Окно в природу-2004

В мире живой природы много разных сообществ, мирного соседства, но в то же время кто-то кого-то всегда догоняет, кто-то стремительно убегает, хоронится либо обороняется. У каждого есть друзья и враги, и важно точно знать, на кого следует положиться, а кого даже близко не подпускать. Законы эти известны, но жизнь по этим законам от нашего глаза скрыта, и лишь иногда мы видим её забавные или же драматические проявления.

По мнению охотников, в саванне, где многое на виду, самым сильным, никого не боящимся (за исключением человека, конечно) животным является слон. Все уступят ему дорогу - даже уверенный в своей силе лев, даже безрассудно драчливые носороги. Слон пройдет мимо, не замедляя движенья, и даже глазом не поведет в сторону от бежавшего льва. Таково сознание своей силы. Носорог тоже силен, но ему уступят дорогу, лишь зная вздорный его характер. И все побаиваются буйволов. Эти травоядные «дьяволы» живут по принципу: нас не тронешь - мы не тронем. Угрюмо наблюдают они за всем, что происходит поблизости. Напасть на них решится разве что лев, и то лишь рассчитывая безнаказанно сбить с ног теленка. Поединок со взрослым быком для царя зверей закончиться может печально. Буйвол атакует противника стремительно и решительно, ярость его, подкрепленная оружием - рога, зубы, копыта, - не имеет предела, умрет, но никому не уступит. А стадо буйволов все обойдут стороной. Есть у меня снимок: панически, без оглядки убегает от буйволов лев.

Есть еще хищник слабее, чем лев, но более хитрый, более скрытный и осторожный - леопард. Крупным животным его опасаться не надо, но антилопы и обезьяны леопарда боятся смертельно. Но любопытно, они подбегают поближе на него посмотреть, если видят, что леопард отягощен недавним обедом и быстро бежать не может. В этой оправданной смелости есть резон. Происходит нечто вроде психологической тренировки. Увидев врага вблизи, без риска быть атакованным, не впадешь в панический транс и при встрече смертельной - сломя голову побежишь.

В табели о рангах - кого бояться и кого игнорировать - всё ясно прописано, никто на рожон не лезет. Глупо кому бы то ни было нападать, например, на слона. Однако случаются стычки между силачами. Но чаще на глаза попадаются поединки жертвы и хищника. Дело тут решает знаменитое «чуть-чуть». Чуть-чуть зорче и осторожнее жертва, чуть быстрее она бежит, и хищник может остаться ни с чем. А если этих «чуть-чуть» не хватает жертве, то она-то и выбраковывается из жизни. Природа дает шанс выжить наиболее сильным и приспособленным с той и другой стороны, совершенствует жизнестойкость жертвы и хищника, сохраняет баланс существования их рядом друг с другом.

Состязанья почти равных по способности выживать случаются часто, и кое-что даже приходится наблюдать. Лев не рискует напасть на взрослого жирафа, опасаясь смертоносных ударов копыт, но знает уязвимую позу этого великана. Жирафы объедают верхние листики кустов и деревьев, но иногда соблазняются, расставив передние длинные ноги потянуться головой к сочной траве. Мгновенья этого может дождаться терпеливый из львов и впивается в морду или шею жирафа. Силу тут снизила неосторожность и перевесила хитрость хищника.

Леопарда боятся все обезьяны. Зверь нападает на них из засады, преследует на деревьях. Помню кадр из фильма передачи «В мире животных». Незаметно подкравшись к дереву, усыпанному обезьянами, хищник резво вскочил на него. Обезьяны посыпались вниз, как спелые груши. Но одна большой высоты испугалась, и пятнистая кошка ее настигла.

Хищник хорошо понимает возможности жертвы спастись и всегда выбирает из нескольких наиболее слабую: постаревшую либо, напротив, еще молодую, неопытную или чем-то ослабленную. Хищник знает повадки жертвы, знает, чего от нее ожидать. Например, волки и львы понимают силу копыт лося и зебры и должны сохранять осторожность при нападеньях. Документально киносъемкой подтверждено: полтора десятка волков не могли одолеть здорового, сильного лося и отступили, проявив осторожность. А в Африке я наблюдал картину другого порядка. Львица, не оценив ловкость зебры, получила в челюсть удар копытом. Я увидел её в плачевном состоянии. Вся группа львов безмятежно спала, а она задумчиво, отрешенно глядела вдаль, инстинктивно понимая свою обреченность - белая кость нижней челюсти свисала поверх губы.

Опытная лисица не соблазнится напасть на лебедя на гнезде. А та, что не знает силу и решительность птицы, может за это заплатить жизнью - лебедь способен поразить хищницу сгибом крыла.

Волк никогда не решится напасть на медведя, или даже не напасть, а отнять у него добычу. Но стая волков это сделать решится. На Аляске более десяти волков, прибегая к стайным приемам, измотали медведя так, что он вынужден был убежать, оставив бандитам убитого им оленя. Зоолог, пояснявший мне эту снятую на пленку сцену, сказал: «Если волков более четырех, цели в подобных случаях они достигают».

Иногда хищник, нападая, переоценивает свои силы и остается ни с чем или даже сам погибает. («Не по себе дерево взялся рубить», - говорят об этом в человеческом мире.) И бывает, жертва выделяется в числе родичей особенной силой и стойкостью духа. Это заставляет хищников отступить либо по крайности озадачиться.

Внимательно рассмотрим эти два интересных и редких снимка, сделанных в Африке. Леопард преследовал обезьяну. Глядя на жертву и хищника, мы понимаем соотношение сил, но ощущение загнанности придает всякой жертве отчаянную решимость, и мы видим: даже сильный, опытный леопард, как говорят, опешил, затормозил натиск. В этой обстановке обезьяне, конечно, трудно спастись, и судьба ее решена. Но посмотрите, как отважно она себя защищает. В каком-то случае (они бывают!) жертва выигрывает секунду-другую и остается живой. Девиз - держаться до последнего! - в этом случае пусть маленький шанс сохранить себя оставляет.

Иная ситуация на другом снимке. Мы видим опять двух африканцев: орла-бойца, названного так за отвагу, за несколько авантюрную особенность нападать на тех, кого непросто ему осилить, и видим кабана-бородавочника. На взрослого кабана даже этот орел напасть никогда не решится. Но он уносит маленьких кабанят. И в этот раз орел выследил малыша, но пренебрег близостью матери. И вот перед нами занятная сцена. Малыш схоронился позади родительницы. Орел еще не утратил свой пыл, не спешит удалиться, «потеряв лицо». Он возбужденно распустил крылья и раскрыл клюв перед мордою кабана. Тут всё выглядит почти «по-человечески». Малыш смертельно испуган и схоронился, орел еще хорохорится. И посмотрите на мать: сколько холодного спокойствия в её позе, сколько решительности - уберечь своё чадо - и презренья к разбойнику. Она знает: на орла бессмысленно наступать - отлетит, и всё. Но путь к нападенью отрезан. «Шагу назад не сделаю!» - написано на морде хорошо понимающей ситуацию дикой свиньи. Исход один: как ни ярись, орлу предписано отступить...

В дикой природе такое происходит нередко, но мы не часто редко видим подобные сцены. Тут же счастливый случай: фотограф оказался в нужном месте и в нужное время. Такие снимки открывают нам тайную жизнь природы.

20.05.2004 - Пристань в лесах

Они очень похожи на домашних гусей

Если ехать из Москвы в Кострому и дальше на северо-восток, то дорога иссякнет в лесном городке Кологриве. Далее пути нет. Известно ли кому-нибудь селеньице, стоящее на земле уже более 225 лет? Не многим. Тих и скромен этот милый провинциальный, живущий ныне, как все подобные городки, бедно, скудно, но не утративший человеческой доброты, приветливости и несуетности Кологрив.

Название толкуется так: «создан около грив», то есть в местах, не затопляемых половодьями здешней лесной реки Унжи. Основой города была деревянная крепость с земляным валом, построенная по приказу московского князя Василия III для бережения здешнего края от набегов с Волги казанцев. Жило в крепости менее двух десятков людей: «воевода, дьяк, пушкари, посыльный». Казанцы ни разу не набежали в эти леса, а когда царь Иван Грозный «повоевал Казань», надобность в крепости миновала, и зарасти бы этому месту лесом, однако поселение сохранилось, и стал городок, как пишут местные краеведы, «медленно, словно бы нехотя, развиваться». Причиной этому была глушь - удаленность городка от дорог и промышленных мест.

Кормильцем Кологрива всегда был лес, а дорогой - река, текущая в Волгу. Древесину сплавляли на ярмарку и прямо на воде продавали. Позже стали строить приземистые суда «гусяны». Груженные лесом, они доплывали до Астрахани, там разгружались и сами разбирались на бревна для разных построек в безлесном крае. Лесопромышленники Кологрива становились состоятельными людьми, строили в городке кирпичные двухэтажные дома, пережившие своих хозяев и способные постоять еще сотню-другую лет.

В самой примечательной кирпичной постройке поместился музей, неожиданно богатый для городка. Лесная жизнь представлена тут выразительно берестяной посудой, плетеными из бересты пестерями для сбора грибов и ягод, спилами сосен невиданной толщины, лаптями, рогатинами, с коими ходили тут на медведя, ступами и пастушьими берестяными рожками. А рядом с лесной экспозицией вдруг видишь оружие из южных стран, африканские щиты из кожи бегемотов, дорогую посуду. Значит, жители городка были людьми «хожалыми» и привозили в свой Кологрив диковинки разных краев.

Само здание музея породило легенду, что есть на Руси город с железнодорожным вокзалом, но без железной дороги. Правда в этой байке состоит в том, что часть кологривцев очень хотела, чтобы дорога прошла через город, и один из богатых людей заявил, что подарит дороге свой самый лучший в городе дом. Но победила другая партия горожан, сплавлявшая лес по реке. Не без участия денег дорогу провели южнее. Дарить дом под вокзал не пришлось - Кологрив остался в лесном тупике.

Проходя по музею, я в который раз убедился: у каждого городка, сельца, деревни обязательно есть знаменитые люди, оставившие свой след на Земле и известные дальше своих «кологривов». Тут тоже люди такие жили. Город помнит шестерых Героев Советского Союза. Тут жил и работал художник с академическим званием - «король акварели» Геннадий Александрович Ладыженский, и отсюда же родом родственница его Ольга Александровна Ладыженская, известный всему миру математик, академик России и член академий Германии, Италии, США. Жил тут и свой «Пиросмани» - самобытный живописец и фольклорист Ефим Васильевич Честняков, оцененный, как нередко бывает, с большим опозданьем - уже после смерти художника выставка самобытных его картин отправилась путешествовать по миру и осела потом в кологривском «вокзал»-музее.

ЧЕМ ЖИВ городок в наше нелегкое время? Огородами, лесом и отчасти рекою. Если раки и рыба из чистой Унжи - плод развлечений, то лес, огороды и живность на городских дворах - основа нынешней жизни. Лес какой-то части кологривчан дает работу - тут действует несколько лесопилок, а всем остальным лес дарит сено, грибы и ягоды. Здешний пахнущий смолою воздух не заражен никакими отбросами промышленных зон, грибы в нем растут, как росли и сто, и тысячу лет назад, - обилие рыжиков, груздей, белых (другие в здешних местах не всегда и возьмут). То же самое - ягоды. Малину, чернику, голубику, бруснику собирают в плетенные из бересты пестери. Все солится, маринуется, варится, сушится - для себя и кое-что на продажу. («Грибная бабушкина глушь, - сказал один коренной горожанин. - Природа для нас - не только тишина леса, вода и воздух, природа - кормилица. Без леса как бы мы выжили?»)

Примерно то же самое сказал глава кологривской администрации Игорь Тарасович Шевченко: «Я, как и все, в свободное время - пестерь за плечи и - в лес. Грибы у нас не считают поштучно, считают на килограммы. Я в прошлом году в полдня набирал двадцать пять килограммов белых...»

Не для музеев, как в иных местах, а для житейского пользованья плетут в Кологриве корзины из лозняка, из бересты делают туеса и плетут пестери (похожие на чемоданы заплечные мешки). Известны в городе мастера этого дела. Одного, самого знаменитого, захотелось мне повидать. Но мастер известен еще и как очень умелый плотник, не застал его в доме - приглашен ставить еловый терем какому-то богачу в московском Кунцеве.

И ЕСТЬ в Кологриве ценность особенная. На стол людям от неё ничто не идет. Она относится к радостям жизни.

Весной с зимовок в Голландии на гнездование в нашу тундру летят тысячи гусей. Дорог у них несколько, и не все пока что прослежены. Одни стаи летят через Карелию, делая остановки на отдых вблизи городка Олонца, другие - через разливы Оки на Мещере, и тут отдыхают, ждут, когда тундра освободится от снега. Еще один путь пролегает над костромскою низиной, и тут остановку для отдыха делают почему-то прямо у Кологрива. Сегодня журавлей и гусей увидеть даже летящими - большая удача. Тут же они сидят на виду городка. Их стаи хорошо видно, а если глянуть в бинокль, то можно полюбоваться, как гуси ищут что-то в мелкой воде разлива, как гуськом плавают, иногда шумно выясняют свои гусиные отношения или, став похожими на луговые кочки, спят.

Особенно хорошо гусей видно с моста через Унжу. Идущие непременно тут остановятся поглядеть на гусей иногда с расстояния в десять - пятнадцать метров. Сюда из Москвы приезжают орнитологи и рассматривают гусей поголовно в длинные трубы, позволяющие прочесть у некоторых птиц номера колец, надетых на шею.

Я несколько раз по часу стоял на мосту, наблюдая гусей, которые ни в каком другом месте человека к себе не подпустят. Учителя единственной в городе школы (было их три) приводят к мосту ребятишек и тут проводят уроки природоведенья, объясняя, куда и откуда гуси летят, сколько в день они пролетают, как живут в тундре, и непременно добавят, что гуси почему-то любят отдыхать в Кологриве.

Почему? Вопрос интересен и для взрослого человека. Можно принять в расчет луговую просторную пойму около Унжи, возможность кормиться на ближних полях, и, наверное, гуси усвоили: тут «на ладони» у Кологрива никто их не тронет, и не позволят кологривцы тронуть и кому-то еще их гусей. Надежную эту пристань в лесах безошибочно гуси находят. На память о своем пребывании они оставляют на траве в пойме перья, потерянные в стычках драчливыми гусаками. Найти такое перо после отлета гусей считается у мальчишек удачей. Один очкарик из 2-го «А» класса показал мне находку прошлого года. «Папаня велел беречь. Говорит, что это принесет счастье, что я тоже, когда вырасту, буду путешествовать», - и бережно положил упругое маховое перо матёрого гуся между страниц учебника арифметики. Пожелав будущему путешественнику исполнения всех желаний, я подумал: будут у него путешествия или не будут, но детство, проведенное в Кологриве, и этих гусей у реки он будет помнить всю жизнь.

27.05.2004 - Кологривский лес

Этим елям под двести лет

Лесов на Земле с каждым годом становится меньше. Когда-то лесами была покрыта горная часть Греции. Сейчас, проплывая по Средиземному морю, видишь голые, скучные острова, покрытые лишь бородавками кустарника. Ливан тоже был местом лесным. Память о тех временах хранят почти что поштучно сосчитанные ливанские кедры, живущие, возможно, дольше, чем американские секвойи, тоже нещадно порубленные. Франция свои северные дубравы свела на строительство кораблей. (Теперь скрупулезно, гектар за гектаром, страна наращивает лесные территории.) Лесная Россия тоже имеет много потерь: в петровские времена - строительство кораблей, становление первых промышленных предприятий, сведенье лесов под поля и деревни, рубки начала капитализация России, революция, война, перестройка, или как теперь ее называть?.. Мы все еще остаемся великой лесной державой, но нынешний подход к пользованию лесами внушает даже за нашими рубежами тревогу не меньшую, чем сведенье лесов в Южной Америке.

В Западной Европе практически все леса вторичные, то есть это то, что растет после того, как леса девственные были вырублены. К сожалению, и в европейской части России та же картина. Всюду видишь березово-осиновое мелколесье с вкраплением елей и сосен. Этим лесам шестьдесят - семьдесят лет. Завтра топор застучит и в них. Характерно это не только для промышленных зон, но и там, где фабричные трубы еще не заслонили деревьев, например, в лесной зоне - в Костромской области.

Но тут (южная часть тайги), близ границы костромских и вологодских земель, сохранился пятачок лесов, которых не касался топор, - Кологривский лес. Я много слышал о нем и сейчас, когда лесные проблемы нас очень тревожат, сподобился в этом лесу побывать.

Дорога туда из городка Кологрива не дальняя - километров сорок. Но это брошенная лесная дорога, заросшая мелколесьем, с ямами и ухабами, с гниющими по сторонам остатками лесосек, с речонками без мостов. Никаким трактором, кроме гусеничного, в знаменитый лес не добраться. Мы тронулись на армейском стареньком вездеходе. На пути эта машина пехоты надорвалась, пришлось ползком возвращаться и в Кологриве чиниться... Вторая попытка состоялась после майских дождей и обильного в здешних местах снегопада, прибавивших грязи в тоннеле зазеленевших березняков.

Но день поездки был солнечным, ярким. Вода в колдобинах живописно синела. Вороны лакомились в них лягушачьей икрой. Цвела черемуха. Уже оставившие на сухих островках апрельских зайчат беляки гонялись друг за другом возле дороги и удивленные появлением дурно пахнущего и ревущего железного короба, забыв о майских гульбищах, удивленно взирали на нашу тележку с расстоянья в пять метров.

На подъезде к знаменитому лесу перестали попадаться кладбища невывезенных осиновых и еловых хлыстов и гниющие кучи веток на захламленных пустырях, где лет десять - двенадцать назад зеленел лес. Водитель вездехода, местный егерь Сан Саныч Васечкин, останавливал поразительно выносливую машину и показывал нам суточной давности следы лосей и медведей, заполненные синей водой. А в одном месте мы всей оравой высыпали на дорогу и, оглядываясь, рассматривали место апрельской драмы - вылезший из берлоги медведь прямо на дороге задавил лося. Завалив тушу еловыми ветками, зверь подождал, пока мясо «созреет», и чтобы никто другой не покусился на его кровное, оставил метки - задиры когтями на елях, а порядочной толщины осину, для пущей строгости меток, обгрыз, как бобр. Съел лося он чуть в стороне, оставив от лесного вегетарианца лишь белый череп и кости с копытами.

Подпрыгивая в кузове нашего транспорта так, что, казалось, внутренности сейчас оторвутся, мы все-таки доехали до желанного леса. На границе его стояла покосившаяся будка когда-то работавших тут людей. Клочки зимней шерсти свидетельствовали: зайцы и тут справляли свадьбы, а между делом в скрытом настиле из досок, служившем людям столом, выгрызли круговину величиной с банный тазик и подточили одну из стоек стола. «Тут у нас обычно стояла тарелка с солью. Видно, пришлась по вкусу зайчикам просоленная древесина», - сказал Сан Саныч.

Девственный лес... Вот впечатление человека, повидавшего много разных лесов - Усманский бор под Воронежем, там же - лес Теллермановский, Шипов лес, дубравную первобытность которых нарушил царь Петр, строивший на Воронеже корабли. Теперь в лесах этих изредка встречаешь дубы-исполины, помнящие петровские времена.

Кологривский же лес никогда не слышал звон топоров. Он такой же, каким был и пятьсот, и тысячу, и, может быть, пять тысяч лет назад. Он растет по законам, не искаженным людьми, и уже поэтому является бесценным памятником природы. В нем испытываешь чувство, как будто увидел чудом сохранившегося мамонта.

Главная примета леса - дерева высотою в сорок и более метров. Гладкие их стволы напоминают колонны Исаакиевского собора в С.-Петербурге. И стоят великаны на Земле уже более двухсот лет. Ели царствуют в этих реликтовых зарослях, ниже их вечнозеленых вершин - ярусы тоже высоких пихт, лип и стройных, как ели, осин и берез. Ниже - рябина, черемуха, еще какая-то зелень подлеска, а совсем на земле - изумрудное пышное одеяло из мха. Всё тут покрыто мхом! Местами он образует мягкие валики толщиной со стоящую ель. Это и есть ели, упавшие лет пятьдесят назад и превращенные временем, сыростью, грибами и незримой животной мелкотою в труху, покрытую мхом. Почти каждый такой валик украшает строй крошечных елочек, проросших из семян на теле великанов, почивших тут своей смертью.

Бывает, что дерево или даже куртину деревьев валит буря. Деревья падают, образуя земляной выворотень высотой с двухэтажный дом. Но, бывает, дерево умирает от старости стоя и не перестает быть живописным в этом сообществе великанов - стоит без коры, изъеденное личинками, издолбленное красноголовыми дятлами, летающими тут с криком: «Ки-ки-ки!»

Древний ельник с примесью разных иных пород мрачным не выглядит. Там, где образовались «окна» от упавших деревьев, сейчас же в рост идут молодые березки, получив свет, тянутся кверху, соревнуясь друг с другом, малютки-елочки. «Лучшего субстрата для елок, чем тело своих родичей, нет», - говорят лесники.

А на гарях (они случались в древних лесах от гроз) моментально прорастает щетина березок вперемежку с осинником. Это первая ступень леса. Березы и осины живут недолго - лет до ста, умирая, они уступают место ельникам в местах сыроватых и соснам - в сухих. Дубняки, сосны и ели царствовали в древних лесах, образуя вместе с подрастающими ярусами своих соплеменников и иными членами лесного сообщества систему хорошо сбалансированную, живущую по законам, определившимся еще в те времена, когда людей на Земле не было, когда с лесом взаимодействовали только животные, грибы, ягоды, травы, мхи и лишайники.

Выбирая спелые, наиболее ценные в этих системах дубы, сосны и ели, человек если даже и соблюдает нормы пользования лесами, заставляет их жить по искаженным законам, не дает им вернуться на естественный путь развития. Поправить это уже невозможно, надо стремиться хотя бы не оставлять пустыри на месте лесов. И потому пусть жалкие остатки первозданных лесов, вроде девятисот гектаров Кологривского леса, уберечь крайне необходимо.

И этим уже давно озаботились. Кологривский лес объявлен памятником природы. Но этого мало. Девственный лес интересен не только как чудо, дошедшее к нам из тумана далеких времен, лес важен как полигон для ученых, как наглядное пособие к уже открытым (и еще не открытым!) законам жизни лесов. Забота эта не только местная, костромская и не только российская - всё человечество заинтересовано в сохранении эталонов природы, чтобы по ним поверять свои действия в лесопользовании.

Пять лет назад была создана группа по проектированию заповедника «Кологривский лес». Возглавил ее биогеограф Максим Синицин. Проектом сразу заинтересовались голландцы, где лесов, кажется, вовсе нет, и предложили свою бескорыстную помощь в организации заповедника - выделили средства, приезжали знакомиться с ходом работ, а когда они были закончены, ученые и посол Нидерландов приезжали отпраздновать вместе с нашими лесоводами важное это событие...

И что же? Несколько раз сменили хвою кологривские ели. Кое-какие из великанов упали, не выдержав давленья ветров и тяжести зимнего снега. Подросли на несколько сантиметров елочки, идущие на смену упавшим деревьям. Еще глубже утоптали тропу по лесу кочующие лоси, считают годы в кологривском ельнике кукушки и долбят дупла в осинах дятлы. В Костроме и Москве появилось много новых домов, теснее стало автомобилям - время идет. А толстый, аккуратно переплетенный том документов спроектированного заповедника пылится в шкафу научно-исследовательского института. Нервничают проектанты. Недоумевают, видя странную остановку дела, голландцы. Я вот взялся писать о кологривском лесе и знаю, что создание заповедника этого поддержит много людей. Но дело остается на мертвой точке. Печально известный (уже бывший теперь) руководитель Министерства природных ресурсов Артюхов Виталий Григорьевич, Бог ему судья, будучи специалистом по строительству дорог и неведомо каким путем попавший в Министерство природных ресурсов, ничего не смыслил в лесных делах и за «царствование» свое не открыл ни одного заповедника («Кологривский лес» стоял первым на очереди). Может, теперь, когда обнаружилось, как говорят, «неадекватное» отношение власти к управленью лесами и лесопользованию, есть надежда: ошибку эту поправят. И мы адресуемся к новому министру Юрию Петровичу Трутневу обратиться лицом к благородному делу. Оно хорошо подготовлено, не требует для себя больших средств - лес надо просто сберечь и дать возможность ученым за ним наблюдать. На лосиной тропе, ведущей в легендарный лес, пора разрезать зеленую ленточку учреждения заповедника, демонстрируя мудрое отношение к нерастраченной ценности. Это бы многих обрадовало, обнадежило.

03.06.2004 - Озёрная примадонна

Аристократка. Иначе не скажешь

- А утром поедем снимать поганку, - сказал Иван Палыч Назаров, мой друг в Рязани, страстный охотник на птиц с фотокамерой...

Представьте себе майское синее озеро в опушке желтого прошлогоднего тростника и окаймленное зеленью лугов и леса. Мы сидим на берегу и сколачиваем из рам с матерчатым камуфляжем нечто вроде домика, в котором можно спрятаться, высунув наружу только объектив фотокамеры. Домик на высоких березовых ножках будет стоять в воде, и мне тоже придется погрузиться в нее по пояс. По этой причине надеваю ватные штаны, пару шерстяных носков, свитер и поверх - прорезиненные сапоги-костюм, делающие меня похожим на водолаза, но веселый Иван Палыч утверждает, что именно так выглядят в Африке бегемоты.

Гнездо чомги мы уже присмотрели и, раздвигая камыши, подобрались к нему шагов на пятнадцать. В гнезде, прикрытом прошлогодней травяной ветошью, лежит пять белых яиц. Иван Палыч, демонстративно насвистывая и не прячась, уходит, а я залезаю в полотняный «особнячок» - ожидать возвращения на гнездо чомги.

Появленье скрадка вызвало переполох гнездящейся поблизости мелкоты. Птицы тревожно кричали, и это на человеческом языке означало примерно следующее: «Всем! Всем! Близ гнезда чомги видим какой-то странный, явно опасный объект!» Этот крик, безусловно, был сигналом и для хозяйки гнезда. Но постепенно все поутихло. Рыжие камышевки появлялись в поле моего зрения, а одна, отважная, села даже на трубу объектива и оставила белое яркое пятнышко.

Иван Палыч покидал меня со словами: «Терпенье. И еще раз терпенье!» И я терпел, наблюдая, сколь глубоко погружен в воду и насколько приближает объектив к глазам моим тростниковый плотик гнезда.

Птица появилась на просеке тростника неожиданно. Увидев полотняный «особнячок», она испуганно занырнула, я не успел ее даже сколько-нибудь разглядеть. Запомнились только клюв-острога, белые щеки и мелькнувшее рыжее оперение головы.

«Терпенье, терпенье...» - подбадривал я себя, предупрежденный о таком поведении птицы. Вновь появилась она минут через сорок, выплыв из камышей возле явно тревожившего ее «особнячка», и опять немедленно занырнула.

«Терпенье!..» От гляденья в глазок фотокамеры шевелящийся желтый тростник стал походить на рыжие стволы сосен, а гнездо представлялось кучей древесного хлама, какой видишь на лесосеках. К реальности вернула утка с выводком. Она почему-то сочла нужным перелезть через гнездо, но ничего не тронула, даже не задержалась, негромким звуком призывая десяток пуховичков, пожелавших на гнезде отдохнуть.

Глаза от зеркальных бликов воды стали слезиться, коленки от холода поламывало. Но терпенье вознаграждается. Птица выплыла из тростников и, покрутив головою, взгромоздилась на плотик гнезда. С яиц она скинула травяной камуфляж и, поерзав, с явным удовольствием утвердилась на своем месте.

Я побоялся сразу ее снимать, только, не шевелясь, рассматривал через трубу объектива.

Передо мной была удивительной красоты птица. Я улыбнулся, вспомнив: охотники из-за несъедобности мяса чомги называют ее поганкой. Предо мной же была изощренно и с большим вкусом одетая аристократка с гордой осанкой, как бы даже с сознаньем своей красоты. На стройной белой шее степенно из стороны в сторону поворачивалась головка с длинным изящным клювом, щеки - кипенно-белые, глаза, как две красных смородины. По верху головы шла темная полоса, от которой поднимался зубчатый хохолок черных перьев. Тыльная часть головы была ржаво-красной, а по бокам ниже щек голову обрамлял огненно-рыжий с черной каймой воротник. Тело, примерно равное телу утки, было серым с белыми крапинами...

Надо было снимать. Соблюдая предельную осторожность - не толкнуть камеру, стоявшую на высоком штативе, я стал снимать. Металлические щелчки, хоть и негромкие, явно беспокоили примадонну, да и огромный глаз объектива тоже ее смущал. Где-то сбоку в камышах раздался негромкий призыв: «Кё-кё-кёк!..» Чомга отозвалась тем же звуком то ли тревоги, то ли спокойствия - все, мол, в порядке.

Я замирал, давая чомге увериться в безопасности. Но когда снова в «особнячке» начало что-то щелкать, птица уставилась в объектив и, уже громко пробормотав: «Кё-кё-кёк!», вдруг скользнула с гнезда и скрылась в воде. Все. Демонстрация весеннего модного оперенья окончилась.

Вытащив «особняк» из зарослей тростника, мы сели на бугорке и оглядели водную гладь в сильный бинокль. На середине озера плавали две одинаковые птицы. Одной из них была наша знакомая. Самцы и самки у чомг наряжены одинаково. На гнезде сидят по очереди - трудно было понять, кто именно в этот момент удалялся к гнезду.

Чомга - птица своеобразная не только по оперенью, но также и по повадкам. Широко распространенная, она везде проявляет крайнюю осторожность, держится исключительно на воде, очень редко взлетает, хотя на зимовки в южную Европу и Африку совершает дальние перелеты (утверждают: ночами). Чомги не только хорошо плавают, но и прекрасно ныряют, лишая хищников возможности их ловить. (Иногда плавают, высунув, как перископ, из воды только голову.) Кормятся птицы мелкой рыбешкой.

Брачные ритуалы у чомг - красочные спектакли. Птицы становятся друг против друга и синхронно, резко поворачивая головы, сближаются - «клюв к клюву», подносят ритуальные подарки - пучки травы, становятся на воде столбиком «в позе пингвина». И совершают поганки брачные танцы - вытянувшись в струнку и едва касаясь воды, они мчатся рядом друг с другом, как глиссеры. Семейные пары проявляют взаимную нежность, как журавли, дуэтом издают торжествующий крик любви и воспитывают птенцов, избегая с кем-либо близко соседствовать.

Птенцы у чомг, едва вылупившись из яиц, забиваются в перья матери и, как пишет один орнитолог, «вырастают в условиях, близким к условиям сумчатых животных». Оперенье родителей для них - теплое и безопасное убежище. На спине матери маленькие полосатые «поганцы» совершают путешествия по воде и под водой, а орнитолог профессор А. В. Михеев утверждает, что иногда на спине взрослых птиц они поднимаются даже в воздух.

Пообедав на лугу у леска, поднялись мы на взгорок и в бинокль увидели сверху гнездо, возле которого «квасился» я в воде более двух часов. «Сидит?» - спросил я Ивана Палыча. «Сидит», - сказал мой друг, не отрывая от глаз бинокля. Потом в бинокль глядел я, размышляя о возможном чувстве красоты у животных. Не для человека же они наряжаются так элегантно и ярко.

10.06.2004 - «Место высокое, бескомарное»

Владимир Солоухин в пору написанья «Просёлков».

Слова для заголовка взяты из старинной книги и касаются места, где приютилось Алепино - деревенька на землях владимирских, о которых тоже сказано хорошо и давно - еще в летописях: «О, красна ты, Земля Володимирова» (князя Владимира).

Я давно собирался побывать в этом русском «ополье», где леса уступают пространства пашне, где издавна кормились не привозным хлебом - сами снабжали им лесные соседние княжества. И вот приехали, стоим на краю деревеньки, на бугре под соснами, с которого внизу видишь речку, а за нею желтый разлив одуванчиков по лугам, коричневатую пашню, гребешок леса на горизонте, а ближе лес - островками и отдельные дерева в нежно-зеленых майских одеждах. Красна Земля! А это место для поселенья на ней выбрано очень давно. Холм с крутым откосом к реке превосходен для крепостицы. Покопайся тут археологи, наверняка нашли бы место древнего селища. А сегодня чарующей красоты место известно тем, что тут родился и вырос россиянин, поэтическим словом и сыновней любовью прославивший свою малую родину. Имя его - Владимир Солоухин. Уже семь лет нет с нами владимирского «окающего» Володимира, а через два дня, 14 июня, исполнится 80 лет со дня рождения человека, при жизни получившего титул «истинно русского писателя». Помянем же его в эти дни добрым словом.

Солоухин писал стихи. В какой-то книжке, я помню, прочел о нем следующее. Служил Владимир в Кремлевском полку. В последний приезд в Москву Уинстон Черчилль, обходя строй почетного караула, будто бы задержался, вглядываясь в красивое лицо рослого парня. Что было в мыслях знаменитого англичанина, никому не известно, но говорят, что Сталин, просматривая кинохронику, обратил вниманье на задержку гостя у строя почетного караула. «Что за парень его заинтересовал?» - спросил Сталин. Когда ему доложили, он, попыхивая трубкой, обмолвился: «Нельзя ли этого малого чем-нибудь отличить?» Спросили об этом служивого Солоухина. Тот попросил: «Напечатать бы книжку стихов...» Это, скорее всего, легенда - имя знаменитого человека всегда легендами обрастает.

Первой книжкой Владимира была, кажется, «Дождь в степи». Но стал он всенародно известным после удивительной, всех покорившей повести «Владимирские просёлки». Это бессмертное в нашей словесности произведение. Ходок по просёлкам показал себя человеком, нежно любящим землю, на которой родился, и внимательным наблюдателем всего, что на ней растет, зеленеет, издает звуки и запахи, дышит, творит. Рассказано обо всем удивительно просто, но так, что каждое сердце откликнется на его слово: «А я? А край, где я вырос? Что знаю, что помню о нем?»

Много хорошего написал Солоухин позже, всё ценно, значительно. Но «Просёлки» это как гоголевская «Шинель», как «В окопах Сталинграда» Виктора Некрасова, как «Вологодская свадьба» Яшина, дали новый мощный росток в нашей литературе, пробудили интерес к познанью родного края, в конечном счете к познанью того, что пишем мы с большой буквы - к познанью Родины. Многие краеведы ныне могут сказать: «Все мы ходили владимирскими просёлками».

Нам в «Окне» важно подчеркнуть особенность солоухинской прозы. В ней всегда просматриваются тонкое чувство и глубокие знания родной природы. Ничто не ускользало от внимания очарованного странника - ни синий сорняк-василек на ржаном поле, ни «наивный одуванчик» в лугах, ни гриб, поднявший на шляпке прошлогодние палые листья, ни шмель на цветке, ни норка мыши, ни паучок, летящий на серебристой нити...

Позже в замечательных повестях «Капля росы», «Третья охота», «Трава» писатель дальше и глубже ведет нас тропой постижения мира, называемого Природой. От Солоухина мы узнаем не только названья цветов и трав (это мог бы объяснить нам и хороший ботаник), писатель обращает наше внимание на красоту всего, чего касается человеческий ум и сердце. Много мы узнали от Солоухина о грибах. «Как от бабушки», узнали не только их свойства - съедобные, ядовитые, мы узнали, как связаны странные эти растения со всей лесной жизнью, узнали, как грибы пахнут, как надо искать их, как правильно сушить, солить, мариновать, жарить и как, наконец, есть, к чему идут они за столом, какое питье им предшествует. В комнатке музея, посвященной памяти Солоухина, мы увидели самодельную машинописную книжечку с рисунками акварелью грибов и ягод. Это был читательский «самиздат» «Третьей охоты», присланный в благодарность писателю.

Перехвалить Солоухина в его знаниях и поэтическом восприятии природы невозможно, он выше всяких похвал. Но откуда же эти знания, это пониманье законов, красоты и тайн всего сущего? Кто-то из великих сказал: «Хотите понять поэта - побывайте на его родине». Легко можно было предположить: это полностью относится к постиженью самобытного таланта сына земли владимирской, и потому хотелось побывать в Алепине, так же, как в Спасском-Лутовинове, как в Ясной Поляне, как на Дону в Вёшках.

Уголок Алепино у прудов