..Не прав твой, о небо, святой приговор!»И только замолкли – в дали голубойСтолбом уж крутился песок золотой,Звонков раздавались нестройные звуки,Пестрели коврами покрытые вьюки,И шел, колыхаясь, как в море челнок,Верблюд за верблюдом, взрывая песок.Мотаясь, висели меж твердых горбовУзорные полы походных шатров;Их смуглые ручки порой подымали,И черные очи оттуда сверкали…И, стан худощавый к луке наклоня,Араб горячил вороного коня.И конь на дыбы подымался порой,И прыгал, как барс, пораженный стрелой;И белой одежды красивые складкиПо плечам фариса вились в беспорядке;И, с криком и свистом несясь по песку,Бросал и ловил он копье на скаку.Вот к пальмам подходит, шумя, караван:В тени их веселый раскинулся стан.Кувшины звуча налилися водою,И, гордо кивая махровой главою,Приветствуют пальмы нежданных гостей,И щедро поит их студеный ручей.Но только что сумрак на землю упал,По корням упругим топор застучал,И пали без жизни питомцы столетий!Одежду их сорвали малые дети,Изрублены были тела их потом,И медленно жгли их до утра огнем.Когда же на запад умчался туман,Урочный свой путь совершал караван;И следом печальным на почве бесплоднойВиднелся лишь пепел седой и холодный;И солнце остатки сухие дожгло,А ветром их в степи потом разнесло.И ныне все дико и пусто кругом —Не шепчутся листья с гремучим ключом;Напрасно пророка о тени он просит —Его лишь песок раскаленный заноситДа коршун хохлатый, степной нелюдим,Добычу терзает и щиплет над ним.1839
Молитва
(«В минуту жизни трудную…»)
В минуту жизни труднуюТеснится ль в сердце грусть,Одну молитву чуднуюТвержу я наизусть.Есть сила благодатнаяВ созвучье слов живых,И дышит непонятная,Святая прелесть в них.С души как бремя скатится,Сомненье далеко —И верится, и плачется,И так легко, легко…1839
Дары Терека
Терек воет, дик и злобен,Меж утесистых громад,Буре плач его подобен,Слезы брызгами летят.Но, по степи разбегаясь,Он лукавый принял видИ, приветливо ласкаясь,Морю Каспию журчит: «Расступись, о старец море,Дай приют моей волне!Погулял я на просторе,Отдохнуть пора бы мне.Я родился у Казбека,Вскормлен грудью облаков,С чуждой властью человекаВечно спорить был готов.Я, сынам твоим в забаву,Разорил родной ДарьялИ валунов им, на славу,Стадо целое пригнал». Но, склонясь на мягкий берег,Каспий стихнул, будто спит,И опять, ласкаясь, ТерекСтарцу на ухо журчит: «Я привез тебе гостинец!То гостинец не простой:С поля битвы кабардинец,Кабардинец удалой.
Он в кольчуге драгоценной,В налокотниках стальных:Из Корана стих священныйПисан золотом на них.Он угрюмо сдвинул брови,И усов его краяОбагрила знойной кровиБлагородная струя;Взор открытый, безответный,Полон старою враждой;По затылку чуб заветныйВьется черною космой». Но, склонясь на мягкий берег,Каспий дремлет и молчит;И, волнуясь, буйный ТерекСтарцу снова говорит: «Слушай, дядя: дар бесценный!Что другие все дары?Но его от всей вселеннойЯ таил до сей поры.Я примчу к тебе с волнамиТруп казачки молодой,С темно-бледными плечами,С светло-русою косой.Грустен лик ее туманный,Взор так тихо, сладко спит,А на грудь из малой раныСтруйка алая бежит.По красотке молодицеНе тоскует над рекойЛишь один во всей станицеКазачина гребенской.Оседлал он вороногоИ в горах, в ночном бою,На кинжал чеченца злогоСложит голову свою». Замолчал поток сердитый,И над ним, как снег бела,Голова с косой размытой,Колыхаяся, всплыла, И старик во блеске властиВстал, могучий, как гроза,И оделись влагой страстиТемно-синие глаза. Он взыграл, веселья полный, —И в объятия своиНабегающие волныПринял с ропотом любви.1839
Памяти А. И. Одоевского
1Я знал его: мы странствовали с нимВ горах Востока, и тоску изгнаньяДелили дружно; но к полям роднымВернулся я, и время испытаньяПромчалося законной чередой;А он не дождался минуты сладкой:Под бедною походною палаткойБолезнь его сразила, и с собойВ могилу он унес летучий ройЕще незрелых, темных вдохновений,Обманутых надежд и горьких сожалений!2Он был рожден для них, для тех надежд,Поэзии и счастья… Но, безумный —Из детских рано вырвался одеждИ сердце бросил в море жизни шумной,И свет не пощадил – и Бог не спас!Но до конца среди волнений трудных,В толпе людской и средь пустынь безлюдныхВ нем тихий пламень чувства не угас:Он сохранил и блеск лазурных глаз,И звонкий детский смех, и речь живую,И веру гордую в людей и жизнь иную.
3Но он погиб далеко от друзей…Мир сердцу твоему, мой милый Саша!Покрытое землей чужих полей,Пусть тихо спит оно, как дружба нашаВ немом кладбище памяти моей!Ты умер, как и многие, без шума,Но с твердостью. Таинственная думаЕще блуждала на челе твоем,Когда глаза закрылись вечным сном;И то, что ты сказал перед кончиной,Из слушавших тебя не понял ни единый…4И было ль то привет стране родной,Названье ли оставленного друга,Или тоска по жизни молодой,Иль просто крик последнего недуга,Кто скажет нам?.. Твоих последних словГлубокое и горькое значеньеПотеряно… Дела твои, и мненья,И думы – все исчезло без следов,Как легкий пар вечерних облаков:Едва блеснут, их ветер вновь уносит —Куда они? зачем? откуда? – кто их спросит…5И после их на небе нет следа,Как от любви ребенка безнадежной,Как от мечты, которой никогдаОн не вверял заботам дружбы нежной…Что за нужда?.. Пускай забудет светСтоль чуждое ему существованье:Зачем тебе венцы его вниманьяИ терния пустых его клевет?Ты не служил ему. Ты с юных летКоварные его отвергнул цепи:Любил ты моря шум, молчанье синей степи —6И мрачных гор зубчатые хребты…И вкруг твоей могилы неизвестнойВсе, чем при жизни радовался ты,Судьба соединила так чудесно:Немая степь синеет, и венцомСеребряным Кавказ ее объемлет;Над морем он, нахмурясь, тихо дремлет,Как великан, склонившись над щитом,Рассказам волн кочующих внимая,А море Черное шумит не умолкая.1839
«Есть речи – значенье…»
Есть речи – значеньеТемно иль ничтожно,Но им без волненьяВнимать невозможно.Как полны их звукиБезумством желанья!В них слезы разлуки,В них трепет свиданья.Не встретит ответаСредь шума мирскогоИз пламя и светаРожденное слово;Но в храме, средь бояИ где я ни буду,Услышав, его яУзнаю повсюду.Не кончив молитвы,На звук тот отвечу,И брошусь из битвыЕму я навстречу.1839
«На буйном пиршестве задумчив он сидел…»
На буйном пиршестве задумчив он сиделОдин, покинутый безумными друзьями,И в даль грядущую, закрытую пред нами, Духовный взор его смотрел.И помню я, исполнены печали,Средь звона чаш, и криков, и речей,И песен праздничных, и хохота гостейЕго слова пророчески звучали.[Он говорил: «Ликуйте, о друзья!Что вам судьбы дряхлеющего мира?..Над вашей головой колеблется секира,Но что ж!.. из вас один ее увижу я».]. . . . . . . . . . . . . .1839
«Как часто, пестрою толпою окружен…»
1-е января
Как часто, пестрою толпою окружен,Когда передо мной, как будто бы сквозь сон, При шуме музыки и пляски,При диком шепоте затверженных речей,Мелькают образы бездушные людей, Приличьем стянутые маски,Когда касаются холодных рук моихС небрежной смелостью красавиц городских Давно бестрепетные руки, —Наружно погружась в их блеск и суету,Ласкаю я в душе старинную мечту, Погибших лет святые звуки.И если как-нибудь на миг удастся мнеЗабыться, – памятью к недавней старине Лечу я вольной, вольной птицей;И вижу я себя ребенком, и кругомРодные всё места: высокий барский дом И сад с разрушенной теплицей;Зеленой сетью трав подернут спящий пруд,А за прудом село дымится – и встают Вдали туманы над полями.В аллею темную вхожу я; сквозь кустыГлядит вечерний луч, и желтые листы Шумят под робкими шагами.И странная тоска теснит уж грудь мою:Я думаю об ней, я плачу и люблю, Люблю мечты моей созданьеС глазами, полными лазурного огня,С улыбкой розовой, как молодого дня За рощей первое сиянье.Так царства дивного всесильный господин —Я долгие часы просиживал один, И память их жива понынеПод бурей тягостных сомнений и страстей,Как свежий островок безвредно средь морей Цветет на влажной их пустыне.Когда ж, опомнившись, обман я узнаюИ шум толпы людской спугнет мечту мою, На праздник не́званую гостью,О, как мне хочется смутить веселость ихИ дерзко бросить им в глаза железный стих, Облитый горечью и злостью!..1840
И скучно и грустно
И скучно и грустно, и некому руку подать В минуту душевной невзгоды…Желанья!.. что пользы напрасно и вечно желать?.. А годы проходят – всё лучшие годы!Любить… но кого же?.. на время – не стоит труда, А вечно любить невозможно.В себя ли заглянешь? – там прошлого нет и следа: И радость, и муки, и все там ничтожно…Что страсти? – ведь рано иль поздно их сладкий недуг Исчезнет при слове рассудка;И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг, — Такая пустая и глупая шутка…1840
Из Гете
Горные вершиныСпят во тьме ночной;Тихие долиныПолны свежей мглой;Не пылит дорога,Не дрожат листы…Подожди немного,Отдохнешь и ты.1840
<М. А. Щербатовой>
На светские цепи,На блеск утомительный бала Цветущие степиУкрайны она променяла, Но юга родногоНа ней сохранилась примета Среди ледяного,Среди беспощадного света. Как ночи Украйны,В мерцании звезд незакатных, Исполнены тайныСлова ее уст ароматных, Прозрачны и сини,Как небо тех стран, ее глазки, Как ветер пустыни,И нежат и жгут ее ласки. И зреющей сливыРумянец на щечках пушистых, И солнца отливыИграют в кудрях золотистых. И, следуя строгоПечальной отчизны примеру, В надежду на БогаХранит она детскую веру; Как племя родное,У чуждых опоры не просит И в гордом покоеНасмешку и зло переносит. От дерзкого взораВ ней страсти не вспыхнут пожаром, Полюбит не скоро,Зато не разлюбит уж даром.1840
Воздушный корабль
(Из Зейдлица)
По синим волнам океана,Лишь звезды блеснут в небесах,Корабль одинокий несется,Несется на всех парусах.Не гнутся высокие мачты,На них флюгера не шумят,И молча в открытые люкиЧугунные пушки глядят.Не слышно на нем капитана,Не видно матросов на нем;Но скалы, и тайные мели,И бури ему нипочем.Есть остров на том океане —Пустынный и мрачный гранит;На острове том есть могила,А в ней император зарыт.Зарыт он без почестей бранныхВрагами в сыпучий песок,Лежит на нем камень тяжелый,Чтоб встать он из гроба не мог.И в час его грустной кончины,В полночь, как свершается год,К высокому берегу тихоВоздушный корабль пристает.Из гроба тогда император,Очнувшись, является вдруг;На нем треугольная шляпаИ серый походный сюртук.Скрестивши могучие руки,Главу опустивши на грудь,Идет и к рулю он садитсяИ быстро пускается в путь.
Несется он к Франции милой,Где славу оставил и трон,Оставил наследника-сынаИ старую гвардию он.И только что землю роднуюЗавидит во мраке ночном,Опять его сердце трепещетИ очи пылают огнем.На берег большими шагамиОн смело и прямо идет,Соратников громко он кличетИ маршалов грозно зовет.Но спят усачи-гренадеры —В равнине, где Эльба шумит,Под снегом холодной России,Под знойным песком пирамид.И маршалы зова не слышат:Иные погибли в бою,Другие ему изменилиИ продали шпагу свою.
И, топнув о землю ногою,Сердито он взад и впередПо тихому берегу ходит,И снова он громко зовет:Зовет он любезного сына,Опору в превратной судьбе;Ему обещает полмира,А Францию только себе.Но в цвете надежды и силыУгас его царственный сын,И долго, его поджидая,Стоит император один —Стоит он и тяжко вздыхает,Пока озарится восток,И капают горькие слезыИз глаз на холодный песок,Потом на корабль свой волшебный,Главу опустивши на грудь,Идет и, махнувши рукою,В обратный пускается путь.1840
Соседка
