Первое знакомство (сборник)

Мальчик с тоской отворачивается от доски, смотрит в окно. Вдруг лицо его дрогнуло в радостной улыбке.

На ветвистом дубе, прямо против окна, сидели Колька и Петя. Петя, вытянув шею и рискуя свалиться с тонкой ветки, заглядывает на доску. Гаврюшка быстро пишет, оглядывается на приятеля, тот радостно кивает головой. Ну конечно, эту задачу иначе и решать невозможно! Гаврюшка сразу воспрянул духом, он уже не чувствует себя одиноким и беспомощным; мел бойко стучит по доске, крошится.

Наконец учительница подняла голову от тетради. Она взглянула на доску, на возбуждённое Гаврюшкино лицо, затем в окно, и морщинки на её лице стали добродушными, улыбчатыми…

— Ну, вижу, что знаешь, вижу, — сказала она. — Можешь отправляться на речку, а то приятели заждались на дереве.

Гаврюшку точно сквозняком вынесло из класса.

Вновь Петя и Петина мама

Наконец-то Петин папа вернулся с Дальнего Востока, и мама приехала за сыном, чтобы везти его в Ялту. Поздоровавшись со стариками, она тревожно забегала глазами по двору:

— А где же Петенька?

— Кажется, пошёл на речку, — ответила бабушка.

— Как — на речку? Сам? — Глаза у мамы расширились, губы побелели. — Но как же вы могли!..

— А что ж, я должна за твоим парнем нянькой бегать! — рассердилась бабушка. — Небось цел будет.

Мама в отчаянии всплеснула руками и, вероятно, бросилась бы к реке, если б в это время на улице не послышался частый топот конских копыт. Это ребята гнали табун с водопоя. Мама подбежала к калитке и вдруг замерла, точно окаменела. Впереди на статной кобыле, отчаянно подпрыгивая, отчего рубашка за спиной надувалась пузырём, мчался её сын. Но нет, нет, это не он! Этот чёрный арапчонок, на голову выросший и раздавшийся в груди, не может быть её ребёнком. Но как похож!

Вдруг паренёк увидел её, круто натянул поводья и радостно закричал:

— Мамочка! Здравствуй!

Анна Николаевна охнула и ещё больше побледнела.

— Господи! — всплеснула она руками. — Да кто тебе позволил подходить к лошади!

Петя покосился на ребят, которые задержали своих коней у калитки, и ему стало стыдно.

— Я к лошади и не подхожу. Я просто сижу на ней верхом, — пытался отшутиться Петя.

Но мама, заломив руки, уже спешила к нему. Петя знал, она сейчас стащит его на землю и, никого не стесняясь, начнёт упрекать, ужасаться и, конечно, плакать. Мальчик с отчаянием посмотрел на деда, прося у него поддержки. Старик понимающе кивнул и взял Анну Николаевну за руку.

— Ну что охаешь? Радоваться надо! Посмотри, какой казак вырос. Он теперь не то что на коне — на самом чёрте верхом проскачет.

Мама вытерла слёзы и потянулась к сыну:

— Слезь, Петенька, не мучай меня!

— А ругаться не будешь? Не то ускачу!

В голосе у сына послышалась такая до сих пор не знакомая Анне Николаевне твёрдость, что она поняла — он не пугает её, а действительно может ускакать на этой ужасной лошади. Поняла и смирилась:

— Хорошо… Я ничего не скажу…

Только после этого Петя спрыгнул с лошади, крепко обнял мать и поцеловал её. А бедная мама всё ещё не могла прийти в себя и смотрела на сына с нескрываемым страхом.

Владимир Натанович Орлов

Необычный слон

Вдоль индийской деревушки, Величавы и сильны, На работу друг за дружкой Тяжело идут слоны. Тяжело идут слоны, Величавы и сильны. Вдруг навстречу шум и грохот: Из-за рощи под уклон, Приподняв железный хобот, Необычный вышел слон. Великан на круглых лапах, Был он ростом выше крыш. «Это мамонт, правда, папа?» — Протрубил один малыш. «Не кричи», — сказала тихо Оробевшая слониха. И тотчас же звонко Шлёпнула слонёнка. «Успокойтесь наконец, — Рассмеялся слон-отец. — Он уральский экскаватор, А не мамонт и не слон. На работу под экватор Из России прибыл он. Он работать в холод может, Не боится и жары. Строить школы он поможет Для индийской детворы. И без лишних разговоров, Распахнув железный рот, Он свернёт любую гору, Но с дороги не свернёт». И слонихи с малышами Рядом с папами стоят И огромными ушами Удивлённо шевелят. Позабыв про всё на свете, Смотрят так, как в первый раз В цирке взрослые и дети На слона глядят у нас.

Таисия Семеновна Астапенкова

Друг

Ветер дул с залива. Он брал разгон по прямой асфальтированной улице. В конце её, наткнувшись на замшелый бок сопки, останавливался в раздумье. Потом сердито ворошил жёсткие кустики брусники и, сворачивая в сторону, нёсся по ступенькам новенького трапа в верхнюю часть городка. Там, не зная удержу, весело кружил между домами, поднимал белую пыль. И всюду — во дворах, в мелких листочках ссутулившихся берёз, в сырых торфяных лощинах — он оставлял за собой смешанный запах водорослей, свежей рыбы и кораблей. Так пахнет любой порт, но здесь в обычный запах порта вплетался грустный запах нетронутых снегов и бродячих айсбергов: запах недалёкого полюса.

За сараем ветра не было. Колька с Игорем сияли рубашки и подставили плечи июньскому солнцу. Теперь оно круглыми сутками не слезало с неба. Отдохнёт на одной сопке — карабкается на другую.

А в два часа ночи, когда в пятиэтажном доме все спят, оно подкрадывается к Колькиному окну и протягивает через всю комнату тонюсенькие струны-лучи, завязывая их золотым узелком на металлической ручке двери.

Колька в задумчивости расковыривал дырку на тапочке.

— У Альмы второе ухо встало, — сказал Игорь.

— Нам-то что! — досадливо отмахнулся Колька. — За так он её всё равно не отдаст.

— Знаешь, сколько он дерёт за неё?

— Ну?

— Четыре рубля.

Колька свистнул.

— Не свисти, пожалуйста, если ни фига не понимаешь в собаках! — обиделся Игорь. — Это же овчарка.

Он обхватил колени руками. На левой химическим карандашом нарисован якорь. Прерывисто вздохнул и упёрся подбородком в колени.

— Знаешь, Колька, как мне хочется, чтоб она у меня жила!.. Я даже спать не могу из-за неё.

Голос у Игоря дрожит, а лицо печальное-печальное. Кольке становится не по себе. Колька любит красивых людей. По его мнению, Игорь очень красив. И форма на нём сидит ловко, и галстук всегда хорошо разглажен. У Кольки он постоянно съезжает куда-то набок, концы неизвестно почему закручиваются и становятся похожими на сосульки. Глаза у Игоря тёмные и глубокие. Они что-то напоминают Кольке, а что — он никак не вспомнит. И ещё Игорь здорово поёт. Особенно «Вдали за рекой». Закроет глаза и поёт. А дойдёт до слов: «…Он упал на траву возле ног у коня и закрыл свои карие очи…», у Кольки начинает першить в носоглотке. Он крутит головой, шмыгает носом и сердито говорит: «Хватит уж»… И в пинг-понг Игорь играет лучше всех.

Танцует он тоже здорово. На Новый год их класс 4 «В» выступал у шефов на корабле. Игорь сплясал «Яблочко». Моряки потом долго и весело хлопали и даже кричали «браво».

Колька любит красивых людей… Сам он головастый, ноги на старые корни похожи: колени толстые, ступня широкая. Мать говорит: после рахита такой корявый остался.

Колька коси́т серым глазом на друга:

— У тебя сколько-нибудь есть?

— Тридцать копеек, — вздыхает Игорь.

— Да у меня пятьдесят. — Колька с минуту думает. — Если мороженое не есть, можно накопить.

— Когда же копить, если мы завтра уезжаем!

— Летом тоже можно копить, — возражает Колька.

Игорь оживляется:

— Точно. Давай за лето соберём на Альму.

— Ты куда едешь? — интересуется Колька.

— К Чёрному морю, к солнышку, — веселеет Игорь. — Разве это солнце? — И, нацеливаясь, швыряет камушком в небо.

— А я в деревню. К бабушке. — Колька смотрит в мрачноватую глубину Игоревых глаз и вспоминает: — Там омут. Тёмный и глубокий. За бабушкиным огородом. Голавли в нём. Дяденьки даже обходят его, не купаются, а я — с кручи вниз головой…

И вдруг Колька представил море. Синее-синее, а если зачерпнуть его в ладони, то в ладонях станет оно прозрачно-голубым, как вода в мамином корыте, когда она бельё подсинивает. И ещё он представил настоящую вышку. С неё в чёрных трусиках, перехваченных белым пояском, распластавшись ласточкой, летит Игорь. И сразу неинтересной стала рыбная ловля под мостом, вишнёвые закаты за тревожными камышами и уж, прижавшийся под хлевом.

Колька помолчал, настраиваясь на деловой лад:

— За лето Альма подрастёт, и Терентьич запросит больше.

— Жмот он, — нахмурился Игорь.

Помолчали.

— Можно ещё бутылки сдавать, — предложил Колька.

— У детей не принимают.

— У нас, в деревне, принимают.

— Ну вот, — подытожил Игорь: — восемьдесят копеек у нас есть. Бутылки сдавать, мороженое не есть, в кино не ходить. К осени Альма наша.

— Я не могу без кино, — потупился Колька.

— Ну, знаешь, Колька, только безвольный человек может сказать «не могу»! Волевой человек знает два слова: «хочу» и «не хочу».

Колька с уважением посмотрел на друга. Не пятьдесят копеек, а пятьсот рублей отдал бы Колька за Игорёшкин весёлый смех. Да не было у него столько.

* * *

В деревне Кольку сразу захлестнули неотложные дела. Нужно было ладить удочки, копать червей, нужно было семь раз, не меньше, выкупаться самому, а вечером купать колхозных лошадей. Необходимо было выяснить, куда переселился из-под хлева прошлогодний уж. Колька подозревал, что живёт он теперь в овраге, в непролазной заросли ежевики. Колька скучал без кино. Гривенники, получаемые от бабушки два раза в неделю, он складывал в самодельный кошелёк, а кошелёк прятал на сеновале. Однажды ему посчастливилось подобрать на речке сразу три бутылки, а четвёртую он откопал у бабушки в чулане. Полдня отмывал её песком и травой. Колька понимал, что старый Терентьич не отдаст осенью Альму за старую цену. Вдвойне заломит. И он, пересчитывая свой капитал, сокрушённо вздыхал: в кошельке одиноко лежала рублёвая бумажка.

Каждый вечер, когда за чёрные вётлы стекал густой малиновый закат, с лугов возвращались ленивые, объевшиеся коровы. Яркий вечер мрачнел от густой пылищи. Впереди стада солидно вышагивал подпасок Витька Гуреев. На нём яловые стоптанные сапоги, тёмный картуз и отцовский пиджак. Рукава подсучены. «И как ему не жарко?» — всякий раз удивлялся Колька. Через плечо у Витьки перекинут кнут. Настоящий кнут.

Метра три длиной, плетённый в шесть сыромятных ремешков, и на конце — хвостец из конского волоса. У кнутовища для красы — четыре ремённые кисточки. Мальчишки подлизывались к Витьке, упрашивали:

— Вить, дай разок щёлкнуть!

Витька по-взрослому усмехался. Задавался:

— Брысь, мелкота!

Однажды Колька перешёл брод и направился к отдыхающему стаду:

— Виктор, сколько зарабатываешь?

Витька, закинув руки за голову, лежал на траве и щурился на выгоревшее, почти белое небо.

— Что, или в подпаски надумал?

— Ага, — сознался Колька.

— Трудодни мне начисляют и за каждый день по двадцать копеек.

— Мне не нужны трудодни, — сказал Колька. — Мне деньги нужны.

— Айда тогда к дяде Семёну. Он главнокомандующий.

И стал Колька подпаском. Работа не тяжёлая, но уж очень рано приходилось вставать. За неделю он похудел, жёсткий вихор стал совсем белым, а ресницы будто кто спичкой подпалил. За ужином, не допив стакана молока, ронял голову на стол. Бабушка осторожно мыла чёрные, потрескавшиеся ноги, на руках уносила Кольку в постель. Ворчала:

— Придумал тоже! Махонький такой, а день-деньской на жаре. Не пущу завтра!

— Не трожь, — говорил дед. — Не порть мальчишку. Шалыганить-то легче лёгкого. Пущай к труду привыкает.

Дядя Семён отдал Кольке свой кнут. Он был тяжёлый и непослушный. На правой ладони не заживала мозоль. Колька не сознавался. А через неделю он стоял перед дядей Семёном, широко расставив ноги. Рывок руки — и над головой чёрное, свистящее кольцо, потом неуловимое движение кисти — и кнут издаёт короткий, звонкий, как выстрел, звук.