Философия психологии. Новая методология

Анализируя взгляды русской религиозной философии, обратимся к высказыванию о познании Владимира Соловьева: «Процесс нашего действительного познания какого-нибудь существующего предмета заключает в своей целостности следующие три фазиса, соответствующие трем основным определениям в самом предмете. Во-первых, мы утверждаем с непосредственной уверенностью, что есть некоторый самостоятельный предмет, что есть нечто, кроме субъективных состояний нашего сознания. […] Во-вторых, мы умственно созерцаем или воображаем в себе идею предмета, единую и неизменную, отвечающую на вопрос, что есть этот предмет. Этому нашему воображению, или умственному созерцанию, соответствует в самом предмете второе его основное определение, по которому он есть некоторая сущность, или идея. […] В-третьих, присущий уму нашему образ предмета мы воплощаем в данных нашего опыта, в наших ощущениях, сообразно с относительным качеством, сообщая ему таким образом феноменальное бытие или обнаруживая его актуально в природной сфере». И ниже он уточняет «третье»: «Как творческое воплощение или реализация этой идеи в актуальных ощущениях или эмпирических данных нашего природного чувственного сознания».[27] То, какое место уделяется всему многообразию психологического опыта, здесь очевидно.

Символизм нет и нужды представлять адептом значимости психологического опыта в процессе познания. Вот выдержка из работы Андрея Белого: «Символ пробуждает музыку души. Когда мир придет в нашу душу, всегда она звучит. Когда душа станет миром, она будет вне мира. […] Искусство есть гениальное познание. Гениальное познание расширяет его формы. В символизме как методе соединяются вечное с его пространственными и временными проявлениями, встречаемся с познанием Платоновских идей. […] Развитие философского познания доказательством от противного ставит его в зависимость от познания откровением, познания символического».[28]

Вот несколько цитат из указанных направлений. На третьем этапе своего развития философия отказалась от себя прежней, от своей величественной роли науки наук, но определилась со своей целью – это человек и его развитие, преображение.

Наука

Время в истории – понятие почти абсолютное, для исторической науки оно определено уже в меньшей степени, а вот для истории науки оно – сущая абстракция. Научные идеи, подобно летучему голландцу, появляются то здесь, то там, то словно откровения, пришедшие во сне, то как банальная очевидность незамеченного до сих пор факта. Как периодизировать развитие науки – по откровениям гениев или по тем периодам развития всего человечества, когда все оказывалось «готово» к тому, чтобы принять принципиально новое научное знание, когда человечество стало мыслить в новом научном пространстве, когда одинаковые открытия в той или иной области производились одновременно и независимо? Об этом судить сложно. Три поколения терзались сомнениями, прежде чем мы наконец поверили Ньютону. Должно было вырасти новое поколение людей, чтобы, на наш взгляд, очень несложные идеи Ньютона о скорости падения предметов на землю «привились». Принцип относительности Эйнштейна до сих пор понимается на уровне исключительно «кухонных» примеров, а что говорить о наших современниках?[29]

Вопрос не праздный: что является критерием развития науки? Является ли таким критерием прозрение гения или же это все-таки некая «фаза колебания» самой науки как составной части практики жизни, единая позиция научного мира, мнение научной общественности, тот момент, когда, обретая новое знание, наука организуется вокруг этой научной мысли со всеми своими научными школами, отраслями промышленного сектора и так далее?

Очевидно, что время здесь – в периодизации – отказывается с нами сотрудничать. Но при необходимости, в конце концов, можно говорить о двух и более временных моментах, которые то ли завершают, то ли начинают очередной период, этап или уровень развития научного познания; главное, наверное, это все-таки собственно событие научной мысли как таковой.

Но и сама по себе история играет с нами злую шутку. Мы-то полагаем, что она сохранила для нас главное, но не тут-то было… Ретроспективно анализируя историю, мы судим о ней только «по вешкам», по тем фактам, которые случайно остались в каких-то документах[30] либо имели серьезное историческое или, правильнее было бы сказать, – эволюционное значение. Исходя из этого тем более сложно судить об исторической периодизации, например, такого вопроса, как уровни или этапы научного познания.

Впрочем, об обобщенных этапах можно говорить без особого затруднения: Пифагор, Демокрит и Архимед, затем Коперник, Галилей и Ньютон, далее Резерфорд, Эйнштейн и Бор с Гейзенбергом.

Первый исторический этап становления научного познания можно назвать «преднаучным», особенно памятуя нашу начальную оговорку. На этом уровне научного познания человек не выделял себя из мира вещей и не находил между вещами «принципиальных» различий. Единство мира вещей (не исключая и самого человека) этого периода настолько естественно, что и человек здесь не разделен. Человек этой эпохи еще не знает «человека-внутреннего» и «человека-внешнего», интериоризации еще нет и быть не может. Мир совершенной целостности. Этот этап, хотя мы и назвали его «преднаучным», осуществляет замечательное по своей чистоте системное познание.

Да, конкретный человек и тогда познавал частности, но – в целостной системе сущего, которая для него представляла замечательное единство. Конечно, его концепция сущего была «неправильной», если рассматривать ее с нынешних позиций и знаний. Хотя необходимо отметить, что говорить на этом уровне научного познания о какой-либо «концепции» было бы неправильно, ее в такой ситуации целостности попросту не могло быть, поскольку иметь какую-либо концепцию – значит каким-то образом что-то от чего-то «отделять», что в эту пору было принципиально невозможно по причине неделимости существовавшей тогда мировоззренческой целостности.

Ярчайшим примером этого периода является система Пифагора, в которую непротиворечиво укладывались и серьезное математическое знание, и мифологичное мировоззрение. Для Пифагора квадрат гипотенузы и переселение душ были связанными вещами. Причем в первом – в квадрате гипотенузы, – наверное, было даже больше магии. Поразительное по целостности, непротиворечивости, единству мифа (религии), философской мысли и, наконец, собственно науки явление дошло до нас в рассуждениях древних о стихиях огня, воды, воздуха и земли. Пойми мы, чем для древнего являлась «земля» или «вода», мы бы нашли путь к мифу и к открытой системе его мировоззрения, которое позволяло ему делать потрясающие открытия – арифметика, геометрия, физика, астрономия.

Глубину прозрений античных ученых сложно даже представить. Сейчас все это для нас слишком естественно. Что там «Начала Евклида»? Ну, теория чисел, геометрические фигуры, объем и площадь. Обычное и привычное дело. Но античный человек увидел идеальные формы, идеальные прямые линии, идеальные числа, объемы и площади! Да, все это вечность лежало на поверхности, было «естественным» и до Евклида. Но он, подобно Платону, увидевшему эйдосы в сознании человека, смог различить «идеальный мир» в материальном, «объектном» бытии. Он ничего «не придумал» – все его рассуждения естественным образом вытекли из бытия, осуществляя некую синхронную «вибрацию», которую он и подметил. Эти совместные «вибрации» яблока, капли, морского камня, человеческого черепа и съежившегося животного открыли ему идеальный шар. То же самое с числами – яблок, капель, морских камней. Не было необходимости что-либо собственно «придумывать», достаточно было лишь увидеть, увидеть «идею»! Вот почему следует говорить не об «идеализме» Платона и «материализме» Евклида, а о философии мифа, к которой идеальное и материальное не имеет ровным счетом никакого отношения – надуманные, бессмысленные понятия.

И именно поэтому крах античности, крах культуры мифа влечет за собой незамедлительную смерть философии и науки. На первом этапе развития целостного мировоззрения человечества все эти элементы интимно взаимосвязаны, взаимозависимы друг от друга. И смерть мифа, приход на его место полуязыческого христианства знаменуют наступление темного периода – полуторатысячелетнего отсутствия философии и науки.

Переход из первого этапа развития науки во второй был достаточно сложным. И, несмотря на гигантскую дистанцию между первым и вторым периодами, начало второму было положено еще в самой античности. Это тот самый знаменательный переход от философии Сократа, философии живого диалога, звучащего на афинских улицах, философии живого общения, к философии Платона – где этот внешний двухсубъектный диалог стал внутренним общением с самим собой. «Диалоги» Платона – это ведь уже не диалог, здесь сохранена лишь форма диалога, сама же дискуссия происходит внутри автора. Он здесь и вопрошающий, и отвечающий, и оппонент. Этот переходный период, когда диалог был «интериоризирован», стал «внутренней речью», и есть переход от состояния открытости мышления человека, его спонтанности к замкнутости, внутренней работе.

Именно идея о новом, предметном содержании души, возникшая в это время, предуготовила базу для любого «деления вообще». Она подготовила почву для того, чтобы идея противоположности стала принципом, создала систему, где «я» стало центром, относительно которого все они – эти противоположности – отстроились. Если мы будем обсуждать точные временные границы его завершения, то усмотрим длинный тяжелый и кризисный переход, выросший в гордые закрытые независимые научные системы Коперника, Галилея, Ньютона, Дарвина.

В чем особенность, принципиальная новизна такого типа научных воззрений? Заметив, выделив свою внутреннюю речь, человек фактически увидел новый мир, свой собственный, равноценный внешнему с аналогичным диалоговым содержанием. В результате совершенно спонтанно, но и неизбежно произошло вычленение человека из мира вещей. И возникла ситуация, имеющая столь популярное название «субъективно-объективной» двойственности. Стало возможным смотреть на мир не каким-то «недостойным» «субъективным» взглядом, а «объективно». Вот и возможность для появления мира закономерностей… Такое положение дел не могло не затронуть самомнение человека (отчасти в хорошем смысле этого слова), его представление о себе, о своем величии. Само понятие «царя природы» имеет корни именно в этом, эпохальном перевороте в развитии научного знания.

Вершиной этой своеобразной мании величия стал XVIII век. Вера в «механизм» (под которой, разумеется, лежит истовая и безрассудная вера в закономерность) обусловила появление Рене Декарта, философские модели которого основаны как раз на этой дуальности, на этом противопоставлении «я» и всего остального. Как говорит по этому поводу замечательный исследователь немецкой классической философии В. Хесле, «в „Я“ Декарт нашел тот абсолютный фундамент, который был нужен ему для обоснования метафизики как науки. Особое значение „Я“, – продолжает В. Хесле, – состоит в том, что только в „Я“ нельзя усомниться, потому что оно – сомневающаяся инстанция: ото всего можно абстрагироваться, только не от того, что является условием возможности абстрагирования».[31]

Декарт подготовил основание не только для метафизики, но и для науки, поскольку таким образом создалась настоящая система отсчета (на что мы уже указывали выше, говоря о переходе от Сократа к Платону), собственно «научная система», дожившая до наших дней, правда заметно эволюционировав, воплотившись в релятивистской физике (копенгагенской интерпретации в особенности) – в виде разделения физического мира на наблюдаемую и наблюдающую системы, где первая описывается в терминах вероятностей, а вторая – в терминах классической физики. Так по-новому проявляет себя теперь точка обзора.

И именно Декарт подготовил триумф гегелевской философии и, что самое главное в данном контексте, – постулировал абсолютность системного подхода, построенного на ограниченном числе закономерностей, определив, что человек – это тот, кто может получить объективную истину научным методом. Окончательно и бесповоротно противопоставив человека миру, Декарт дал науке генеральный вектор развития на долгие столетия вперед. С этого момента вся наука будет стоять на этих противопоставлениях, на этих дуальностях, множа одну за другой закрытые системы знания.

Тем самым выиграли все, начиная с самого Декарта, который стал, таким образом, истинным классиком «рефлексологии», изложив свое видение двигательных актов, исходя из все той же дуальности – на этот раз души и тела; выиграла и сама наука, которая лишний раз утвердила за собой право на истину. Разумеется, все эти системы строились на допущениях, которые, правда, не могли быть осознаны в качестве таковых. А позже никто не обращался к критике оснований этих философских суперсистем, активно оперируя вместе с тем их результатами.

Лишь ради показательного примера небольшая цитата из книги Рене Декарта «Размышления о первоначальной философии»: «Я замечаю в себе некую способность суждения, которую я наверняка получил от Бога, также и все прочие вещи. А поскольку обманывать меня Он не желает, способность суждения дана мне таковой, что если я буду правильно пользоваться ею, то никогда не смогу ошибаться».[32] Этот фрагмент можно и не комментировать. Эти допущения, кажущиеся забавными и не стоящими внимания, на самом деле – страшная штука. С этого момента они преследуют философию системного мышления, и философы, даже зная о «слабости» подобных аргументов, подчас идут на них бессознательно. И причины вполне понятны – надо скрыть пробелы закрытой системы, создать иллюзию ее «целостности». Вот и появляется Бог, который «не желает» нас обманывать.

Коперник, Галилей, Ньютон, Ломоносов и многие другие имена ассоциируются в нашем сознании с этим триумфом закономерности, организующей науку. Все четко – однозначность научного знания, законы, которые возлежат на фундаменте абсолюта времени и пространства, и человек как венец природы, как ее покоритель и властелин. Сплошные кони Клодта на Аничковом мосту. Рост экономики, буржуазное государство, профессиональное образование и так далее и тому подобное – все это постепенно меняет представление человека о самом себе. Человечество переходит от «идеального религиозного мышления» к «механистическому». Деятельность и ценности эпохи предложили философии отправиться на покой. Она, как рассудило общество, уже выполнила свою «высокую миссию» – дала начало всем наукам, какой в ней еще мог быть толк? И ее спровадили на заслуженный отдых, отдав дань уважения многотомным «Памятником философской мысли».

Но все оказалось не так просто. Наука всегда подчеркивала разрывающую систему дихотомию религии – «я» и «Бог», и это дало результат. Акцентируясь на полюсах «идеализма» и «материализма», наука разрушила философию, но ей не довелось единолично водрузиться на трон целостного мировоззрения эпохи – победный кубок был отравлен, и, подобно прочим претендентам на высокий пост, она дала трещину на дихотомии – теории и практики.

Нет большего антагонизма в научном мире, чем между теоретиками и практиками, они сами могут объяснять это как угодно, суть же всегда одна и та же – кто-то хочет стать первым и главным. Для всех очевидно, что теория должна выходить из практики, однако же она должна и руководить ею. Но что-то не получается, да и в самом происхождении теории масса сложностей. Так, например, никого теперь не смущает, что ученые большей частью не занимаются действительным поиском истины, а доказывают и объясняют научной общественности то, что они открыли вне опыта, опосредованно ему.

Сделаем небольшое промежуточное резюме. Сначала философия предшествует науке, опыт осмысливается и применяется для удовлетворения практических нужд. Рождение идеальных систем предшествует их практическому использованию. Но обращение человека к практическим задачам повседневности сильно продвинуло собственно научное познание, философия же, двигаясь вдогонку за наукой и второпях систематизируя практическое знание, становится спекулятивной. Подсознательный бунт человека против прагматизма, а может быть, и определенные успехи в деле покорения природы выразились в конечном итоге в противопоставлении материального и идеального в мировоззрении, что позволило философии пристроиться к науке. Философия потеряла свой руководящий статус и сошла со сцены.

Но и наука не оправдывает возложенных на нее ожиданий, поскольку она не дала человечеству той целостности картины мира, которая удовлетворяла бы опыту жизни во всей его полноте и многообразии. Более того, дифференциация наук еще больше спутала карты. В отсутствие определенной точки обзора неизбежно порождается некая двойственность, выразившаяся в науке в замалчиваемом, но наличествующем противопоставлении теории и практики, наблюдателя и наблюдаемого. Такая двойственность, вообще – идея противопоставления противоречат целостности. Но именно эти идеи и принципы лежат в основе закрытых систем, не пускающих в себя новый опыт, точнее – тот опыт, на который они изначально не были рассчитаны.

К XX веку атмосфера в научном мире накаляется до предела. Ряд исследований эмпирического характера (это касается почти всех областей, начиная с физики, заканчивая биологией, психологией и теорией культуры) уже откровенно противоречит системе существующего научного знания, поскольку в нем попросту нет «ячейки» под такой опыт, под такие данные и факты. И становится очевидной ситуация «банкротства» методологии, создающей закрытые системы.

Новая методология объективно отсутствует, и поэтому исследователями, начиная с Альберта Эйнштейна (в области точных наук) и Зигмунда Фрейда (в области гуманитарных знаний), выделяется некая новая сфера в противовес существующему разделению на человека и «объективный» мир. Это что-то вроде некоего уточнения – мол, в этом объективном мире есть несколько не очень «объективных» (в смысле возможности «пощупать») вещей, которые, несмотря на это, с помощью опять же некой абстракции могут стать «очевидными». Гении от науки обращаются к философии. Недаром Эйнштейн замечает, что ученого-естествоиспытателя заниматься философией заставляют прежде всего концептуальные трудности его собственной науки. Да, философия вновь рождается из опыта, но в самом этом подходе много пессимизма – заметьте: «заставляют» и только «своей науки». Неслучайно поэтому на смену свободному гению Альберта Эйнштейна приходят и величайшие пессимисты нашего времени – Нильс Бор и Вернер Гейзенберг.

Именно этим двум ученым принадлежат «принципы дополнительности» и «неопределенности». Квантовая физика показала, что мыслительные способности человека, наш способ думать, наша система восприятия реальности несостоятельны в деле понимания микромира. Это был период, когда человечество было обязано признать существование мира, недоступного обыденному пониманию, принципиальное отличие микромира от мира «видимого». Это было время, когда мы должны были отдать себе отчет в том, что психический аппарат человека состоятелен лишь в определенном, очень узком диапазоне реальности, что он на самом-то деле не дает никакой «объективной» оценки. Именно этот стресс мог стать толчком для принципиальных изменений в научной парадигме, в методологическом подходе к самому человеку.

Но ученые не сделали соответствующих заявлений, смягчили возникший методологический кризис обтекаемыми формулировками и ограничились формальным уточнением – введением чисто технических ограничений. По сути же они отказались определять новую реальность, словно были уверены, что человечество не сможет принять и пережить этот вызов своему собственному представлению о самом себе – как «мере всех вещей», «царе природы» и апостоле «объективности».

К этому времени основные положения классической физики уже успели перекочевать во все сферы жизни человека, и в частности в психологию. Тут ведь как дело обстоит? Любая идея – это не просто конкретное умозаключение, это более или менее удачный, удобный способ думать. И тут, имея такую интересную формулу мысли, возникает искушение увидеть в реальности то, чего нет на самом деле. Так, например, Владимир Михайлович Бехтерев написал целую книгу – «Коллективная рефлексология», где разложил по полочкам всю социальную психологию, описав ее в законах классической физики – от закона сохранения энергии до феноменов инерции, энтропии и экономии. Еще, правда, он добавил законы из области эволюционной биологии – дарвиновские принципы отбора, дифференцирования и так далее, кое-что было использовано и из других областей знания, актуальных на тот момент.[33]

Впрочем, В.М. Бехтерев тут не единственный. Это общая тенденция. В массовом сознании закон сохранения энергии и масс превращается в странную формулировку, что, мол, «в мире должно быть поровну хорошего и плохого», «жизнь должна строиться на контрастах». Закон притяжения и отталкивания заряженных частиц оказался неким социальным законом, по которому противоположности притягиваются, а идентичности отталкиваются. А в психоанализе, например, формула закона всемирного тяготения была «расшифрована» как либидозное влечение, сексуальность – как психический аналог универсальной физической силы. Совершенно очевидно, что в такой ситуации появление неких «абстрактных очевидностей» никого не смущало, а, наоборот, тешило и радовало. Мы и теперь любим говорить, что в мире, мол, все относительно, и в этот момент глубокомысленно кивать в сторону портрета автора общей и специальной теорий относительности. Но ведь ничего подобного в теории относительности Альберта Эйнштейна нет. Ни одна из его теорий не утверждает ничего подобного, там нигде нет тезиса о том, что в мире «все относительно».

В общем, с одной стороны – желание общества все объяснить какими-нибудь общими фразами якобы научного происхождения, с другой стороны – отчаянная нерешительность научного сообщества высказаться на предмет того, что есть на самом деле человек, насколько он состоятелен и насколько соответствует действительности то, что он о себе думает. Да и как было опровергнуть всю эту, укоренившуюся в массовом сознании «очевидность»? Усомниться в достоверности воспринимаемого и способностях воспринимающего? Но на что в таком случае опереться? Ведь даже внутри самой науки – нечто, очевидное для одного исследователя, вовсе не очевидно для другого.

Физиками была избрана тактика усугубления противоречий и практика недопонимания, на сцену вышли указанные принципы дополнительности, неопределенности и подобные им интеллектуальные спекуляции, или, правильнее сказать, уловки. Учитывая же отсутствие методологического обоснования этих принципов и взглядов, их приятие абсолютным большинством ученых также оказалось под вопросом. Прошло уже чуть не сто лет, но и сейчас речь идет лишь о «преимущественной приемлемости» этих постулатов.

Принципы пространственно-временной системы координат («четырехмерной»), принципы дополнительности, неопределенности, квантово-волнового дуализма, единого поля и многие другие понимаются подчас в столь упрощенном виде (сейчас речь не столько о физиках, сколько об ученых вообще), в столь непосредственной их трактовке, житейской семантике слов, обозначающих эти принципы, что даже странно. Подобная страусиная политика, разумеется, не может оказать никакого серьезного воздействия на развитие подлинно научной мысли, которая не избегает, а ищет те вызовы, которые ей предъявляет или может предоставить ее собственная деятельность. Говорить же о серьезном принятии этих идей на уровне общества, культуры пока и вовсе не представляется возможным.

Рис. 2. Этапы развития целостного мировоззрения человечества

Таинство развития

Этот небольшой исторический экскурс, иллюстрирующий развитие целостного мировоззрения человечества, то есть того пространства смыслов, в котором нам суждено жить, обнаруживает поразительное сходство судеб самостоятельных ветвей познания – религии, философии, науки.

На заре человечества религия была просто миросозерцанием. Человек жил в целостном и неделимом божественном мире мифа, где все было связано со всем. Это и отражалось в сложной поэтике мифа, которым и была религия. Наука и философия в том мире не были самостоятельными, но в этом и заключалась их сильная сторона. Мир человека крутился вокруг человека и обеспечивал его главные потребности. Это был мир, созданный человеком, для человека. Однако сам человек той поры был пока растворен в действительности, связан с ней интимной связью. Это его и ограничивало.

Затем появляется единый Бог и возникает долгая история противопоставления неких «противоположностей». Целостность разделяется на мир человеческий, то есть земной, и мир божественный – небесный. Развивается сложная идеологическая система, в которой все определено и всему найдено подобающее место. Открытая система становится закрытой, ограниченной определенным набором закономерностей, выделившихся из общей массы смыслов.

Примечательно, что появление монотеизма связано с нарождающимся прагматизмом человека в отношении к миру. Когда актуальность приобретают вопросы государственности и общественной жизни, солнце рационализма оказывается в зените, а миф уходит подобно тени. Религия цементирует себя канонами и ритуалами, доктринами, защищающими ее от инакомыслия.

Но сама логика ее развития неизбежно приводит верующего к идее Богочеловека, и система начинает рушиться. Она рушится изнутри, поскольку разведенные по двум сторонам полюса «Я» и «Бог» самим фактом бесконечного сопоставления вызывают к жизни идею тождественности обоих начал. Противопоставление заостряется до предела, а затем перестает существовать. В результате слабеет и вся система, которая прежде зиждилась на этой дуальности.

Сходный путь проходит и философия. Она рождается как миросозерцание, в ней поначалу нет «пружин» развития. Но отказ от мифа требует от человека осмысления реальности, формулировки мировоззренческих концептов. Постепенно на философию возлагают все большие и большие надежды, от нее ждут, что она встанет в строй и пойдет «в ногу со временем». От нее требуют результатов, и она постепенно превращается в некую обслуживающую систему, содержащую набор формальных принципов и множество закрытых систем описания мира – под разные задачи, цели и интересы. В конце концов философия, послужившая религии, присягает на верность науке, которая оказывается все более и более востребованной человеком. Мир представляется теперь «понятным» и «предсказуемым». Законы мироздания открыты, а то, что не дано в опыте, охвачено религией.

По мере того как религия и философия постепенно сдают свои позиции и плетутся в хвосте интеллектуальной и общественной жизни, продолжает рождаться масса философских систем, безуспешно претендующих на роль мировоззрения. И в этих системах теряется истинный дух философии. Не определившись с точкой обзора, многочисленные философские системы безуспешно бьются над решением вопросов, поставленных еще в предыдущие столетия. Двойственность, порожденная разведением и противопоставлением субъекта и объекта познания, оказывается в основе всех известных философских систем. Но результат скорее номинальный, нежели фактический.

Научное познание в своем развитии фактически повторяет тот же путь. Поначалу философия осваивала опыт и производила инструменты познания, используемые в науке. Однако прагматизм науки берет верх, и вот уже сама философия в попытках ассимилировать результаты научного познания становится спекулятивной. Наука, окрыленная достижениями, отвернулась от философии и пустилась в строительство собственных систем. И казалось, все уже понятно, все объяснено, лишь человек не укладывается в схему естественнонаучных закономерностей. И тут на арену выходит материализм – и философии не стало. Прагматизм человечества одержал победу. Но стало скучно, и тоска по душе опять побуждает человечество к поиску начал.

Системы рушатся. В религии наблюдается поиск путей к единению, возникает гуманистическая идея Бога, попытки синтеза целостного мировоззрения. Но религиозные первоисточники по существу являются закрытыми системами и не предполагают единения религиозного чувства с интеллектуальностью или знанием. Наука утратила свое мировоззренческое значение и превратилась в средство решения сугубо утилитарных задач для обеспечения человечества хлебом насущным.

Все изложенное наводит на мысль о какой-то изначальной ограниченности познания. И чтобы разобраться в этом, мы предпримем сейчас методологический анализ современной парадигмы познания.

Глава вторая. Анализ существующей методологии

О формах познания

Научное познание традиционно делится на «эмпирическое» и «теоретическое». И, несмотря на традиционность этого разделения, путаница происходит здесь постоянно. В переводе с греческого empeiria означает «опыт», а слово theoria – «наблюдение, рассматривание, исследование». И как ни крути, какие трактовки этим терминам ни давай – провести какую-то более или менее определенную границу между ними не представляется возможным.

Причина всех бед коренится в том, что изначально в основу этого деления не было заложено общего единого критерия (показателя), по которому это деление и могло быть осуществлено. В данной ситуации разводятся «понятийные» возможности (предполагается, что это прерогатива теоретического познания) и возможности «восприятия» (имеется в виду эмпирический опыт) – как некие противоположности, что вряд ли можно считать правомерным.

Получается, что «теоретическое познание», как «наблюдение, рассматривание и исследование», вполне может претендовать на роль целостного познания. И поэтому нет ничего странного в том, что теперь «эмпиризм», несмотря на его фактическое господство (частно-множественный подход, который куда ближе эмпирическому, нежели теоретическому, лежит в основе всей современной научной и социально-культурной мысли), слово почти что ругательное. С другой стороны, и понятие «теоретического» набило у научной общественности оскомину: «Надо бы конкретики побольше, – говорят на ученых советах. – Мыслей-то у всех предостаточно». В общем, трудно не согласиться с той точкой зрения, что указанное деление давно морально устарело и потеряло всякий авторитет в области научного познания. Если попробовать представить себе суть этих двух форм научного познания, откинув при этом все существующие у нас по этому поводу предубеждения и негативные коннотации, то мы достаточно явно различим два направления, одно из которых акцентирует разнообразие частных представлений о вещах, а второе – готово, подобно искусному мозаисту, собирать эти частные представления в систему, создавая тем самым совершенно новый образ с новыми перспективами. Итак, мы полагаем, что методологически более верно говорить о частном и системном познании. Сначала попробуем разобраться, в чем, собственно, разница между частным и системным познанием, раз уж таковые имеют место быть. А разница эта, на наш взгляд, коренится в очень четкой и понятной альтернативе – суммы и системы. Именно эта пара определяет то, какой именно научный подход мы осуществляем, а также то, познанием чего мы занимаемся и что мы можем познать, эксплуатируя этот подход. Для суммы, естественно, пригодно только эмпирическое исследование, то есть частное познание (конкретный «опыт», воспринятый исследователем от познаваемого объекта), а для реализации системного познания соответственно необходима система.

Рис. 3. Формы познания

Но ведь этот критерий – «сумма – система» – не может быть в строгом его понимании применен к практической деятельности и, соответственно, в прагматичной науке, поскольку в ней просто не существует несистемного познания. Никакая логика, если она не пойдет на нелогические ухищрения, не сможет доказать, что познание вещи во времени и пространстве – несистемное познание, а это, надо признать, единственное познание, которое доступно нам в науке. Так что мы, получается, уже самим фактом нашего познания обречены на системный подход в научном познании.

Любая вещь находится в отношениях с другими вещами в неограниченном множестве различных систем.

Здесь сделаем небольшое отступление и поясним, что значит в данном случае и в данном тексте вообще – «вещь». Под вещью мы понимаем все, что обрело те или иные очертания в сущем. Это все то, с чем мы сталкиваемся в своей жизни, – идея, предмет, состояние. Даже планета Земля постоянно видоизменяется – материки сходятся и расходятся, как старые друзья на вечеринке, что уж говорить о том, с чем нам приходится сталкиваться. Все суть процесс, который постоянно являет себя в том или ином качестве, состоянии, форме. И только способ нашего существования, познания, разворачивающий реальность в координатах времени, пространства, модальности и интенсивности, дает нам возможность увидеть состояние – нечто ставшее, то есть вещи.

Итак, возвращаемся к нашему разговору о формах познания и повторим: одна и та же вещь существует параллельно во множестве других систем. Возможно, конечно, что какие-то системы кажутся нам «естественными» (и словно бы и не «системами» вовсе), а какие-то, для данной конкретной вещи, «необычными». Но ведь это дела не меняет, тем более что нет и не может быть такого неоспоримого формального критерия, который бы мог абсолютно точно определить, какая из огромного множества систем является более значимой и ценной для понимания данной конкретной вещи, нежели остальные.

Мы уже обращались к этому феномену, когда говорили об актуализации латентных свойств. Поясним и здесь на наглядном примере: «Колесо автомобиля – это вещь, которая имеет форму цилиндра, появилась на свет в таком-то году, состоит из металлической, одной или двух резиновых частей, тяжелое…» и так далее. В этом случае мы используем системное познание, которое полагаем «естественным», – время, пространство, физика предмета, химия. Если же мы познаем то же самое «колесо», но эксплуатируем иную систему, пусть даже и близкую к «естественной» конкретно для нашего «колеса», – систему «машины», мы можем сказать: «Колесо – это такая часть автомобиля, которая находится ниже его корпуса, осуществляет соприкосновение с поверхностью земли и служит для перемещения данного автомобиля в пространстве». Но мы можем избрать и третью систему, которая кажется нам куда менее «естественной», нежели две предыдущие, например систему «детских игр». Здесь мы можем сказать: «Колесо – это предмет, элемент которого, а именно камера, может быть использован как плавательный круг». В системе «приусадебного хозяйства» то же колесо прозвучит по-иному: «Колесо – это предмет, элемент которого – покрышка – используется в приусадебном хозяйстве для обустройства клумб». А вот в системе…

Что ж, перед нами очевидные трудности – кажется неразрешимым вопрос: а есть ли вообще в таком случае частное познание? Действительно, по большому счету нет несистемного подхода. Нам, каким бы образом мы ни пытались определить вещь, приходится изучать и ту систему, в которой мы эту вещь воспринимаем. Исследуемая вещь занимает определенное место в данной системе, соотносится с другими вещами в ней. Причем каждая из вещей этой системы в свою очередь должна быть нами изучена и пояснена через другие вещи и, возможно, другие системы, в противном случае мы не сможем определить то, в каких отношениях наша исследуемая вещь находится с этими вещами. В общем, то, что поначалу казалось частным познанием, постепенно предстает все более и более системным.

В процессе развития науки сначала произошло как бы вычленение частного знания из системного (путем противопоставления себя ему). Впрочем, это произошло еще до того, как само системное познание в нынешнем его понимании стало возможным. Фактически частное познание явилось нам вместе со знаковой системой: называние – это открытие и выявление свойств. С другой стороны, поскольку все знаки (означающие) определены в языке друг через друга, когда мы означаем некую вещь, она уже оказывается включена в систему и ею поясняется. С таким же успехом, соответственно, нам придется сейчас признать и то, что чистое системное познание также не представляется возможным.

Традиционно, когда наука сталкивается с практикой, она старается представить ее себе в таком свете, чтобы с ней – этой практикой – было удобно «работать». По большому счету, науке нет нужды в каком-то логическом обосновании своих «решений» и «выборов». Она определяет прагматически ценную систему взаимосвязей, создает в ней языковую среду, называет феномены этой среды, поясняет их друг через друга, а затем строит удобные для практической деятельности системы. Именно по этому принципу, например, созданы все шкалы для измерения температур – по Кельвину, по Цельсию и так далее. Ноль в каждой из них выбран условно, что, в общем, никак не вредит делу.

Теперь попробуем ответить на вопрос: в чем результат системного научного познания (большей частью «теоретического исследования»)? Мы вряд ли ошибемся, если скажем, что он в открытии и определении закономерностей, то есть отношений мира вещей. А в чем результат частного научного познания (фактически «эмпирического»)? Ответить несколько сложнее, но, опираясь на только что данное нами определение результата системного научного познания, а также на приведенный выше пример с колесом, мы, вероятно, можем заключить, что результат частного научного познания – определение неких принадлежностей (в смысле свойств и характеристик) какой-либо вещи, что в общем смысле тоже есть закономерность, но она дана нам как бы свернутой, причинно-следственные связи здесь скрыты и не рассматриваются.

То есть если о частном научном подходе мы можем сказать, что он позволяет ответить на вопрос «Что?», то системное научное исследование отвечает на вопрос «Почему?» Очевидно, что эти вопросы наиболее полно отражают суть обоих подходов, в самом общем, разумеется, виде. Отметим также, что здесь не столько важны вопросы, сколько ответы на них, которые в случае вопросов «Что?» и «Почему?» будут начинаться со слов «Это» (частное познание) и «Потому что» (системное познание).

Теперь попытаемся представить все вышеизложенное в виде пространственно-уровневой модели. Частный научный подход в исследовании позволяет нам только констатировать факт существования вещи («колесо – это…») – предмета нашего исследования. Причем мы помним, что все может стать этим предметом вне зависимости от его идеальности или материальности, объективности или субъективности, сложности структуры и положения в какой бы то ни было иерархии. Мы определяем с помощью этого подхода характеристики предмета нашего исследования (вещи), его «принадлежности» и делаем выводы относительно того, «Что?» это за вещь. Классическим примером реализации такого научного подхода можно, наверное, считать открытие Роберта Коха, который, как рассказывают, уместил весь свой диссертационный доклад в одно предложение: «Я открыл возбудителя туберкулеза». Ответ на вопрос «Что?» был найден: «Что такое возбудитель туберкулеза? Это палочка Коха». Таков один уровень нашей модели, ее «первый этаж».

Далее «второй этаж». Реализуя системное научное познание, мы изучаем вещь в системе окружающих ее связей и выявляем развернутую закономерность. Примером такого исследования может стать дарвиновская теория эволюции, которая началась с изучения феномена приспособительных свойств в животном мире, а завершилась развернутой теорией происхождения видов. Таким образом, в результате системного научного познания возникает как будто бы некий новый мир – мир закономерностей, мир, который не нуждается в перманентных опытных доказательствах. Он дает нам уверенность в существовании «чего-то» или отсутствии «чего-либо» просто на основе абстрактных логических связей: «Вечный двигатель невозможен, потому что силы трения избежать все равно не удастся», «Существует химический элемент с такими-то характеристиками, он еще не найден, но место в периодической таблице Д.И. Менделеева для него есть».[34]

«Этого просто не может не быть» и «оно должно быть» – вот какие ответы предлагает нам системное научное познание, ну, или менее категорично – «было бы более естественным, если бы „это“ было, нежели если бы „этого“ не было».

Но здесь становится понятным, что для осуществления системного научного познания необходима некая «критическая масса» данных частного научного познания. Чтобы сформулировать периодический закон, нужно было знать об определенном и весьма значительном числе химических элементов, а также иметь большое количество информации об их свойствах. И тут встает вопрос – как можно быть уверенным в том, что количество известных тебе «частных знаний» уже достаточно для выведения закономерности? На этот вопрос не может быть убедительного ответа.

И тут мы снова возвращаемся к теме отсутствия «чистого» системного научного познания. Ведь что такое «чистое» системное познание? Это познание, совершенно оторванное от конкретных вещей, это познание внутри мира закономерностей. Но человек, сколь бы ни был он ученым и борцом за научную достоверность, не может полностью «позабыть» о вещах. Они – то ли в ассоциациях, то ли в примерах, то ли в моделях – появятся.

Итак, что мы можем сказать о системном научном подходе? Он, во-первых, сам по себе является констатацией факта наличия «взаимозависимостей» элементов системы. Во-вторых, он создает феномен развернутых «закономерностей» (по сути – самостоятельных идей), которых не могло быть в мире частного научного подхода, где для взгляда исследователя мир открывается лишь в произвольном взаимодействии элементов (отдельных элементов, вне отношений, он бы при всем желании не увидел вовсе).

В процессе осуществления системного научного подхода развернутые закономерности как бы отделяются от собственно вещей. Интерес представляют скорее наличествующие связи, нежели сами эти вещи. Все это позволяет строить предположения, прогнозы и вероятности, осуществлять системный научный поиск. Закономерности, таким образом, оказываются новым – вторым этажом в нашей пространственно-уровневой модели научных подходов. Этот «уровень закономерности» в предлагаемой нами модели неизбежно занимает позиции «над» «уровнем вещей» (результатами частного научного познания, ответом на вопрос – «Что?»).

Конкретизируем: по результатам анализа существующих форм научного познания (частного и системного) мы для удобства изучения материала сконструировали двухуровневую модель, где первый этаж (первый уровень) занимает мир вещей (и мы познаем его частным научным познанием, задаваясь вопросом «Что?»), а второй этаж (или второй уровень) мы называем миром закономерностей (их мы познаем с помощью системного научного познания, абстрагируясь от конкретности, переходя в мир закономерностей, продиктованных «взаимозависимостями» в мире вещей).

Этот «надстоящий» над миром вещей мир закономерностей определяется первым (то есть миром, уровнем вещей). А кроме того, и это, наверное, самое главное, – уровень закономерностей невозможен без подлежащего под ним уровня вещей, поскольку уровень закономерностей – производное, хотя он всякий раз словно бы «отрекается» от вещей, используя разнообразные тактики абстракции, так что его «зависимость» не вызывает сомнений.

Рис. 4. Двухуровневая модель современного научного познания

Итак, мы представили вашему вниманию существующие на данный момент формы научного познания и их взаимоотношения друг с другом. Уже было отмечено, что они, к сожалению, в полной мере не удовлетворяют всем предъявляемым к ним требованиям. Это как раз-таки и вызывает определенное недоумение, ведь мыто с вами очень (и притом справедливо) доверяем системному познанию, ему, по сравнению с частным, удалось очень многое. Ему стало доступно то, что не было доступно научному исследованию прежде. Платоновское напутствие будущим поколениям – «система есть нечто большее, нежели простая сумма его частей» – заиграло во всем своем возможном великолепии: системный научный подход стал силой, средством и методом.

Но почему же он не справляется? Это вполне законный вопрос. И тут есть два направления для поисков ответа. Во-первых, он, будучи методом человека, а не какой-то всемогущей силы, охватывает в мире вещей только то, что стало доступно человеку. Но сколько еще принципиально нового от него скрыто?.. Во-вторых, в недрах существующего системного научного подхода есть подводные камни, рифы. Именно им мы уделим далее самое пристальное внимание.

Системное познание

Рассуждая о частном и системном научных подходах, мы показали, что ни тот ни другой не реализуются в «чистом виде», поскольку, чтобы каким-то «частным» образом познать вещь для того, чтобы «облагородить» ее какой-то принадлежностью, нам необходимо соотнести ее с принадлежностями познающего. Так, например, человек не обойдется без соотнесения с пространством, временем и другими категориями своего способа существования. Но все эти соотнесения выглядят «немым укором» для нашего частного научного познания (в смысле обретения им системности). И действительно, что это за частное познание, которое использует такие явные системные методы и организует своего рода закономерности, – пусть это всего лишь представление о вещи, но ведь по сути это та же самая закономерность?

Совершенно понятно также и то, что существующее ныне, осуществляемое нами системное познание – это разновидность частного,[35] поскольку ничто не гарантирует нам того, что мы учли «все», что вообще «все» вошло в наши представления о системе, что наша система совершенна по всем пунктам и отвечает подлинной системности (в том числе по пункту действительной «целостности» и «единства»). Мы не можем даже просто представить всей совокупности существующих взаимосвязей в реально существующей системе, поскольку мы видим в ней (и это естественно), во-первых, лишь «целесообразные» связи элементов, но они «целесообразны» для нас, нашего понимания и наших нужд, а «целесообразность для нас» вовсе не значит «целесообразность вообще». А во-вторых, мы видим только те элементы системы, только те стороны этих элементов, которые дают нам знать о себе, грубо говоря – источают вовне, посылают нам информацию. Иначе, если она не «послана», ее невозможно уловить, да и системы опосредования, которые доносят до нас эту информацию, также имеют определенные пороги чувствительности, восприимчивости и так далее.

Таким образом, системное научное познание оказывается разновидностью частного познания, а частное научное познание – подвидом системного. Соответственно, существующее ныне системное научное познание, в особенности после остудившего его в 1905 году эйнштейновского заявления о теории относительности и квантовой теории (кто мог сомневаться в системности классической физики до этих открытий?), оставило амбициозные претензии на абсолютность собственных возможностей и знаний.

Какие выводы мы обязаны сделать?

Есть некий «генетический дефект» формирования систем на основе развернутых причинно-следственных закономерностей, при том что «свернутые» причинно-следственные закономерности систему организовать вообще не могут.

Возвращаясь к построенной нами пространственно-уровневой модели форм научного познания, мы увидим, что при создании систем (на «втором этаже») из закономерностей мы уже не имеем дела собственно с вещами и, соответственно, опытом. Но коли так, то многое может измениться, не предоставив нам об этом соответствующего отчета, а следовательно, в такой системе мы будем работать уже с чистой иллюзией. Но это еще не самое страшное. Другая проблема заключена в том, что всякая закономерность, порожденная «первым этажом» этой модели, частна по своей сути, поскольку только часть вещей непосредственно участвовала в процессе ее формирования,[36] остальные же теперь, не будучи ей подотчетны, готовы внести сумятицу в дела системы, построенной из какой-то группы закономерностей.

Фактически системы, произрастающие на «втором этаже» нашей пространственно-уровневой модели, оказываются закрыты для того опыта, который не был подосновен (не был учтен) закономерностям, из которых она – эта система – была соткана. Что ж, все это заставляет нас говорить, что подобные системы являются «закрытыми», а такое научное познание следует называть не «системным», а закрыто-системным научным познанием. Причем, даже просто гипотетически предполагая наличие не закрыто-системного, а открыто-системного познания, мы не можем найти в данной методологической структуре, в нашей уровневой модели соответствующего места.

Несколько разовьем эту мысль. Наверное, ни у кого не вызывает сомнений, что для частного научного познания нет каких-то особенных ограничений, осложняющих его «допуск» к тому или иному опыту. Другое дело, что всякий раз это будет новое частное познание, возможно никакого существенного отношения к предыдущему частному познанию не имеющее. И хотя именно в этом основная примечательная особенность этого подхода, здесь же мы должны признать, что результаты таких «отдельных» частных познаний по сути своей некомплементарны друг другу, они как пазлы из разных панно – сами по себе хороши, но в картину не складываются.

Что же касается системного научного познания, то тут все несколько сложнее, ведь нам из опыта, например, известно, что системный научный подход «механики» в физике попросту не смог принять возможность эйнштейновского «опыта» с поездом,[37] не смог понять, как такое возможно и почему. Очевидно, что нам придется поделить системный подход на тот, который дает нам доступ к абсолютно всей информации – всему существующему и даже только возможному, пусть даже и не предполагаемому «опыту», а также на тот, что ограничивает сферу своего действия лишь какой-то одной областью или сферой (как в случае с классической физикой). Как раз поэтому возникает необходимость воспользоваться классификацией системного подхода по признаку «открытости принципиально новому опыту».

Итак, надо полагать, что в науке могут существовать два рода, или две формы, системного подхода – «открытый» и «закрытый» системные научные подходы. Понимать эти термины, конечно, следует не в прямом их физическом значении – «открытая дверь», «закрытая дверь», а скорее в их психологическом смысле – «открытость», «закрытость».

Начиная свою деятельность, закрыто-системное научное познание сразу же четко очерчивает сферу своего приложения, сферу «опыта», который может быть ею воспринят.[38] Понятно, что эта так называемая нами «закрытость» системного подхода обрекает последний на невозможность всеобщности и всеобъемлемости. Такой подход изначально ограничивает сферу своего применения (если так можно выразиться) рамками тех закономерностей, которые были положены в его основу. Эти закономерности предполагают отрицание части «опыта», возможность которого прежде по тем или иным причинам не рассматривалась. А после того как они возникли, принять в себя этот «опыт» оказалось уже невозможно.

Итак, чистая закономерность не способна объять весь возможный спектр опыта. Сам вопрос «Почему?», на который она отвечает, возможен только в случае, если мы знаем ответ на вопрос «Что?», то есть то, относительно чего мы и спрашиваем,[39] сущее же необъятно ни нашим нынешним познанием, ни возможностями самой умной из машин. Конечно, с большой долей вероятности с помощью закономерностей мы можем говорить о части еще не доступного нам опыта, но лишь о небольшой его части (достаточно вспомнить пример с Д.И. Менделеевым). Вместе с тем закрытый системный подход бессилен в широком диапазоне «реальности». Более того, он бессилен зачастую даже в своем узком «секторе»: мы ведь никогда не можем сказать, что есть достаточная «критическая масса» эмпирических (частных) знаний для определения системы, мы узнаем это только постфактум, уже далеко пройдя этот рубеж. И так с закрыто-системным подходом будет всегда. Вот что по этому поводу говорит Г. Буркхард: «Открытый в будущее мир становится (через введение систем и конструкций, которым можно обучать) снова закрытым, не успев еще открыться».[40]

И только абсолютно открытый любому совершенно новому опыту системный подход позволит не только признать этот новый опыт как «возможный», но и всегда найдет для него соответствующую его значению «ячейку» в своей уже существующей структуре, более того, объяснит этот опыт и его «возможность». И никакой ранее не встречавшийся опыт не будет считаться здесь каким-то «недоразумением» или «чудом», а будет принят научным познанием как естественный, несмотря на свою исключительную своеобычность. Только отыскав такую модель открытой системы, мы справимся с задачей всеобъемлемости и дадим новое дыхание нашему научному познанию.

Но таких – «открытых» – систем в распоряжении современного ученого, к сожалению, нет. Понятно, что любая определяемая нами в результате системного познания закономерность исходит из мира уже существующего для нас опыта (мира доступных нам вещей) и не может претендовать на свою конгруэнтность совершенно новому («принципиально новому») опыту. Значит, закономерность не может послужить нам основой для открыто-системного подхода, а то, что он необходим науке, – вполне очевидно.

Теперь мы обратимся к рассмотрению нескольких неблагоприятных феноменов, с которыми нам приходится сталкиваться при работе в закрытой системе и с закрытой системой.

Рис. 5. Системное познание

Теоремы закрытого системного познания