Столетняя война

Отношения Изабеллы и Роджера не ограничивались общностью политических интересов, и самое позднее в начале 1326 года они стали любовниками. Если в ту пору для женатых мужчин иметь любовницу было нормой (добавим в оправдание Роджера, что к тому времени он был по меньшей мере три года разлучен с женой), то адюльтер для замужних дам считался подлинным преступлением, а уж для королевы и вовсе мог обернуться крайне нежелательными последствиями. Знала ли Изабелла о возможных опасностях, которые могли обрушиться на нее за супружескую неверность, точно неизвестно, но даже если и знала, Изабеллу можно понять: король уделял ей слишком мало супружеского внимания, предпочитая проводить время с Диспенсерами.

Когда Роджер познакомился с Изабеллой, она была привлекательной тридцатиоднолетней женщиной, блиставшей при французском дворе. Роджер был на восемь лет старше, то есть вполне подходил ей по возрасту, но самое главное – обладал теми качествами, которые отсутствовали у Эдуарда II: обаянием и любовью к искусству. Мы не вправе обвинять Изабеллу и Роджера, но в свое время они вели рискованную игру.

Эдуард II быстро узнал об их отношениях и умножил свои попытки вернуть в Англию сына, пусть даже без матери. Он писал французскому королю, папе римскому, сыну, но все его усилия были тщетными. Тем временем стали распространяться слухи о возможном вторжении в Англию войска Роджера Мортимера, и летом 1326 года Эдуард II начал собирать армию, организовал патрулирование английских прибрежных вод, привел береговую оборону в боевую готовность, прибрал к рукам какие было возможно землевладения Изабеллы и конфисковал ее деньги, помещенные в Тауэр. Он также пытался арестовать мать Мортимера, но та заблаговременно скрылась. В июле 1326 года Эдуард, не сумев привлечь на свою сторону Карла IV, объявил войну Франции.

В конце концов обращения Эдуарда к папе римскому, в то время обитавшему в Авиньоне, принесли определенные результаты. Иоанн XXII, стремясь наладить добрые отношения между англичанами и французами, поручил нунциям устроить переговоры между Изабеллой и ее мужем. Он осудил адюльтер Изабеллы и сообщил об этом Карлу IV. Карлу изменила жена, поэтому он сочувствовал Изабелле, своей сестре, но все же решил удалить ее от себя, однако сделал это, по всей видимости, деликатно, уведомив ее загодя, что было бы неплохо ей покинуть Париж. Кроме того, он разрешил Изабелле взять с собой все ее сбережения.

Возможно, в то время (если только не раньше) она поняла, что, хоть Диспенсеры и остаются ее врагами, главный противник – муж Эдуард, король Англии. Сбежав из Тауэра, Роджер неизменно стремился свергнуть Эдуарда II, и Изабелла хотела ему помочь в этом, тем более что с ней находился сын короля, принц Уэльский. Роджер и Изабелла отправились из Парижа в Понтье, графство, принадлежавшее Изабелле, а оттуда в августе 1326 года перебрались в Эно.

В Эно принц Уэльский обручился с Филиппой, дочерью графа, а в распоряжение Изабеллы поступили деньги, солдаты и корабли. Роджер тоже не сидел сложа руки: начал собирать войско – и солдаты, им завербованные, вместе с людьми, выделенными графом Эно, стали стекаться в Дордрехт, портовый город юго-восточнее Роттердама. В войске не было французских солдат: Карл IV в то время воевал в Аквитании, – но даже если бы и оказался хоть один, английские бароны не поддержали бы Мортимера. Эдуард II был прекрасно обо всем осведомлен и 2 сентября приказал графу Норфолку перевести из Восточной Англии две тысячи солдат в Оруэлл (в Саффолке), чтобы защитить этот порт от вторжения неприятеля. Доподлинно неизвестно, почему Эдуард решил, что местом высадки войска Мортимера станет именно Оруэлл: возможно, донесла разведка, а может, просто пришел к мысли, что флоту из Дордрехта удобнее всего пойти в Оруэлл, но, как бы там ни было, граф Норфолк королевский приказ не выполнил и перешел на сторону Изабеллы. Похоже, Эдуард не следил, как выполняется его воля.

22 сентября 1326 года армия Изабеллы и Роджера на девяноста пяти кораблях вышла в море. Эта армия главным образом состояла из фламандских, немецких и богемских наемников, но было в ней и некоторое число добровольцев, надеявшихся извлечь выгоду из войны, а также группа английских эмигрантов и людей Эдуарда, посланных им во Францию, но перешедших на сторону Изабеллы. Сведения о количественном составе этого войска расходятся: от 2757 (согласно данным хрониста Уолсингема) до 500 человек (согласно «Хронике Мо»), но, исходя из вместимости девяноста пяти кораблей (на которых отводились также места для тягловых лошадей и необходимого снаряжения), можно предположить, что эта армия состояла примерно из полутора тысяч человек. Даже по средневековым понятиям это была небольшая армия, но Изабелла рассчитывала, что, как только они с Роджером высадятся на английской земле, их поддержат бароны, недовольные правлением Эдуарда. Кроме того, Роджер и Изабелла, вероятно, заключили тайный договор с Робертом Брюсом (шотландским королем Робертом I), согласно которому Брюс взял на себя обязательство не вторгаться на английские земли, пока Эдуард II не будет свергнут с престола.

На деле низложить короля оказалось гораздо легче, чем полагали. Преодолев шторм на море, бушевавший два дня, 24 сентября Роджер и Изабелла высадились неподалеку от Оруэлла, не встретив сопротивления королевского флота. То ли кораблей Эдуарда не оказалось поблизости, то ли его монаршая воля опять не была исполнена. К тому времени большинству английских аристократов произвол Диспенсеров надоел; также стало понятно, что Эдуард не склонен менять сложившиеся порядки. Пришло время заменить нестоящего монарха на его сына. Многие современники Изабеллы были расположены к ней и считали, что она несправедливо обижена и что король перед ней более грешен, чем она перед ним. Общественное мнение вскоре составилось в ее пользу, и все больше и больше баронов переходили на ее сторону, ослабляя королевскую армию. Диспенсеры вместе со своими сторонниками бежали в Уэльс, где рассчитывали на помощь арендаторов. Их это не спасло: 26 октября армии Изабеллы и Роджера сдался Бристоль, и Диспенсер-старший оказался в плену. Его обвинили во множестве преступлений и на следующий день предали смерти, после чего его голову отправили в Винчестер[18] на всеобщее обозрение.

Не миновала страшная участь и Диспенсера-младшего: 16 ноября их с королем Эдуардом пленили в Ллантрисанте, неподалеку от Кайрфилли. Примечательно, что они были взяты в плен Генрихом Ланкастером, братом Томаса, казненного в 1322 году после битвы при Боробридже. Хью Диспенсера-младшего перевезли в Херефорд, где осудили на смерть за государственную измену, ересь и гомосексуализм, после чего Хью повесили на пятнадцатифутовой виселице (не доведя до удушения), а затем кастрировали и разрубили на части. Короля отправили в Кенилуорт и 20 января принудили отречься от престола в пользу старшего сына, который и был коронован 1 февраля, войдя в историю как Эдуард III.

Свергнутого с престола Эдуарда отправили в замок Беркли. Имевшие место попытки освободить его из неволи успехом не увенчались. Наконец на парламентской сессии в Линкольне объявили, что Эдуард скончался 21 сентября 1327 года. Доподлинно неизвестно, действительно ли Эдуард умер в тот день, а потому время и обстоятельства его смерти до сих пор интересуют историков. Говорили, что смерть Эдуарда вызвана «естественными причинами», но это сомнительно, ибо ему было всего сорок три года. В то же время ходили слухи, что Эдуарда похитили (по другой версии, он сбежал). Наконец, поговаривали, что Эдуарда убили, и даже называли способ убийства: несчастному засунули в задний проход раскаленную докрасна кочергу (по другой версии – такого же свойства вертел). Но это скорее свидетельствует о том, что Эдуарда считали гомосексуалистом. Да и ожоги от кочерги или вертела были бы обнаружены при бальзамировании усопшего. Скорее похоже на то, что Эдуарда попросту задушили, не оставив явных следов на теле. А в подтверждение, что Эдуард не сбежал и не был похищен, тело бывшего короля 22 октября выставили в Глостере на всеобщее обозрение. Там его и похоронили в присутствии Изабеллы и нового короля Эдуарда III[19].

30 января 1328 года Эдуард III женился на Филиппе, дочери графа Эно. Ей было шестнадцать лет, и, по словам хрониста Фруассара, она к тому времени стала «сформировавшейся женщиной», достигшей половой зрелости. Эдуард III был счастлив в браке, по крайней мере до той поры, когда начал изменять жене. Но, к слову, у него и в первые годы брака было мало времени для семейной идиллии: слишком много забот при управлении государством.

Глава вторая

Притязание на престол

Одна из главных проблем, с которой столкнулся Эдуард III после своего восшествия на престол, исходила от напряженных отношений с Шотландией. Роберт Брюс сдержал свое обещание не вторгаться в английские земли во время военной кампании Изабеллы и Мортимера, но после свержения с престола Эдуарда II перестал считать себя связанным данным ранее обещанием, и отряды неугомонных шотландцев то и дело совершали набеги на английские пограничные территории. Придя к мысли, что сумеет укрепить свой престиж короткой победоносной войной, Эдуард вместе с Изабеллой и Мортимером стал собирать армию в Йорке, но ее формированию мешали постоянные распри между английскими лучниками и фламандскими солдатами из Эно. Подогревавшиеся эндемической неприязнью англичан к иностранцам, распри вылились в открытое вооруженное столкновение, в ходе которого лучники стреляли в любого, кто был похож на иностранца. Когда порядок в Йорке был восстановлен, оказалось, что в результате несуразного столкновения полегло около трехсот человек, главным образом выходцев из Эно.

Возможно, это было предзнаменованием неудачи, но его не приняли во внимание, и начавшая военную кампанию против непокорных шотландцев английская армия медленно продвигалась по негостеприимной земле под частыми утомительными дождями, пытаясь обнаружить противника, не стремившегося сражаться в открытом бою. Кампания закончилась отступлением изнуренной английской армии. Говорят, что пришедший в ярость Эдуард III даже плакал от крушения своих планов.

А вот для Изабеллы и Мортимера стало во всех отношениях очевидно, что шотландцев бесповоротно не победить. Даже успешные войны с северными соседями, которые вел Эдуард I, к окончательной победе не приводили. Оправившись от тягостных поражений, шотландцы возобновляли борьбу, и их новые набеги на английские земли и следовавшие за ними карательные экспедиции англичан болезненно опустошали казну английского короля и другие государственные ресурсы.

Вероятно, исходя из этих соображений, Эдуард III в мае 1328 года пришел к заключению с шотландцами Нортгемптонского договора, который признавал независимость Шотландии, а Роберта Брюса – ее королем, и, соответственно, аннулировал сюзеренитет Англии над Шотландией (провозглашенный английскими королями после норманнского завоевания Англии). По этому договору, англичане также соглашались вернуть шотландцам их национальные ценности, в том числе Черный крест (щепу, которая, как считали шотландцы, являлась частью креста Распятия), Рагманский свиток (пергамент с записью о подчинении шотландцев королю Эдуарду, скрепленный печатями наиболее могущественных шотландских дворян) и Скунский камень. Кроме того, Эдуард III дал согласие на брак Иоанны, семилетней дочери Изабеллы, с Давидом, четырехлетним сыном Роберта Брюса. Взамен Роберт Брюс согласился выплатить компенсацию в размере 20000 фунтов (1650000 фунтов по нынешнему курсу в пересчете на серебро) за ущерб, который понесли англичане в результате шотландских набегов на английскую территорию. Роберт Брюс также обязался поддерживать Англию в борьбе с любыми врагами, за исключением Франции. Других врагов в те времена у Англии не было, поэтому это обещание ни к чему не обязывало.

Заключив договор с шотландцами, Эдуард III, хотя и был молод, принял стратегически правильное решение. Раз шотландцев нельзя подчинить, надо предоставить им то, что они хотят получить за установление мира с Англией, и объединить две короны путем матримониального соглашения. К тому же теперь при очередном конфликте с французами он мог не страшиться войны на два фронта. Однако договор этот вызвал недовольство баронов, терявших в Шотландии собственность. «Лишенные наследства», как они себя называли, считали позорным подписанный с шотландцами договор, а Эдуарду приписывали государственную измену. Недовольство договором с шотландцами проявили и простолюдины. Так, в Лондоне толпа воспрепятствовала аббату Вестминстера передать Скунский камень шотландцам.

Встретив такое отношение к договору, Эдуард стал утверждать, что соглашение, достигнутое с шотландцами, – дело рук его матери Изабеллы, с которой он был вынужден согласиться, и в доказательство своего осуждения договора отказался присутствовать на церемонии вступления в брак Давида и Иоанны. В то же самое время популярность Изабеллы у англичан стала идти на убыль, и вместе с этим пошатнулась и репутация Мортимера.

В 1328 году скончался Карл IV, последний французский король из династии Капетингов, правившей более трехсот лет. Все три сына Филиппа IV (Людовик, Филипп и Карл), по очереди побывавшие на престоле, не оставили после себя наследника, но у Филиппа IV была дочь Изабелла, и она после кончины отца послала своих эмиссаров в Париж, чтобы заявить о правах на престол. Это и стало первопричиной Столетней войны.

Когда Карл IV был при смерти, его супруга вот-вот должна была родить ребенка, и король объявил, что если родится мальчик, то он и будет ему наследовать, а если девочка, то сменить его на престоле должен тридцатипятилетний Филипп Валуа, граф Анжу и Мена, сын Карла Валуа, приходившегося братом Филиппу IV. Спустя два месяца, в мае 1328 года, когда ребенок еще не родился, Филипп Валуа созвал ассамблею из тщательно подобранных делегатов, чтобы решить, кому занять французский престол. Притязания Филиппа основывались на том, что он был внуком одного французского короля и кузеном трех других французских монархов. В то же время мать Эдуарда III Изабелла была дочерью короля (Филиппа IV) и сестрой тех же трех монархов, которым Филипп Валуа приходился кузеном. Таким образом, если бы преемственность на трон решалась ближайшим родством к усопшему королю, то права Изабеллы на французский престол были бы предпочтительнее. Однако еще ни разу во Франции не правила женщина. Согласно так называемому «салическому закону» (сборнику права, принятому в шестом столетии Меровингами, династией франков), женщина на французский престол взойти не могла. (Правда, на ассамблее к этому закону не обращались – на него стали ссылаться гораздо позже, в другое время.) Но представители Изабеллы, епископы Орлетон и Нортборо, заявили на ассамблее, что нет легального основания для ее исключения из числа претендентов на трон. Они напомнили, что в Венгрии и Богемии правили королевы из боковой ветви династии Капетингов. Затем представители Изабеллы добавили, что если существует правомерное основание, запрещающее войти на французский трон женщине, то эта причина не может иметь отношения к ее сыну, ближайшему родственнику-мужчине Филиппа IV.

Однако доводы Орлетона и Нортборо не увенчались успехом. Французская знать не хотела видеть на троне ни Изабеллу, ни ее пятнадцатилетнего сына. Мало того что Эдуард был англичанином, он был еще слишком молод и мог попасть под влияние матери и ее фаворита Роджера Мортимера, подозрительной личности. Филипп Валуа, с другой стороны, находился в расцвете сил и принадлежал к одной из наиболее знатных французских семей. Поэтому представители Изабеллы не нашли поддержки на ассамблее и королем Франции был провозглашен Филипп Валуа, вошедший в историю как Филипп VI. Кроме того, Филипп решением ассамблеи стал бургомистром Брюгге взамен смещенного, имевшего неосторожность призывать своих земляков поддержать Эдуарда и в назидание другим повешенного.

Изабелла никогда не отказывалась ни от собственных, ни от притязаний своего сына на французский престол, но во время проведения ассамблеи у нее не было реальной возможности повлиять на решение. Вторжение в Англию и смещение законного короля, в чем Изабелле помогал ее фаворит Роджер Мортимер, не пользовавшийся любовью у населения и обосновавшийся при дворе английского короля, и, наконец, непопулярность заключенного с шотландцами договора привели постепенно к умалению ее доброго имени. Регентский совет королевства, проводивший свои решения от имени Эдуарда, обходился без Изабеллы и Мортимера. Как королева-мать Изабелла еще, конечно, имела право высказывать свои пожелания регентскому совету, а вот Мортимер никак не мог влиять на его действия и оставался в тени, стараясь добиваться нужных ему решений от короля с помощью Изабеллы.

Когда Филипп VI потребовал от английского короля заплатить феодальную подать за землепользование в Аквитании и Понтье, пригрозив, что в противном случае он вторгнется в Аквитанию, Изабелла поначалу решила, что Эдуарду следует отказаться, но после того как Филипп стал присваивать доходы от торговли вином, Эдуард в 1329 году приехал во Францию и в Амьенском соборе заплатил феодальную подать французскому королю. Этот акт, казалось, должен был воспрепятствовать дальнейшим притязаниям английских монархов на французский престол, но позже английская сторона заявила, что Эдуард не приносил клятвы верности французскому королю и заплатил феодальную подать по принуждению, в связи с force majeure[20]. Однако в 1329 году ни Изабелла, ни Эдуард настаивать на своих притязаниях на французский престол возможности не имели.

Правление Изабеллы и Мортимера, которое англичане поначалу встретили с одобрением как пришедшее на смену деспотичному правлению Эдуарда II, постепенно стало вызывать недовольство у населения, ибо оно принимало ту же форму стяжательства и насилия, которой придерживался прежний король вместе с ненавистными всем Диспенсерами. Изабелла оказывала влияние на нового короля, а на нее оказывал влияние Мортимер. Доходы Изабеллы значительно увеличились за счет землевладений королевы Филиппы, которыми управляла ее свекровь. Расширил свои владения и Мортимер за счет пограничных земель между Англией и Уэльсом.

Изабелла была умной и прозорливой женщиной и хорошо понимала, что главное недовольство баронов при правлении ее мужа вызывал произвол фаворитов, ненасытных Диспенсеров, и ей бы следовало унять амбиции своего фаворита Роджера Мортимера, но сделать она этого не могла – видимо, сильно зависела от его благосклонности. Даже когда Мортимер спровоцировал Эдмунда, графа Кента, ввязаться в обреченный на неудачу заговор, имевший целью освободить находившегося в заключении Эдуарда II, а затем приказал казнить заговорщика, Изабелла не смогла пресечь действия своего фаворита. И когда пошел слух, что Изабелла беременна, Эдуард III решил, что пора отрешиться от влияния матери, выполнявшей указания Мортимера.

15 июня 1330 года в Вудстоке, где в то время находился двор короля, королева Филиппа родила сына, известного в истории под именем Черный Принц. Летом того же года король и его придворные переехали в Ноттингем, и Мортимер выпустил предписание о созыве государственного совета, пригрозив наказанием приглашенным на этот совет баронам, если они не явятся. Можно только догадываться о том, какую цель преследовал Мортимер, но он, безусловно, знал, что не пользуется расположением у дворян, и, конечно, учитывал, что в скором времени совершеннолетие короля (у которого к тому же появился наследник) и потому Изабелла (а вместе с нею и он сам) может лишиться власти, если только не сумеет (даже путем угроз) заставить совет продлить ее властные полномочия.

Замок Ноттингем, возведенный Вильгельмом I, был огромным вместительным зданием, но Мортимер уведомил баронов, приехавших на совет, что в замке поселятся лишь король, Изабелла, он сам и охранники, а баронам предложил поселиться в городе, чем до крайности их обидел. Должно быть, Мортимер за стенами мощного укрепления чувствовал себя безмятежно, к тому же и Изабелла побеспокоилась об их безопасности: она сменила замки на воротах и двери в главную башню замка (где разместился король) и каждую ночь, проверив бдительность караула и убедившись, что двери заперты, забирала ключи с собой. Но это не помогло. Ночью 19 октября 1330 года сторонники короля во главе с комендантом замка, заранее поставившим своих людей в караул, проникли по подземному ходу в главную башню замка, где их встретил король, который указал, где находятся комнаты Изабеллы и Мортимера. В то время Мортимер разговаривал с канцлером, епископом Линкольна. Сторонники короля ворвались в его комнату и в завязавшейся драке убили двух телохранителей Мортимера, а его самого вместе с епископом препроводили в подземный ход.

Говорят, Изабелла, обращаясь по-французски к своему сыну, кричала, чтобы тот пощадил Мортимера. Но это странно – ведь она была в другой комнате и не могла видеть, что захватом ее любовника руководил Эдуард. На следующий день арестовали сторонников Мортимера, а король собрал парламент в Вестминстере и объявил, что впредь сам будет управлять государством, советуясь с наиболее уважаемыми людьми.

В ноябре 1330 года парламент, собравшись в Лондоне, приговорил Мортимера и двух его ближайших сторонников к смертной казни. 29 ноября Мортимера доставили в Тайберн на привязанной к лошади волокуше и предали казни через повешение. В сочельник та же участь постигла двух его сподвижников. Все трое были избавлены от более мучительной смерти, и всех троих разрешили похоронить по католическому обряду. Эдуард приложил все усилия для того, чтобы Мортимера судили без упоминания имени Изабеллы. Так и вышло, и Изабеллу, отстранив от государственных дел, отправили в замок Райзинг, определив ей хорошее содержание. После расправы над Мортимером были предприняты некоторые попытки найти людей, причастных к убийствам Эдуарда II и графа Кента, но все подозреваемые бежали из Англии, за исключением хозяина замка Беркли, где Эдуарду II пришел конец. Владельца замка судили, но оправдали. Не в пример своему отцу, Эдуард III был снисходительным человеком, и в установленном порядке многие сторонники Мортимера были помилованы, им возвратили их земли и титулы.

Эдуарду III предстояло устранить беззакония, имевшие место при Эдуарде II и во время правления Изабеллы и Мортимера. Многих должностных лиц сместили с их постов, но через короткое время тех, кто был пригоден к административной работе, восстановили в должности. Земельные наделы, пожалованные некоторым дворянам от имени Эдуарда III (а на самом деле преподнесенные в дар Изабеллой и Мортимером), были изъяты. Кроме того, Эдуард ужесточил законы, запрещавшие поединки, неофициальные рыцарские турниры и ношение оружия на парламентских сессиях. Однако там, куда не доходили руки монарха или правительства, обычным делом был бандитизм, а в судебной системе процветало мздоимство. Бытовала практика выставления напоказ частей расчлененных тел казненных за выступление против верховной власти, дававшая ясно понять, чем чреват неправильный выбор партии в политическом калейдоскопе событий. Бароны содержали частные армии и распоряжались ими по своему усмотрению, порой примыкая к тому военному деятелю, чья звезда восходила на политическом небосклоне.

Не имеет значения, зачем Эдуард III стремился развязать войну с Францией: возможно, полагал, что она принесет английской короне и стране в целом значительные доходы, а может, и вправду считал, что имеет по праву наследования веские основания для того, чтобы занять еще и французский престол. В любом случае представляется очевидным, что уже в относительно скором времени после удаления Изабеллы он решил начать войну с Францией. Но для этого следовало обезопасить тыл, предотвратив набеги шотландцев на английскую территорию.

Эдуарду понадобилось четыре кампании, чтобы утихомирить шотландцев, и каждый раз ему приходилось выставлять их агрессорами, иначе, если бы агрессором сочли английскую сторону, ему бы пришлось вернуть шотландцам двадцать тысяч фунтов, полученных по Нортгемптонскому договору и потраченных Изабеллой на свои нужды. Вначале Эдуард действовал с помощью «лишенных наследства» баронов, оказавшихся без своих землевладений в Шотландии по Нортгемптонскому договору. Они под предводительством Эдуарда Балиола, сына низложенного шотландского короля Давида Балиола, собрали армию и высадились в Шотландии. Эдуард III публично осудил эти военные действия, запретил движение армии Балиола по территории Англии и даже конфисковал поместья баронов, принявших участие в экспедиции (через месяц вернув их собственность). В то же самое время Эдуард III согласился заплатить феодальную подать французскому королю за землевладения в Аквитании и Понтье, пообещал заключить с французской королевской фамилией матримониальные соглашения и согласился отправиться вместе с Филиппом VI в Крестовый поход.

В то время Шотландия находилась в раздробленном состоянии, и центральную власть в стране пыталось наладить регентство при шестилетнем короле Давиде Брюсе. В этих условиях армия Балиола легко добилась успеха, и, хотя ему не удалось завоевать всю Шотландию, в сентябре 1332 года он взошел на шотландский престол, пообещав Эдуарду III выплачивать феодальную подать за всю страну. Давид со своим двором спешно бежал во Францию, и стало ясно, что обещание англичан не нападать на Шотландию было всего лишь фарисейством. Тем временем папа римский, стараясь предотвратить войну между двумя крупнейшими державами христианского мира, пообещал французскому королю обложить налогами священнослужителей, чтобы, собрав необходимые деньги, организовать Крестовый поход. Французы и англичане находились в относительном мире между собой (французы провели лишь несколько налетов на Нормандские острова, да еще их небольшой конный отряд высадился в Шотландии).

В 1333 году активизировались шотландцы. Они захватили Берик и стали оттуда совершать рейды на английские земли. Эдуард объявил, что шотландцы нарушили Нортгемптонское соглашение, выступил против них с армией и разбил наголову в сражении при Халидон-Хилле. Для усмирения шотландцев этого не хватило, и в 1334, 1335 и 1336 годах Эдуард провел еще три кампании, завершив свой поход в гористом Хайленде (так далеко в глубь страны не продвигался даже Эдуард I), причем на этот раз английский король умудрился не допустить развязывания шотландцами партизанской войны.

Филипп VI пришел к мысли, что английский король не собирается соблюдать Нортгемптонское соглашение, да и участвовать в Крестовом походе тоже. Эти суждения французского короля были подтверждены Робером Артуа, бежавшим из Франции и нашедшим себе прибежище при дворе Эдуарда III.

Робер Артуа был одним из ближайших друзей и советников Филиппа VI, теперь же он стал его заклятым врагом. Когда герцог Артуа, отец Робера, умер в 1299 году, герцогство перешло не к четырнадцатилетнему Роберу, а к престарелой сестре почившего герцога. Робер с этим, разумеется, не смирился, но ни уговоры, ни тяжбы, ни подкуп должностных лиц, ни шантаж, ни прямые угрозы не помогли. Робер женился на сестре дофина Филиппа, а когда тот взошел на французский престол, стал одним из его советников. Робер пытался убедить Филиппа VI конфисковать герцогство Артуа до рассмотрения его, Робера, притязаний. К несчастью для Робера, в 1339 году его тетка скончалась, и герцогство перешло к герцогине Бургундской, имевшей более высокое положение в обществе по сравнению с теткой Робера благодаря своему супругу, одному из наиболее знатных и могущественных французских дворян. Робер подал в суд, чтобы отстоять свои притязания, но поданные им документы признали фальшивыми. Филипп VI пришел в ярость, решив, что его одурачили, и теперь уже самому Роберу грозил суд. Робер бежал в Нидерланды, откуда сыпал угрозами Филиппу VI: обязался поднять мятеж или погубить колдовством всю семью французского короля. В ответ Филипп конфисковал его земли и приказал найти и схватить. В 1334 году Робер прибыл в Англию и появился при королевском дворе, где его встретили с интересом, но не более. В то время Эдуард III не собирался конфликтовать с Францией, и он повелел Роберу Артуа не оскорблять Филиппа VI.

К 1336 году положение изменилось. Эдуард обеспечил безопасность своих северных территорий и заключил ряд союзов со странами, граничившими с французами, но находившимися в вассальной зависимости не от Филиппа VI, а от Людовика IV[21], императора Священной Римской империи, отчасти потерявшего святость, но не могущество, после того как его отлучили от Церкви. Надежность этих союзов зависела от географической удаленности союзников англичан от проводившей собственную политику Франции. Германские государства, граничившие с Францией по Маасу, полностью одобряли союзный договор с Англией, а вот Фландрия, географически примыкавшая к Франции, заключила союз с англичанами с меньшим энтузиазмом, да и согласилась с инициативой английского короля лишь по той причине, что опасалась, что в ином случае англичане перестанут поставлять в страну шерсть, основное сырье для местной промышленности.

С 1309 года папы римские держали свою резиденцию в Авиньоне, на юге Франции, куда они переехали, чтобы избавиться от интриг и засилья на папском престоле представителей могущественных итальянских семей. До возвращения папской резиденции в Рим в 1378 году все папы, пребывавшие в Авиньоне, были французами, как и большинство кардиналов, получивших столь высокую должность благодаря родству с папой. Хотя юг Франции по языку и культуре значительно отличался от ее северных территорий (места пребывания короля и правительства), англичане считали, что папа римский находится в зависимости от французского короля, и потому, хотя на словах относились к папству с почтением, на деле любые мирские акции папы воспринимали со скептицизмом.

Папа Иоанн XXII был суеверным и раздражительным человеком, зато твердой рукой приумножал свои сбережения, и когда скончался (декабрь 1334 года), то оставил после себя огромные ценности. Бенедикт XII был склонен к чревоугодию и избыточным возлияниям, но имел острый политический ум. Чтобы установить мир в Европе и направить воинственную энергию французов и англичан в подходящее русло, он положил предпринять Крестовый поход и стал финансировать строительство кораблей для перевозки крестоносцев в Святую землю, которую собирался освободить от ига магометан. Однако в марте 1336 года Бенедикт XII понял, что Эдуард не собирается принимать участие в Крестовом походе, а король Франции в этом случае не оставит свою страну и тоже не отправится в экспедицию. Тогда Бенедикт освободил священнослужителей от налогов и прекратил строительство кораблей. Построенные корабли достались Филиппу и стали курсировать между Марселем и портами на побережье Ла-Манша. Англичане сочли, что такая активность французского флота является прологом к вторжению в Англию, и Эдуард начал принимать ответные меры.

Английские короли с давних пор величают себя «владыками моря», но во времена вступления на престол Эдуарда III англичане не имели ни большого боеспособного флота, ни славных морских традиций. Начиная с 1066 года, до тех пор пока король Иоанн не потерял своих землевладений во Франции, англичане все же контролировали морские коммуникации в прибрежных водах Атлантики. Корабли, курсировавшие между Бордо и английскими портами, держались береговой линии, не углубляясь в Бискайский залив. Постоянного военного флота у Англии не было. Когда возникала угроза вторжения неприятеля, флот собирался и приводился в боевую готовность; когда угроза вторжения исчезала, флот распускался.

В распоряжении Эдуарда III было всего несколько кораблей (да и то с одним штурманом, без команды). В случае военной угрозы с моря обороноспособность страны теоретически зависела от Пяти портов, союза, учрежденного в середине двенадцатого столетия распоряжением короля. Этим портам были предоставлены немалые привилегии, и в частности, право взимания таможенных пошлин. Взамен союз был обязан предоставлять английскому королю 57 кораблей на пятнадцать дней для ведения боевых действий на море. Но союз Пяти портов часто уклонялся от полномерного выполнения своих обязательств, а в число поставлявшихся кораблей нередко включал некоторое количество рыболовных судов. На практике Эдуарду III приходилось рассчитывать не на союз Пяти портов, а на Грейт-Ярмут, откуда и прибывало большинство кораблей, пригодных к войне на море.

Командование английскими кораблями было возложено на двух адмиралов – адмиралов Юга и Севера. Но эти должности занимали или военачальники, имевшие опыт военных действий только на суше, или влиятельные бароны, как правило, вообще не знавшие военного дела. Английский флот состоял в основном из когов – как представляется, преемников ладей викингов. Коги были построенными из дуба широкими, с небольшой осадкой одномачтовыми купеческими судами. Они несли прямой парус и были оснащены кормовым рулем. Коги, в зависимости от тоннажа, делились на две категории: до 10 т и до 120 т, хотя были и трехсоттонные корабли[22]. Оснащенные прямым парусом, коги не могли идти против ветра и характеризовались плохой маневренностью, но могли ходить по бурному морю, благодаря малой осадке подходить близко к берегу и перевозить значительное количество грузов. Большинство кораблей, комплектовавших военно-морской флот англичан, являлись стотонными когами – шестнадцать футов длиной и двадцать шириной. Они оснащались двумя надстройками и «вороньим гнездом» на мачте. Экипаж стотонного кога состоял из двадцати пяти человек, а в боевой состав входили стрелки из лука и пращники, располагавшиеся на возведенных надстройках. Тактика ведения боя была проста: протаранить корабль противника и при случае потопить или взять на абордаж и выбросить за борт команду, как живых, так и мертвых.

24 мая 1337 года Филипп VI объявил о конфискации Аквитании, сославшись на то, что Эдуард не выполняет свои вассальные обязательства и укрывает Робера Артуа. Эти действия французского короля можно считать началом Столетней войны. В ответ Эдуард послал в Нидерланды небольшое передовое соединение, чтобы оно подготовило лагерь для приема английской армии. В ноябре 1337 года из Сандвича в Нидерланды отправилось восемьдесят пять кораблей, взявших на борт двухтысячный экипаж, полторы тысячи солдат и большую партию шерсти, чтобы от ее продажи выручить деньги, необходимые для проведения экспедиции. Командовал флотом Уолтер Мэнни, адмирал Севера, под началом которого находились все порты от Темзы до располагавшегося у шотландской границы Берика. Уолтеру Мэнни предстояло отличиться в сражениях и сделать карьеру.

Выходец из Эно, Уолтер был младшим сыном небогатого дворянина. Он приехал в Англию пажом в свите королевы Филиппы. Оставаясь в штате Филиппы, прислуживал ей за столом, а затем стал ходить за ее борзыми. В 1331 году его возвели в рыцарское достоинство, а в 1332 году он состоял в рядах армии Балиола, вторгнувшейся в Шотландию, и проявил в боях смекалку и доблесть. Затем Уолтер Мэнни участвовал во всех шотландских кампаниях Эдуарда, успешно продвигаясь по службе. В 1337 году он был уже компетентным военачальником, известным не только своим организационным талантом, но и бесстрашием. Но Мэнни были присущи и недостатки: он был корыстолюбив и жесток, как многие в его время.

Прежде чем идти прямо в Дордрехт, порт на Майне юго-восточнее Роттердама, как он вначале намеревался, Мэнни решил поправить свое материальное положение и атаковал город Слейс, но встретил вооруженный отпор. Тогда он захватил остров Кадзанд (недалеко от Зеебрюгге), где взял в плен несколько местных аристократов, чтобы получить за них выкуп. Затем он разграбил город, а сопротивлявшихся жителей запер в церкви и сжег. Хотя проведенная операция принесла ему кое-какой личный доход, с военной точки зрения она была, по существу, бесполезной. Наконец добравшись до Дордрехта и оставив там привезенное войско, Мэнни вернулся в Англию, чтобы собрать необходимое количество кораблей для транспортировки на континент основной королевской армии.

16 июля 1338 года Эдуард III отплыл из Уолтон-он-Наза (порта на эссекском побережье южнее Харвича). Высадившись в Антверпене, английский король проявил невероятную изворотливость, заручился поддержкой феодальных правителей Нидерландов, после чего проследовал в Кобленц, где в сентябре император Священной Римской империи Людовик Баварский – чьи антифранцузские и антипапские настроения были подкреплены существенной мздой со стороны английского короля, – провозгласил Эдуарда сюзереном всех императорских фьефов западнее Рейна. Даже неуклюжий отказ Эдуарда поцеловать ногу щедрого императора не испортил праздничной церемонии.

Начинать военные действия против французского короля в том году было поздно, и, пообещав своим новым союзникам (феодальным правителям Нидерландов) необходимые средства для закупки продовольствия войскам, Эдуард повелел им сосредоточить эти войска неподалеку от Брюсселя в июле 1339 года. На зиму Эдуард со своим двором остановился в Антверпене, поручив священнослужителям отвечать на упреки папы римского, обвинявшего Эдуарда в сотрудничестве с отлученным от Церкви Людовиком и в помощи Роберу Артуа. Папа также напомнил Эдуарду о том, что его предшественники на троне попадали в неприятное положение, доверяя иностранным советникам, – явный намек на пристрастие отца Эдуарда к фавориту Пьеру Гавестону.

В июле войска союзников не прибыли к месту сбора, и только в сентябре 1339 года Эдуард начал кампанию, так и не дождавшись, к своей досаде, всех обещанных войск. Кампания выдалась изнурительной и дорогостоящей. Эдуард маневрировал в Пикардии вокруг Камбре, Сен-Кантена и Бьеронфосса, но так и не встретился в сражении с неприятелем. Филипп VI был осторожен: победа не приносила ему завоевания Англии, а в случае поражения он мог потерять собственную страну. Чем дольше Эдуард оставался во Франции, не сумев навязать французам решающего сражения, тем больше нарастала опасность, что союзники ретируются. К тому же постепенно заканчивались деньги на содержание армии. Конец кампании Эдуард встретил в сумрачном состоянии духа: он не только не одолел неприятеля, но и задолжал армии. Теперь ему следовало собрать достаточно средств для новой кампании и убедить Фландрию, что соблюдаемый ею нейтралитет не принесет никакой пользы.

23 января 1340 года на базарной площади Гента Эдуард III провозгласил себя королем Англии и Франции. Он руководствовался не только своими наследственными правами по линии матери (подстрекаемый еще и Робером Артуа), но также и тем, что если он объявит себя французским монархом, то фламандцы, не опасаясь, что их обвинят в измене, смогут сражаться против Филиппа, посчитав того узурпатором. Более того, провозгласив себя королем Франции, он более не сможет находиться в феодальной зависимости от Филиппа и платить ему подать за пользование своими же землями.

В развитие этого плана Эдуард включил эмблему французского монарха – королевские лилии – в свой герб, и, таким образом, английские львы (или леопарды) оказались изображенными на одном геральдическом поле с французскими королевскими лилиями. Изменив герб, Эдуард принял девиз «Dieu et Mon Droit» («Бог и мое право»). Филипп, как ни странно, не выразил недовольства тем, что Эдуард включил в свой герб лилии (как внук французского короля он был вправе использовать этот символ), зато возмутился тем, что на геральдическом гербе английские львы – символ затерявшегося в море бедного острова – расположены выше французских лилий, символа власти великой Франции. В Англии не все одобрили акцию Эдуарда. Англичане не любили французов, и парламенту пришлось принять статут, установивший, что ни при каких обстоятельствах – ни в настоящем, ни в будущем – англичане не могут подчиняться французским законам.

Филипп VI не отваживался дать Эдуарду III решающее сражение в Северной Франции и потому ограничивался военными действиями в Гаскони и осадой английских замков в Аженуа. В 1337–1339 годах французы активизировались на море, совершив рейды на английские порты Рай, Фолкстон, Дувр, Харвич и Плимут, а также на остров Уайт. Высадившись в том или ином английском порту, французы грабили город, убивали сопротивлявшихся, сжигали то, что могло гореть, и уходили обратно в море. В 1338 году пострадали от французов и Нормандские острова. Захватив большинство из них, французы удерживали острова до 1340 года. В 1338 году французы также захватили английские корабли, коги «Кристофер» и «Эдуард». В то время как англичане грабили Ле-Трепор и Булонь, ни один их собственный город на восточном и южном побережьях страны не чувствовал себя в безопасности: французы могли ударить в любой момент, подойдя к городу на галерах – гребных судах, гораздо меньше, чем английские коги, зависевших от ветров и приливов-отливов.

Эдуард III испытывал серьезные материальные затруднения. Для оплаты наемников и содержания на континенте английской армии требовались значительные расходы. Эдуард брал кредиты у итальянских банкиров, а также у английских и фламандских купцов. Когда деньги заканчивались, Эдуард прибегал к новым кредитам, но они шли на частичное погашение старых. За шерсть, привезенную в Нидерланды, удалось выручить меньше, чем ожидалось. Дела обстояли настолько плохо, что Эдуард в Брюгге заложил собственную корону, но рассчитаться с кредиторами не сумел. Ему было необходимо быстро склонить чашу весов в свою пользу, для чего следовало достать необходимые деньги в Англии, собрать большую боеспособную армию и разбить наголову французов в генеральном победоносном сражении. 13 февраля 1340 года Эдуард возвратился в Англию, чтобы достать денег; отъезд был унизительным. Ему пришлось оставить в заложниках нескольких знатных аристократов и даже королеву Филиппу, а также пообещать, что вернется с деньгами, а если без них, то сам станет заложником, пока не найдутся деньги.

Во время отсутствия в Англии Эдуарда английский парламент тщательно обсуждал целесообразность расходов, вложенных в проводившуюся кампанию, и рассматривал насущный вопрос, при каких условиях можно ввести в стране дополнительные налоги. В марте 1340 года Эдуард появился в парламенте и использовал все королевское красноречие, чтобы склонить парламентариев на свою сторону. Он объяснил, что если не собрать денег, то его честь будет посрамлена, все свои земли во Франции он утратит, а сам сядет в тюрьму за долги. Далее он заверил парламент, что не собирается ни объединять два государства, ни предпринимать какие-либо акции в Англии в качестве французского короля. Парламент удовлетворил пожелание Эдуарда и ввел налог в размере девятой части от имущества населения. Кроме того, парламентарии обложили налогом священнослужителей. Правда, они решились пойти навстречу английскому королю на определенных условиях, но Эдуард даже не стал эти условия обсуждать, согласившись их неукоснительно выполнять. Удалось Эдуарду договориться и с лондонскими купцами, предоставившими новые займы.

Армия, собранная Эдуардом для усиления группировки, все еще пребывавшей на континенте, состояла из солдат феодалов, наемников и рассчитывавших разбогатеть на войне волонтеров. Численность армий, воевавших в Средневековье, явно преувеличивается хронистами. Все же можно хотя бы примерно определить численность армии Эдуарда, набранной после его возвращения в Англию, исходя из количества кораблей, собранных для ее перевозки на континент. Правда, хронисты приводят разные данные. По Ланеркосту, для перевозки этой армии на континент использовали 147 кораблей; Ле Бейкер приводит другие данные – 260 кораблей. Однако хронисты тех времен не расходятся в данных о количественном составе французского флота (около 200 кораблей) и сходятся на том, что французский флот был больше английского. Тогда, вероятно, флот Эдуарда состоял не более чем из 150 судов. Но часть этого флота (около 50 судов) была необходима для перевозки продовольствия, лошадей и дам – приближенных королевы Филиппы, отправлявшихся за море к своей госпоже. Для перевозки солдат, стало быть, оставалось около 100 кораблей. Стотонный ког мог вместить максимум сто человек (включая двадцать пять членов команды), но в собранном флоте были, наверное, корабли и меньшей грузоподъемности. Тогда, по примерным расчетам, эта армия Эдуарда состояла не более чем из пяти тысяч солдат в соотношении три лучника к двум тяжеловооруженным всадникам.

В июне 1340 года, когда флот Эдуарда был готов выйти в море, англичане узнали, что флот французов направляется к Слейсу, порту при впадении в море Звина и Хонде (северо-восточнее Брюгге). Англичане сочли, что французы намереваются вторгнуться в Англию или воспрепятствовать их кораблям пересечь Английский канал. Тогда Эдуард решил не отправляться в Дюнкерк или Остенде, чтобы высадить армию, а дать бой французскому флоту. Это было рискованное решение, приведшее в изумление английского канцлера, архиепископа Стратфорда, и тот, когда не смог уговорить Эдуарда отказаться от опрометчивой акции, отказался от должности и вернул Эдуарду Большую государственную печать. Эдуард вызвал к себе адмирала Роберта Морли и спросил его мнение. Морли поначалу служил Эдуарду II, затем примкнул к партии, свергнувшей этого английского короля, при Эдуарде III принимал участие в шотландских кампаниях, пока наконец не перешел на флотскую службу. Он с успехом командовал морскими налетами на французское побережье и в феврале 1339 года стал адмиралом Севера. Морли высказался против боя с французским флотом, пояснив, что это сражение связано с большим риском. Его поддержал и опытный фламандский моряк Джон Краббе. В свое время он был наемным пиратом на службе у шотландского короля, затем попал в плен к англичанам, после чего сражался на их стороне, дослужившись до капитана. Эдуард возмутился и холодно сообщил всем троим, что они могут остаться в Англии, а он не преминет сразиться с французами. Эдуард успокоился лишь после того, как Морли и Краббе пошли на попятный, заявив, что не могут возражать королю и готовы выйти с ним в море, чтобы дать бой французскому флоту.

Морское сражение при Слейсе (первая значительная баталия Столетней войны) имело для англичан такое же большое значение, как разгром испанской Непобедимой армады в 1558 году и Трафальгарское сражение 1805 года. Если бы Эдуард проиграл этот бой, то двадцатитысячная французская армия, с которой Филипп VI собирался вторгнуться в Англию, не встретила бы никакого отпора на море, да и на суше ей оказали бы лишь небольшое сопротивление. Но несомненно, что Эдуард, решив дать бой французскому флоту, рисковал так же, как спустя пятьсот с лишним лет адмирал Джеллико, командующий английским британским флотом в Ютландском морском сражении. И тот и другой могли проиграть в одночасье.

Несмотря на то что англичане время от времени совершали морские налеты на французское побережье, французы имели на море весомое преимущество, а если бы Великая морская армия, как гордо Филипп VI называл свой флот, вошла в Английский канал годом раньше, состав французского флота был бы еще более мощным. В то время французы имели большее количество кораблей, чем сейчас, в том числе гораздо больше галер, более маневренных и лучше приспособленных к сражениям на море, чем неповоротливые английские коги. К счастью для англичан, волнения в Генуэзской республике не позволили местным властям предоставить свои галеры (с ними и экипажи) французскому королю, да и сами англичане во время очередного морского рейда сожгли в Булони несколько французских галер, вытащенных на берег. Теперь же в состав французского флота, находившегося у Слейса, входило всего-навсего шесть галер: четыре своих и две генуэзских. Кроме них в состав французского флота входило двадцать две весельные баржи – не такие маневренные, как галеры, но все же более управляемые, семь военных парусных кораблей и сто пятьдесят семь реквизированных торговых судов. Французы при Слейсе располагали девятнадцатитысячной армией (включая экипажи судов), но, правда, только пять сотен лучников и сто пятьдесят тяжеловооруженных конников являлись профессиональными воинами. Остальные боевого опыта не имели.

Зная, что Эдуард собирается идти в Нидерланды, французам следовало блокировать английские порты или встретить английский флот в море и уничтожить его. Французы не сделали ни того ни другого. Французские корабли стояли в эстуарии, простиравшемся до острова Кадзанд, в трех милях от побережья. Адмиралы Бегюше и Кирье, связав корабли цепями, построили их в три защитные линии фронтом к морю. Бегюше, невысокий грузный норманн, ранее успел провести несколько успешных морских налетов на английское побережье. Кирье тоже был опытным моряком, но адмиралы между собой не ладили. Несмотря на свой опыт, они допустили роковую ошибку. Им следовало дать бой англичанам в открытом море – в то время французские моряки были искуснее англичан, и их мастерство обеспечило бы им преимущество, несмотря на нехватку галер. Вместо этого французские адмиралы решили дать бой англичанам у берега, чуть ли не на суше, а на суше англичане драться умели. Еще одним военачальником французского флота был наемник из Генуи, побывавший во многих морских сражениях Пьетро Бернаберо (Бербануар, Бербевер или Бербабере – в зависимости от источника информации). Вот он придерживался правильного суждения. Он заявил, что выбранное французами защитное построение кораблей мешает необходимой маневренности и лучше дать бой англичанам в открытом море, используя преимущество в количестве кораблей.

Английский флот отплыл из устья Оруэлла на рассвете 24 июня 1340 года. Король находился на борту кога «Томас». На следующий день, в 9 часов утра, англичане подошли к фламандскому побережью и увидели вдали флот противника. Эдуард повелел одному из священнослужителей сойти на берег и отправиться за десять миль, в Брюгге, чтобы уговорить фламандцев напасть на французский флот с берега, в то время как англичане нападут на неприятеля с моря. Кроме того, на берег высадились три рыцаря, чтобы разведать количественный состав и точную дислокацию французского флота. Утром 24 июня Эдуард получил необходимые сведения, а также донесение посланного к фламандцам священнослужителя. Жители Брюгге считали, что если англичане нападут на французский флот, значительно превосходящий английский количественным составом, то непременно проиграют сражение. Они посоветовали английскому королю подождать несколько дней, пообещав прислать в качестве подкрепления несколько своих кораблей.

Король не внял советам фламандцев, но решил подождать атаковать неприятеля, пока солнце светит в глаза. Он отвел свой флот в море, чтобы принять боевой порядок. Маневрирование заняло почти весь день. Французы, вероятно, подумали, что англичане решили ретироваться, и стали разъединять свои корабли, чтобы преследовать неприятеля. Возможно, на этом настаивал Бернаберо. Как бы там ни было, многие французские корабли все еще были скреплены цепями между собой, когда Эдуард, дождавшись прилива и попутного ветра, перешел в наступление.

Эдуард построил свои корабли в одну линию фронтом к противнику, причем каждый корабль с солдатами на борту находился между кораблями со стрелками из лука. Лучники располагались на специальных платформах, возведенных на носу и корме, откуда, сблизившись с французскими кораблями, повели залповую стрельбу, посылая во французов град стрел и сметая их с палуб. Французские лучники тоже не оставались без дела, но они уступали в мастерстве англичанам да и стреляли каждый сам по себе. Самые большие французские корабли находились в передней оборонительной линии, и англичане их взяли на абордаж, что было непросто, ибо французские корабли были выше английских; оказавшись на палубе неприятельских кораблей, англичане, пустив в ход мечи, булавы и пики, действовали умело, использовав опыт, полученный в шотландских кампаниях. Англичане захватывали корабль за кораблем, находившейся в передней оборонительной линии неприятеля, и вернули себе ког «Кристофер». Во второй оборонительной линии, которую составляли корабли меньшей грузоподъемности, с менее обученными солдатами на борту, началась паника, и к исходу дня англичане захватили большинство этих судов. Корабли, стоявшие в третьей линии, пытались уплыть. Во время боя французы, не выдержав натиска англичан, прыгали за борт, но тех, кто сумел добраться до берега, встречали фламандцы, подоспевшие к месту сражения. Те, кто не умел плавать (а такие составляли большинство), утонули, как и те, кто плавать умел, но был в тяжелых доспехах. С наступлением темноты некоторым французским судам и генуэзским галерам удалось выйти из боя и скрыться в ночи. В сражении при Слейсе англичане одержали убедительную победу: захватили или пустили ко дну сто девяносто неприятельских кораблей.

Хронисты, современники Эдуарда, приписывают эту ошеломляющую победу милости Бога, однако причины победы были в другом. Французы, несмотря на преимущество в искусстве судовождения и количественном составе флота, не использовали возможность дать бой англичанам в открытом море и поставили свои корабли в эстуарии, да еще лишив их маневренности. А в ближнем бою, напоминавшем битву на суше, англичане были явно сильнее за счет скорострельности лучников и боевой подготовки солдат, получивших богатый опыт в сухопутных сражениях. По данным некоторых источников, французы потеряли в бою при Слейсе от двадцати до тридцати тысяч убитыми, но эти данные представляются крайне завышенными. Конечно, если в сухопутном сражении при неблагоприятном положении дел, грозящем разгромом, можно бежать с поля боя и сохранить себе жизнь, то в бою на море, при той же необходимости, бежать некуда, разве что прыгнуть в море, и все же наиболее вероятно, что французы в бою при Слейсе потеряли не более половины своего войска (около десяти тысяч убитыми, ранеными и попавшими в плен).

Адмирал Кирье пал в бою, а Бегюше попал в плен. Тот, кто взял его в плен, рассчитывал получить выкуп за французского адмирала, но король рассудил иначе. Из памяти англичан еще не изгладились морские налеты французов на английское побережье, сопровождавшиеся убийствами и разбоем, и Эдуард приказал повесить несчастного Бегюше на мачте его же судна. Потери англичан оказались сравнительно небольшими: от четырехсот до шестисот человек убитыми или ранеными. Не избежал ранений и английский король, но Эдуард получил незначительные ранения – в бедро и руку. После боя при Слейсе у французов еще остались возможности совершать морские налеты на английское побережье, но о крупномасштабном вторжении в Англию речи больше быть не могло.

После победы при Слейсе у англичан появилась, казалось бы, неплохая возможность развить успех в Северной Франции: Эдуард решил захватить Турне, а Роберу Артуа, возглавившему фламандское войско, усиленное отрядом английских лучников, повелел взять Сент-Омер. Обе акции провалились: Робер не сумел взять Сент-Омер и присоединился со своим войском к английскому королю, но Эдуард даже с полученным подкреплением не смог захватить Турне – у него не было осадных машин.

Тем временем у английского короля снова стало не хватать денег на содержание армии, и он обратился в парламент за помощью. Англичане поддерживали войну, но были крайне негативно настроены против введения новых налогов. Один из хронистов пишет: «Народная любовь обратилась в ненависть, а молитвы – в проклятия, по той причине, что вызрело недовольство». Кое-какие субсидии Эдуард все-таки получил, но этих средств не хватило ни на осаду неприятельских городов, ни даже на простое пребывание армии на вражеской территории. В сентябре, когда погода ухудшилась, продовольственные деньги подходили к концу, а союзники Эдуарда начали порывать отношения, папа римский предложил английскому королю принять участие в Крестовом походе, который собирался организовать. Эдуард согласился и вернулся в Англию. Столь бесславным оказался конец кампании с многообещающим началом. Только через шесть лет Эдуард одержит не менее блистательную победу, как в сражении при Слейсе, но это случится уже на суше.

Глава третья

От обязанности служить к профессиональному войску

Столетняя война в известном смысле война профессионалов и дилетантов, в ходе которой рос профессионализм английской армии, а за ним, с отставанием, и профессионализм французов. Еще во времена Эдуарда I английская система формирования армии, сочетавшая англосаксонский порядок комплектования и норманнский порядок набора (основанный на устоях феодализма), начала давать сбои. Англосаксонская армия набиралась из полупрофессиональных солдат на службе короля, а также из народного ополчения, и представляла собой временную военную силу, которая использовалась как для участия в локальных конфликтах, так и для защиты страны, как, например, под водительством короля Гарольда в битве при Стэмфорд-Бридже, а затем в битве при Гастингсе. Норманнская система формирования армии исходила из феодального положения, гласившего, что все земли принадлежат королю, а он жалует эти земли своим сторонникам, которые за это обязаны предоставлять ему военную помощь. Эта помощь выражалась в определенном количестве рыцарей и солдат, предоставлявшихся королю землевладельцами и арендаторами на оговоренное время, обычно на сорок дней. Эти арендаторы часть земли нередко передавали в использование своим арендаторам, и те тоже брали на себя военные обязательства.

Каждый рыцарь сам себя обеспечивал необходимой экипировкой: кольчугой (впоследствии замененной цельнометаллическими доспехами), шлемом, копьем, мечом и щитом, а также по меньшей мере одним боевым конем. У каждого рыцаря имелись сопровождающие: паж для чистки снаряжения и прочих услуг, грум для ухода за лошадью и слуга. Войска нередко пополняли оруженосцы и молодые аристократы, стремившиеся получить рыцарское достоинство. Монастыри и епископства тоже имели военные обязательства, обычно, но не всегда, заменявшиеся денежной компенсацией. Количество рыцарей, направлявшихся в армию каждым землевладельцем после норманнского завоевания Англии, неуклонно снижалось, по всей вероятности, потому, что экипировка все более и более дорожала, и в 1217 году сто пятнадцать арендаторов поставили армии всего четыреста семьдесят рыцарей.

Когда Эдуард III взошел на престол, в Англии сословие пэров еще не приняло современную упорядоченную систему деления на дворянские титулы, такие как нынешние барон, виконт, граф, маркиз и герцог. Эдуард III первым ввел титул герцога – для своего старшего сына принца Уэльского. После завоевания Англии норманны переняли у англосаксов титул «эрл» (то же, что «граф», но произошедший от скандинавского jarl), а Вильгельм I учредил титул барона (низшую степень сословия по отношению к эрлу). А вот звание рыцаря в те времена имело не то значение, что сейчас, когда существуют две степени рыцарства: рыцарь-бакалавр (в это достоинство возводит король) и рыцарь-баронет. Рыцарь-бакалавр – титул пожизненный, а рыцарь-баронет – наследственный. Рыцари-бакалавры именуются сэрами, а их жены – леди. Рыцари-баронеты также именуются сэрами, но на письме после фамилии баронета ставятся буквы Bart или Bt (сокращение от английского baronet). Титул рыцаря-баронета относительно низок; его ввел Яков I в 1611 году для пополнения королевской казны.

В Средневековье система дворянских титулов была более гибкой. Чтобы просто считаться рыцарем, достаточно было иметь необходимое снаряжение. Если человек проявлял доблесть, мужество и военное искусство, то со временем, чаще перед сражением, его официально возводили в рыцарское достоинство. А вот титул рыцаря-баннерета (упраздненный в XVII веке) можно было получить только на поле боя, да и то, как правило, лишь в том случае, если в этом сражении участвовал сам король[23]. Рыцарь-баннерет имел право нести прямоугольное знамя (в отличие от рыцарей ниже рангом, которым дозволялось нести треугольное знамя), а также иметь собственные герб и девиз.

Люди, входившие в рыцарское сословие, готовили себя к военной карьере, но прежде всего – к турнирам и рыцарским поединкам, и потому в сражении с неприятелем их было довольно трудно настроить на коллективные действия и обязать неукоснительно следовать тактике ведения боя, выбранной военачальником. Рыцари – посвященные в это достоинство или нет – были, по сегодняшним понятиям, офицерами, а рядовой и сержантский состав (продолжая говорить сегодняшним языком) набирали из людей, годных к военной службе, в округах или графствах. Но эти люди служили в армии лишь определенное время, да и сам набор в армию сопровождался постоянными спорами: кто должен содержать этих людей – местные власти или правительство.

Когда король лично общался со всеми крупными землевладельцами королевства, феодальная система формирования армии работала сносно и королевское войско успешно пресекало династические конфликты и шотландскую интервенцию. Но и тогда королевская армия не могла проводить кампанию, длившуюся больше сорока дней, и комплектовать людьми постоянные гарнизоны, когда в каком-либо месте возникала такая необходимость. Солдаты не могли находиться вне дома, когда приходило время заниматься сельскохозяйственными работами, и это значительно ограничивало размах и продолжительность военной кампании. Но еще в 1171 году, когда против Генриха II выступили его сыновья, выяснилось, что войско, состоявшее из людей, отбывавших воинскую повинность, усилено «рыцарями на жалованье». Учитывая, что английским монархам придется воевать за пределами королевства (в основном во Франции и Шотландии) и вести длительные кампании с отрывом на это время солдат от дома, переход от феодальной системы формирования армии к набору людей, служащих за плату, был, несомненно, прогрессивным явлением. Раз солдаты служат за жалованье, их можно посылать в те места, куда приказывает король, и он, пока платит, может на них полагаться.

В Англии профессиональную армию стал организовывать Эдуард I; он платил всем, кроме высших военачальников. Этим он заложил основу блестящих побед своего внука Эдуарда III, одержанных над французскими армиями, превышавшими английское войско количественным составом, но сформированными согласно полуфеодальной системе набора в армию. Одним из путей набора профессиональных солдат являлась вербовка иностранных наемников, готовых служить тому, кто больше заплатит. В английскую армию нанимались выходцы из неплодородных земель, таких как Бретань, из густонаселенных районов, таких как Фландрия и Брабант, а также из мест, где было трудно найти работу (таких как, к примеру, Генуя). Набор наемников в армию сопровождался сложностями, обусловленными свойственной англичанам антипатией к иностранцам (полностью не изжитой до настоящего времени), и потому в составе английской армии, действовавшей за пределами королевства, было много наемников из Бретани и Фландрии, а в войсках, действовавших на территории Англии, сравнительно мало. Даже валлийских солдат англичане не жаловали, а те после окончания военной кампании спешили в ближайший порт, чтобы уехать домой.

Привлечение наемников в армию привело, по крайней мере у англичан, к пересмотру взглядов на использование солдат различного профессионального назначения. Ранее основной костяк армии составляли конные рыцари, сражавшиеся в доспехах, защитном вооружении. Их кони тоже несли доспехи, прикрывавшие нос, грудь и крестец. Тактика боя была простой: конные рыцари шли в атаку, стараясь рассеять противника, смять всех, кто встретится на пути. В отдельных случаях их поддерживали плохо вооруженные пехотинцы и недостаточно обученное ополчение. Рыцари облачались в кольчугу или цельнометаллические доспехи, а их оружием были копье, меч и щит.

Рыцарь немыслим без боевого коня. Некоторые историки полагают, что эти кони были схожими с современными першеронами или шайрами. Но более вероятно, что кони рыцарей были схожи с нынешними ирландскими гунтерами, низкорослыми коренастыми лошадьми с коротким, но хорошо развитым крупом. Высота таких коней в холке составляла четырнадцать-пятнадцать ладоней[24], хотя в Королевском арсенале в Лидсе можно увидеть снаряжение боевых рыцарских коней, наводящее на мысль, что эти кони были на ладонь выше[25]. Также некоторые историки полагают, что кони рыцарей были физиологически полноценными, да и на гобелене из Байе боевой конь английского рыцаря выглядит именно таковым. Но полноценные кони по сравнению с холощеными излишне норовисты, и потому на средневековых живописных полотнах изображенные на них физиологически полноценные кони могут просто олицетворять силу и мужество настоящего рыцаря.

До сих пор также ведутся споры о роли стремян в конном бою. Некоторые историки полагают, что только после того как это приспособление вошло в обиход, рыцари смогли биться на поле боя, а до этого их уделом была разведка и служба посыльными. По суждению этих историков, только привстав и опершись ногами на стремена, рыцарь мог нанести противнику сильный удар, не вылетев из седла. Вероятно, для тех, кто так рассуждает, верховая езда не является привычным занятием. Стремена, конечно, полезны, чтобы удержать равновесие, когда лошадь неожиданно заупрямится и выкинет фортель, но римские седла, какими пользовались средневековые рыцари, были весьма удобны, и из такого седла затруднительно вылететь, даже не имея стремян. Средневековые седла походили на кресло и служили безопасности всадника, и тот мог вылететь из седла лишь в том случае, если лошадь падала – допустим, убитая или раненная в бою. В этом случае всадник мог сломать себе шею или получить смертельный удар от оказавшегося рядом противника. На средневековых рисунках вооруженные конники изображаются в кожаных длинных, по щиколотку, штанах и с вытянутыми ногами без опоры на стремена. Похоже, полезность стремян проявлялась при посадке на лошадь. Без них при большом весе доспехов сесть в седло было трудно.

Кроме боевого коня рыцарю требовались дорожная лошадь для повседневной езды и вьючная лошадь для перевозки имущества. Затраты на фураж для трех лошадей и на питание для него самого, не говоря уже о стоимости лошадей и оружия, делали вооруженного рыцаря весьма дорогостоящим участником военных кампаний. Но постепенному вытеснению рыцарей с поля боя способствовали не высокие затраты на снаряжение, а развитие воинского искусства и увеличение в армии количества пехотинцев.

Во время валлийских войн англичане начали сомневаться в достоинствах армии, которую составляли главным образом рыцари. Пересеченная местность Уэльса не давала возможности взять верх над противником в открытом бою, а сами англичане несли существенные потери от поднявшихся на холмы пеших лучников, которые, осыпав врага градом стрел, исчезали. В 1302 году во Фландрии близ Камбре понесли большие потери от пехотинцев и французские конные рыцари. Фламандцы на пути движения конницы неприятеля вырыли широкие и глубокие рвы, заполнили их водой и прикрыли ветками. Когда рыцари перешли в наступление, их кони падали во рвы, и всадники тоже оказывались в воде. Пехотинцы пронзали их пиками, превратив бой в побоище.

Вероятно, после сражения с шотландским войском при Бэннокберне англичане пришли к суждению, что хорошо организованная пехота (пусть составленная из «неотесанных мужланов») может взять верх над рыцарской конницей, если даст бой в заранее намеченном месте. 23 июня 1314 года Роберт Брюс, предводитель шотландцев, державших оборону против английской армии, разместил свое войско на краю поля, окаймленного с двух боковых сторон лесом. Его люди (подобно фламандцам в 1302 году) вырыли в поле на пути английской рыцарской конницы широкие и глубокие рвы и прикрыли их вырубленным подлеском и травой. Немногим ранее английский авангард был разбит, пытаясь обойти шотландское войско с фланга и подойти к Стирлингу, чтобы осадить этот город. И вот 24 июня Эдуард II решил отправить в наступление конницу, что привело к огромным потерям. Шотландские пехотинцы при приближении неприятеля не рассеялись, а встретили сумевших переправиться через рвы конных рыцарей выставленными навстречу пиками. Восемью годами позднее сэр Эндрю Харкла силой пехотинцев и лучников остановил войско Ланкастера (предводителя баронской оппозиции королю), пытавшееся близ Боробриджа перейти реку Ур по единственному мосту, а затем лучники Харклы пресекли попытку конницы неприятеля перейти реку вброд.

Новшества в организации боя вводились не сразу и стали результатом военной практики. Многие шотландцы служили наемниками в Европе и переняли опыт фламандцев. Кроме того, правители все более и более проникались суждением, что конные рыцари слишком дорогостоящие участники военных кампаний, и стали всерьез задумываться о более дешевой альтернативе. Но почти не вызывает сомнения, что англичан привели к этой мысли неудачный исход боя при Бэннокберне и, напротив, удачные действия на территории Англии при пресечении войсками локальных конфликтов, когда в боях с неприятелем использовались различные сочетания конников, пехотинцев и лучников.

Полученный англичанами опыт в сражениях при Бэннокберне, а затем и при Боробридже пошел на пользу, и они воспользовались приобретенными знаниями в битве при Даплин-Муре и при Халидон-Хиллс. При Даплин-Муре (в шести милях юго-западнее Перта) 11 августа 1322 года полуторатысячная армия «лишенных наследства», которой командовал Эдуард Балиол, прислушиваясь к советникам, пополнявшим его войско с молчаливого согласия короля, разбила трехтысячную армию Роберта Брюса, которой командовал эрл Дональд Мар. «Лишенные наследства» потеряли в сражении всего двух рыцарей и тридцать три тяжеловооруженных всадника. Потери шотландцев доподлинно неизвестны, но они, должно быть, составили несколько сотен солдат. 19 июля 1333 года при Халидон-Хиллс (в двух милях северо-западнее Берик-апон-Твид) четырехтысячная английская армия под командованием Эдуарда III разгромила пятитысячную шотландскую армию, которую возглавлял Арчибальд Дуглас. И на этот раз потери англичан были намного ниже потерь противника и исчислялись рыцарем, оруженосцем и десятью пехотинцами. Шотландцы в этом бою, по некоторым данным, потеряли около тысячи человек, включая пять эрлов и самого Дугласа. После разгрома шотландцев при Халидон-Хиллс они больше не смогли собрать армию, чтобы воевать с англичанами, и королевство Роберта Брюса стало клониться к неминуемому закату.

Битвы при Даплин-Муре и Халидон-Хиллс имели немало общего, что позволило англичанам при численности армий меньшей, чем у противника, одержать блистательные победы. Опыт, приобретенный в этих сражениях, англичане сполна использовали в Столетней войне. В обоих сражениях основной костяк английского войска составляли стрелки из лука, при этом военачальники обеспечили прикрытие флангов и умелыми действиями сузили фронт противника. В битве при Даплин-Муре отряд «лишенных наследства» занял оборонительную позицию на самом краю долины, примыкавшей к отвесным холмам, а при Халидон-Хиллс правый фланг Эдуарда прикрывал берег моря, а левый – речка, окаймленная болотистой местностью. В обоих случаях англичане сражались с шотландцами в пешем строю, поместив стрелков из лука на флангах, и в обоих случаях английские лучники обрушивали град стрел на фланги противника, заставляя тех подаваться к центру и тем самым сужать свой фронт. К тому времени, когда в битве при Даплин-Муре шотландцы достигли первой английской пехотной линии, они потеряли боеспособность, и им пришлось повернуть назад и бежать. Тогда англичане ввели в бой свою конницу, которая стала преследовать неприятеля, чтобы добить.

Оборонительная позиция на заранее выбранной для сражения местности, использование стрелков из лука на флангах (не позволявших противнику обойти английскую армию и нарушавших строй неприятеля), а также построение пехотинцев по фронту с глубиной в несколько линий обеспечили англичанам надежную тактику, применявшуюся в Столетней войне. Лишь когда англичане растянули общий фронт, а французы извлекли уроки из своих поражений, военное преимущество англичан стало сходить на нет.

Англичане своим победам, одержанным над противником в четырнадцатом столетии, во многом обязаны оружейному новшеству – лонгбоу, длинному луку. Обычные луки и стрелы применялись еще в стародавние времена. Известны наскальные рисунки времен палеолита и неолита, изображающие людей, вооруженных этим оружием. Обычными луками вооружались солдаты вспомогательных войск римской армии, и такое оружие использовалось обеими сторонами в битве при Гастингсе. Когда обычные луки уступили свое место лонгбоу, доподлинно неизвестно, но замена эта происходила не сразу. Вполне вероятно, что первыми использовали длинные луки валлийцы во второй половине двенадцатого столетия. Но достоверных свидетельств этому нет. Англичане охотно вооружались лонгбоу, недорогим и эффективным оружием, что может служить примером нынешнему правительству, которое тратит огромные деньги на оборону. Хотя лонгбоу обладали значительной разрушительной силой, противники англичан не торопились перенимать это оружие, наносившее немалый урон. Согласно закону об оружии 1285 года, лонгбоу следовало хранить в надежном месте у себя дома, тренироваться в стрельбе из лука на стрельбище, чему непременно учили с детства (как в Шотландии игре на волынке), постепенно увеличивая длину оружия. Стрельба из лука развивала мускулатуру, особенно мышцы плеч и спины.

Лонгбоу изготовляли из тиса, как местного, так и импортного (ирландского, испанского, итальянского). Длина лонгбоу, как считают некоторые историки, составляла шесть футов, превышая средний рост человека. Но более вероятно, что длина этого оружия англичан не превышала пяти футов и двух-трех дюймов. Поначалу луки и стрелы изготовляли одни и те же ремесленники, но потом они разделились: одни стали мастерить только луки, другие – стрелы. Сила натяжения тетивы приближалась к ста фунтам, длина стрелы составляла «суконный ярд», а эффективная дальнобойность лонгбоу доходила до трехсот ярдов. Ведутся споры, чему равнялся «суконный ярд», мера длины фламандских ткачей, многие из которых переехали в Англию во времена Эдуарда III. По разным оценкам, «суконный ярд» равнялся от 27,25 дюйма до 37 дюймов, хотя, по некоторым источникам, одному английскому эллу. Элл равен 45 дюймам, и вряд ли стрела лонгбоу могла быть столь длинной. Но какой бы длины ни была стрела, для ее изготовления требовалось немало труда вместе с высокой техникой. Мастеровому следовало обзавестись подходящим материалом для древка (на это обычно шел ясень), вырезать древко необходимой длины и формы и прикрепить к нему наконечник и оперение, стабилизирующее полет. На оперение шло три гусиных пера. Но у гуся всего лишь шесть перьев, пригодных для стрел (по три на каждом крыле), и хотя эти перья, гусем утраченные, каждый год у него, естественно, обновлялись, для сотни тысяч стрел, использовавшихся во время войны, в Англии в те времена должно было быть большое число гусей.

Наконечники стрел были двух типов: с зубцами (для поражения не защищенного доспехами человека) и без зубцов, но более узкие и острые (чтобы могли пробивать доспехи). По некоторым источникам, стрела пробивала дюймовую дубовую доску с расстояния в 100 ярдов, но тогда, чтобы пробить цельнометаллические доспехи, ее следовало пустить с меньшего расстояния и придать отлогую траекторию. Обычно лучники располагались рядом друг с другом и стреляли залпом под углом 45°, чтобы стрела поражала цель сверху. Но в бою, если стрелы всего лишь ранили облаченных в доспехи всадников, их кони лишались должного управления и сеяли панику. Скорострельность бывалого лучника доходила до десяти стрел в минуту. В 1415 году в битве при Азенкуре 5000 лучников Генриха V, сражавшихся с французами, могли каждые полминуты выпускать 25000 стрел и их безостановочным градом деморализовать неприятеля.

Другим оружейным новшеством в четырнадцатом столетии стал арбалет, стальной лук, стянутый тетивой и прикрепленный перпендикулярно к деревянному ложу. Он стрелял стальными или железными болтами и обладал огромной пробивной силой и большей точностью, чем лонгбоу; в связи с постоянной сложной перезарядкой, на что уходило время, арбалет выпускал в минуту лишь две стрелы, зато научиться пользоваться этим оружием было намного легче. Англичане применяли это оружие для защиты замков и крепостей. В полевых условиях, во время сражения, арбалетчики могли установить большой щит на опорах (как у мольберта) и за ним, не опасаясь стрельбы противника, перезаряжать арбалеты. К помощи арбалетчиков прибегали французы, но в их армиях арбалетчики преимущественно пополнялись наемниками, своих было мало. А что касается стрелков из длинного лука, то во французских войсках их было не много: французы считали, что готовить таких стрелков неразумно.

В Англии луки и стрелы выпускались в большом количестве. В 1341 году, когда Эдуард III вернулся из Франции и решил набрать новую армию для продолжения военных действий на континенте, правительство закупило и сложило на хранение в Тауэр 7700 луков и 12 800 пучков стрел. Пучок состоял из 24 стрел, таким образом, общее закупленное количество равнялось 307200 единицам, для оперения которых 153600 гусей лишились шести перьев каждый. Но и этого огромного числа стрел хватало лишь для трехминутной стрельбы 10000 лучников, которых Эдуард собирался взять с собой на войну. Число закупленных стрел постоянно росло, и в 1421 году на хранение в Тауэр поместили 425000 стрел (на сей раз понесли урон 212500 гусей).

Производство лонгбоу в Англии велось планово. Шерифы получали специальную разнарядку на изготовление в своем округе определенного количества луков, тетив и стрел. Шерифы делали заказы местным ремесленникам, получали изготовленную продукцию, паковали ее и посылали на хранение в Тауэр. Луки могли быть «белыми» (без защиты поверхности) или пропитанными маслом (но не окрашенными, ибо при сгибании лука, когда ему придавали нужную кривизну, краска на сгибе могла осыпаться). Согласно счетам камергера Честера, города в графстве Чешир, стоимость лука составляла шиллинг шесть пенсов (0,075 фунта), а пучка стрел – шиллинг четыре пенса (0,064 фунта). В наши дни длинный лук современного производства стоит 300 фунтов, а пучок стрел – 130 фунтов. В 1346 году, когда Эдуард вновь отправился во Францию воевать, в его армии находились как конные, так и пешие лучники, что снижало скорость передвижения, и во все последующие времена большинство лучников передвигались на лошадях, а вот бой они вели, как всегда, в пешем строю. Стрелки из лука носили железный или стальной шлем и короткую стеганую куртку без рукавов. Лучники являлись весьма выгодными солдатами: луки и стрелы стоили дешево, их изготовление, поощрявшееся законами, обеспечивало работой многих людей, и, конечно, самое главное – армия, имевшая в своем составе стрелков из лука, могла одолеть противника, превосходившего ее численностью.

В четырнадцатом столетии в Англии тяжеловооруженные конники уступили место солдатам с более легким вооружением, но это по-прежнему в основном были люди благородных кровей: от рыцарей и тех, кто надеялся получить это звание, до оруженосцев и мелкопоместных дворян, обычно в соотношении один рыцарь к четырем прочим. Как конные лучники, они передвигались верхом, а сражались в пешем строю, что привело к частичной смене вооружения. Эти солдаты обычно облачались в кольчугу (в отличие от французов, предпочитавших цельнометаллические доспехи) и имели на вооружении щиты меньших размеров, чем прежние (впоследствии от щитов вообще отказались). Хотя они экипировались мечом (боевым топором, булавой, кинжалами), их главным оружием была алебарда.

В хрониках не рассказывается о том, как эти солдаты вели сражение, но, вероятно, они выстраивались в два-четыре ряда в зависимости от ширины фронта и располагались близко друг к другу, но не настолько, чтобы мешать соседям сражаться (по всей видимости, их разделяло примерно два с половиной фута). В английскую армию также входил отряд копьеносцев, в основном выходцев из Уэльса. На поле боя они выстраивались в большой развернутый строй, выставив вперед копья. Натыкаясь на них, вражеские солдаты получали ранения, и их добивали, как рассказывают хронисты, ножами (на самом деле в ход пускали укороченные мечи). Кроме копьеносцев в пехоту входили застрельщики и разведчики (в основном выходцы из Уэльса, Корнуолла, Ирландии и в небольшом количестве из Шотландии), вооруженные кинжалами и короткими копьями. На поле боя они добивали вражеских раненых.

В середине четырнадцатого столетия тяжеловооруженных конников в английской армии почти не осталось, но кавалерия, как и прежде, была нужна, и ее стали формировать легковооруженные конники – хобилары, называвшиеся в именных списках armatti. У них были низкорослые лошади – гунтеры. Но хобиларов теперь использовали не в боях с неприятелем, а для патрулирования, связи, разведки и нахождения мест, где можно пополнить продовольственные запасы. Бóльшая часть английского войска передвигалась на лошадях и поэтому не обходилась без грумов и кузнецов. Армию сопровождал обоз с фуражом, привезенным из Англии или закупленным или даже конфискованным на местах. Кроме того, в английскую армию входили подрывники, необходимые при осаде неприятельских крепостей, каменщики и плотники для строительства переправ и защитных сооружений, мастера по изготовлению и ремонту луков и стрел и даже военный оркестр. На вооружении армии могло быть также несколько пушек, но в хрониках об этом прямо не говорится.

Английская армия во времена Эдуарда III состояла из трех видов солдат: входивших в свиту короля и свиты баронов; служивших по контракту наемников, набранных королем и правительством, а также людей, набранных в армию уполномоченными вербовочными комиссиями. Свиты составлялись из войск землевладельцев и людей, набранных по контрактам (как и наемники короля и правительства). Войска землевладельцев состояли из арендаторов, имевших перед своими сеньорами феодальные обязательства. Солдаты свит, служившие по контракту (иногда называемые отголоском феодализма), нанимались людьми рангом от баннерета и выше и были обязаны служить определенное время, но чаще пожизненно.

Контракт определял жалованье солдата, обязанности и место, где он будет служить (в Англии или за рубежом). В контракте также, как правило, оговаривалось, что определенная доля военной добычи, захваченная солдатами, передается его нанимателю. Служить следовало только своему господину, и никакому другому без договора сторон. Контракт скреплялся печатью, и каждая сторона получала по экземпляру. Войти в чью-либо свиту, но служить в ней по контракту могли только рыцари или оруженосцы, обязанные носить единую форму, определенную нанимателем. Численный состав свит был различным. Так, свита графа Нортгемптона, набранная в 1341 году, состояла из 7 баннеретов, 74 рыцарей, 199 конников, 200 копьеносцев и хобиларов и 100 лучников. Свита графа Дерби, набранная в 1342 году, состояла из 5 баннеретов, 50 рыцарей, 144 оруженосцев и 200 конных лучников (часть которых выполняла свои феодальные обязательства, а другая служила по контракту). Свита мелкопоместных дворян была значительно меньше. Так, свита Джона Бошама состояла из 5 оруженосцев, 6 конников и 4 конных стрелков из лука.

Рыцари имели феодальные обязательства, и правительству было важно, чтобы рыцарей в стране было много, так что оно изыскивало разные способы, чтобы убедить имущих людей получить рыцарское достоинство. Да и для рыцарей, отправлявшихся на войну в составе чьей-либо свиты или по собственному желанию, это звание было выгодно, ибо они получали большее жалованье, чем нетитулованные солдаты, а если брали в плен богатого человека, то сами получали за него выкуп. Правда, стоимость оружия, снаряжения, лошадей и содержание слуг некоторых отпугивали, но тех, кто отказывался служить, штрафовали. При сильных монархах – Эдуарде I, Эдуарде III, Генрихе V – отказывавшихся служить было мало. При слабых и непопулярных монархах – Эдуарде II, Ричарде II, Генрихе VI – рыцари часто уклонялись от службы в армии.

Наемники, набранные королем и правительством, служили в армии так же, как и наемники в чьей-либо свите, но не имели никаких обязательств перед определенным бароном. Контракты заключались не только с солдатами, но и с людьми, обязывавшимися набрать за определенное время в установленной местности оговоренное число солдат нужной специализации. Условия службы этих солдат определялись заранее. Количество набранных таким образом рекрутов тоже было различным. Так, в 1341 году капитан Эдуард Монтегю обязался набрать в Бретани 6 рыцарей, 12 вооруженных конников, 12 копьеносцев и 12 стрелков из лука за 76 фунтов[26]. А вот сэру Хью Калвли удалось в той же Бретани рекрутировать тысячу человек.

В начале Столетней войны солдаты набирались в английскую армию вербовочными комиссиями, основой деятельности которых являлась воинская повинность гражданского населения. Такой набор в армию мало отличался от саксонских времен. Поначалу число солдат, набранных вербовочными комиссиями, превышало число наемников, но постепенно количество профессиональных солдат все более и более возрастало. За исключением жителей прибрежных районов все мужчины от шестнадцати до шестидесяти лет подлежали призыву в армию. Вербовочные комиссии состояли из королевских сержантов (людей примерно того же звания, что старший сержантский состав в наши дни), рыцарей на службе у короля и должностных лиц на местах. Использовать местные власти для призыва солдат в английскую армию, казалось, было проще всего, если бы не мздоимство. Вербовщики на местах за взятку освобождали от службы в армии не желающих в ней служить и часто рекрутировали людей, негодных к военной службе. Королевские сержанты и рыцари короля были не так продажны, к тому же сами имели военный опыт и потому набирали в армию подходящих людей.

Однако нередко люди, наиболее годные к армии, уже были призваны в свиты местных аристократов или становились наемниками. Кроме того, далеко не у всех было оружие, и согласно решению властей на местах те, кто не подлежал призыву на военную службу, должны были платить за оружие тех, кто шел в армию. Обеспечению набора в войска служили побудительные мотивы. Людей уверяли, что во время войны им будет выделяться определенная доля военной добычи общей стоимостью до ста фунтов, что равнялось двадцатилетнему заработку пешего лучника. Кроме того, объявлялось помилование находившимся вне закона. По существовавшим порядкам, если человек, подозревавшийся в преступлении, упорно игнорировал вызов в суд, его объявляли находящимся вне закона и могли даже убить, не опасаясь последствий. Правда, если человек, совершив преступление в одном графстве, перебирался в другое, то там в содеянном обвинить его не могли, но преступление все же с рук не сходило: его имущество конфисковывали в пользу короны. Помиловать взамен на службу в английской армии мог только король, но в силу помилование обычно вступало лишь после окончания срока военной службы и при условии положительной аттестации командиром. В 1339–1340 годах были помилованы 850 человек, треть которых совершили убийство. По всей вероятности, помилованные преступники составляли десятую часть английского войска.

Солдат, призванных на военную службу вербовочными комиссиями, объединяли в винтенарии (двадцатки)[27]. Этим подразделением командовал винтенар (младший офицер). Пять винтенарий составляли сентенарию (сотню), которой командовал сентенар (сотник). Ему полагалась лошадь, даже в том случае, если его подчиненные были пешими. Как новобранцы проходили военную подготовку, известно мало, но, должно быть, имелся специальный – возможно, недельный – курс обучения, включавший стрельбу из лука. Хотя в те времена солдат не заставляли ходить строем, да еще в ногу, от них, вероятно, требовалось не отставать друг от друга, чтобы они быстро могли принять боевой порядок, когда возникала необходимость.