Философия психологии. Новая методология

Более того, мы как-то не задались очень важным вопросом. Ведь мир целостен, а целостность предполагает системность, но системность и целостность не тождественны друг другу. Целостность – это то, что есть, и в этом смысле она неизменна, а система – это то, что пребывает в развитии. Таким образом, система всегда больше, чем открыто познанию сейчас. И это необходимо иметь в виду. Образно выражаясь, в нашей таблице всегда должны быть пустые клетки. Мы же привыкли думать: есть пустые клетки, значит, работа не доделана. Почему?.. Но традиционное мышление есть традиционное мышление. Оно опирается на элементы целостности и их отношения, порождая тем самым замкнутые системы, в которых все ячейки таблицы заполнены. Внешне все замечательно – система все объяснила. Но познанию будут открываться новые и новые отношения между элементами целостности, будут возникать новые элементы, потому что возникшие отношения – это тоже самостоятельные элементы. И все это будет противоречить уже созданной системе. Таким образом, создание закрытой системы – это что-то вроде водружения надгробной плиты. Мы расписываемся в том, что сказанное «было верно», но более таковым не является и употреблено в будущем быть не может. Впрочем, может, конечно. Но без особой гарантии на успех.

Необходимое методологическое отступление (введение понятия «точка обзора»)

Закрытые системы (системы, основанные на ограниченном числе содержательных закономерностей, положенных в ее основу) возможны только в области мысли, экстраполирующей определенные закономерности (суждения) на действительность (целостность), в природе же подобных конструктов не существует. Поэтому исходным пунктом любой теории познания, претендующей на истинную системность, на признание развивающейся целостности без определения ее границ, является «точка обзора».

Точка обзора – это прерогатива, а вместе с тем и сковывающий ограничитель процесса человеческого познания, непременный его атрибут. Она определяет прежде всего самого познающего – то, что он есть, каким образом он реализует возможности своего познания, каковы они, как он видоизменяет внешнее, дабы сделать его удобоваримым, грубо говоря, понятным или, иначе, – доступным для себя, для собственного познания. Точка обзора открывает то, чем мы действительно обладаем, вступая в процесс познания в качестве познающего, то, какими характеристиками отношений с познаваемым мы априорно отягощены, то, что мы сможем утверждать по результатам познания, то, что будет доступно лишь нашему описанию, и, наконец, то, что нам будет позволительно предполагать.

Если же благодаря точке обзора результаты познания будут нами соответствующим образом классифицированы, им будут присвоены коэффициенты значимости и достоверности – это избавит нас от столь привычного теперь смешения известного и предполагаемого, доступного познанию и желаемого, убедительности и объяснительности, терминологической путаницы.

Если же точка обзора не определена, то возникают неправомерные смещения и неоправданные компиляции: данные познания, полученные разными элементами познающего аппарата, разными познающими и в разных системах, произвольно группируются, смешиваются без учета реальности, всегда скрытой от познающего. Поэтому познание, осуществленное без четкого определения точки обзора, вследствие этих смещений и компиляций заведомо недостоверно. И только определение точки обзора позволяет последовательно и правомерно формировать познавательную работу. При этом «белые пятна» закрашиваются не произвольно, но проясняются с уяснением всех иных положений системы.

Вопрос этот не раз уже поднимался в философии. Так, Рене Декарт, например, определялся в этом вопросе через представление о «сомневающейся субстанции», Иммануил Кант спрашивал: «Что я могу знать?» Но акцент всякий раз ставился на «могу», а не на «я», на «сомневающейся», а не на «субстанции». На выходе же получалась методологическая спекуляция с указанием на некое априори с привлечением в совокупность своего знания не подлежащих познанию фактов – «трансцендентального» и других неверифицируемых феноменов.

Любая форма научного познания действительности есть в конечном счете лишь некая модификация или, точнее сказать, форма собственно человеческого познания, а не какое-то эксклюзивное, с налетом магического таинства священнодействие. Научное познание, как бы мы ни пытались настаивать на некой его исключительности, не может преодолеть те ограничения, которые продиктованы особенностями, свойствами самого человеческого познания, – оно перенимает их, так сказать, по наследству.

Если выразить эту мысль кратко, следует сказать так: точка обзора ограничивает человека в познавательном процессе (каким образом, мы скажем ниже), а поскольку именно человек осуществляет научное познание, то такое ограничение, как точка обзора, свойственно и собственно человеческому познанию, и научному познанию (как разновидности человеческого познания). Но если в отношении обыденного познания мы говорим – «каждый смотрит со своей колокольни», то, реализуя научное познание, мы почему-то перестаем об этом помнить. В обыденном познании каждый человек имеет свою точку обзора, но в научном познании само человечество имеет свою точку обзора, и было бы странно забывать об этом. Да, человек – мера всех вещей, но правда в том, что и любая вещь является мерой всему остальному миру. Так имеем ли мы право дезавуировать это универсальное ограничение? Научное познание – есть «объективный взгляд» на мир, это «такой взгляд» на мир. Но согласиться с этим – значит принять на себя огромный груз, связанный с феноменом «достоверности» (недостоверности). С другой стороны, отказаться от этого груза – значит встать на путь методологических ошибок.

Точка обзора не есть характеристика пространства, она характеризует отношение познающего к познаваемому. Говорить о методологии и не говорить о точке обзора невозможно. Обратим внимание на то, что есть «опыт».

Рис. 1. Точка обзора

Мы с абсолютной серьезностью говорим об опыте, полученном в результате некого исследования (слово «исследование» в данном случае имеет самое широкое толкование), но редко берем в расчет тот опыт, который до этого определил возможность как данного исследования, так и возможности самого исследователя, а также возможность постановки вопроса исследования и многое-многое другое. Несмотря на то что опыт, который должен быть получен в результате исследования, еще скрыт от исследователя, некий иной опыт уже имманентно присутствует в данном исследовании и является первичным, хотя, возможно, и без прямой зависимости в отношении конкретных целей и задач данного проводимого исследования. Иногда мы, правда, говорим, что для проведения исследования необходима «некая система координат», но ведь очевидно, что нет системы координат без «первичного» относительно нее опыта. Так, если системой координат является, например, «время», то для появления такой системы координат у исследователя должен существовать опыт неких двух процессов (условно говоря – прошлого и настоящего), чтобы «время» как система координат проявило себя. И это само по себе уже очень серьезное уточнение, не говоря уже о том, что есть в этой задачке «исследователь» как носитель этих координат. Итак, не исследование и получение некого опыта, а опыт и его познание – вот основа методологического вопроса.

И мы возвращается к точке обзора, ведь изменение точки обзора приводит к изменению опыта. Так, например, один и тот же результат, осмысленный с позиций классической физики (одна точка обзора) и с позиций квантовой физики (другая точка обзора), получит совершенно разные определения. Тот же самый «объективный мир» стал совсем другим из-за простого смещения точки обзора. И ведь нельзя даже сказать, что «новый опыт» (квантовой физики) дополняет «старый» (классической физики). Он уже ничего не дополняет, он существует сам по себе. Если же мы начнем суммировать, следует ли нам ожидать, что мы получим большую целостность, нежели прежде? Нет. Непосредственно «расширять» познаваемое мы можем только через увеличение «зоны охвата», «дальности обзора» из данной конкретной «точки». В противном случае мы получаем сумму, а не систему. Мы получаем здания, стоящие на разных фундаментах, которые, в свою очередь, стоят еще и на разных почвах. Гарантировать устойчивость подобной конструкции сложно, а жить в ней опасно.

Однако же точка обзора – не есть только ограничение, призванное указать нам на наше место и на несостоятельность наших интегративных амбиций (желания объединить все со всем). Нет, она, напротив, указывает нам на то, что можно было бы назвать скрытыми резервами познания. Конечно, куда легче провести одно исследование (находясь на какой-то определенной точке обзора), потом другое (с другой точки обзора), а потом отойти в третью и сложить полученные результаты. Но эта простота обманчива. Мы получаем мертвую систему некоего понятийно-гносеологического Франкенштейна.

Когда мы переходим к другой точке обзора, существуют уже только те результаты познания, которые осуществлены «из нее». Все остальное не сможет служить методологически оправданными компонентами новой системы, в лучшем случае – некими техническими дополнениями, их можно учитывать, причем с оговорками, и то лишь при условии, что это «одноуровневые» точки обзора.

Тут существуют очень тонкие отличия, и скоропалительные решения здесь крайне неуместны. Поэтому при решении таких задач следует помнить о существующих ограничениях. Во-первых, не следует считать, что опыт одинаков в любой точке обзора. Во-вторых, недопустимо конструировать за кого-то его точки обзора с позиции своих точек обзора. В-третьих, необходимо помнить о том, что ни одна точка обзора не является лучше или хуже другой (можно говорить лишь о предпочтительности той или другой в данной конкретной ситуации, но все они совершенно равноправны). Наконец, в-четвертых, не следует додумывать результаты, полученные в определенной точке обзора, исходя из концептуальных схем других точек обзора, – на них можно ссылаться, ими можно аргументировать и проч., но не более того. В общем, другая точка обзора в отношении реальности данной точки обзора обладает лишь «правом совещательного голоса».

Точка обзора определяет как путь достижения какой-то информации в процессе познания, так и избирательность в отношении информации – что-то ее «заинтересует», относительно чего другая точка обзора окажется равнодушна, и наоборот.

Определившись с тем, что является отправным пунктом, – точкой обзора, мы очерчиваем тем самым перспективность познания и одновременно закладываем (или не закладываем) в него потенциальные ошибки. Воспользуемся образными аналогиями для пояснения сути этого вопроса.

Представим себе, что мир можно созерцать из котлована, а можно с горной вершины. Конечно, и то и другое познание, при наличии исключительного усердия и тщательности исследования, в конце концов приведет нас к схожим выводам, поскольку познанием будет один и тот же путь, только в одном случае он пролегает из котлована к вершине, в другом – с вершины в котлован. Но при определенных выборах точки обзора возможны и более серьезные отличия, и большей оказывается вероятность ошибки. Например, мы можем познавать мир как из салона автомобиля, так и находясь вне машины. Кроме того, что точка обзора определит в данном случае весь набор наших практических представлений, теоретических знаний о мире, она же определит и нашу избирательность, наши интересы, а также и возможности реализации заложенных в нас, вне зависимости от точки обзора, потенций. Если мы познаем мир лишь из салона автомобиля, то есть ни разу не побывав снаружи, многое останется для нас неизведанным просто потому, что из автомобиля это невозможно «познать». С другой стороны, нас будут кровно интересовать определенные вещи (например, качество дорог, правила дорожного движения, расположение пунктов ГАИ, бензоколонок, авторемонтных станций, погодные условия и т. д.), тогда как многие другие вещи оставят нас абсолютно равнодушными. И совершенно естественно, что особенным (специфическим) будет в данном случае наше представление о мире, наша концепция, его описывающая, и сам наш опыт. Если же мы будем изучать мир, так ни разу и не увидев его из окон автомобиля, наш опыт, наши представления, концепции и интересы будут совершенно другими. Колоссальные отличия! Но и в том и другом случае объект исследования был одним и тем же – мир, а различие точек обзора и вовсе смехотворное – из автомобиля и не из автомобиля.

Теперь следует сделать небольшую оговорку. Когда мы говорим о «целостности», это вовсе не обязывает нас к разговору или размышлениям о частностях. Напротив, если мы говорим, например, об «общности», семантически совершенно отчетливо возникает вопрос о частностях, элементах, составляющих: «Общность кого или чего?» А понятие целостности вовсе не ставит перед нами вопрос о необходимости какого-либо суммирования. Существует ли насущная необходимость в суммировании результатов различных точек зрения? Нет, причем по той простой причине, что нет такой точки обзора, которая была бы ограничена в доступе к собственному опыту (хотя возможен вариант, что какая-то реальность практически не способна к трансформации в необходимые формы, то есть не может стать опытом для данной точки обзора).

Соответственно, для суммирования нет особенных предпосылок – это раз. А во-вторых, каково общее количество возможных точек обзора? Их неограниченное множество. Как бы мы ни наращивали наш потенциал знаний, извлекая его из огромного количества различных точек обзора, мы никогда не исчерпаем «резервов», мы вряд ли даже достигнем критической массы знаний. И даже если мы предпримем попытку суммировать полученные результаты, то ни на шаг не сдвинемся в смысле обретения целостности, скорее наоборот. Положение Платона о том, что система – это нечто большее, нежели простая сумма ее частей, правомерно и при обратном прочтении: сумма элементов – это всегда меньше, нежели система этих элементов.

Итак, с одной стороны, точка обзора разрешает вопрос о первичности: любое познание из данной точки обзора первично, и оно – это познание – будет системно. С другой же стороны, когда будет утеряна непосредственная связь между точкой обзора и познаваемым, оно – это знание – утеряет и системность. Итак, точка обзора актуальна для понимания как при системном, так и при частном познании. Теперь можно перейти к более конкретным вещам.

Современный исследователь (за весьма нечастым исключением) злоупотребляет своей способностью, как он считает, к абстрактному анализу, данной ему системным подходом. Абстракция представляется высшим достижением научного познания. Но попробуем во всем этом разобраться.

Что предполагает абстрактная форма познания? В первую очередь необходимо говорить о некой условной независимости от «субъективной» точки зрения, а значит, во многом и от своей точки обзора. Но возможно ли это? Не является ли это совершенной проформой? Попробуем предположить, что это возможно. Тогда все факты бытия для осуществления этого познания должны предстать перед нами как перед исследователями, что называется, «на равных правах». Наше отношение ко всем фактам должно быть одинаковым. Казалось бы, абстрактное познание предполагает такую возможность, поскольку оно не делает отличий по «конкретным» позициям. Итак, все факты в определенном смысле равнозначны, и мы можем исследовать их «непредвзято». Но кто исследует? Мы забыли о самом исследователе, о самом себе. А в данном случае – это наиглавнейший пункт! Так можем ли мы увидеть себя непредвзято? Очевидно – нет. Доказательства этого – в основном психологического плана, но они и в таком виде здесь совершенно уместны.[7]

Добавим также, что абстрактное познание требует знаковой системы опосредования результатов нашего познания и познаваемого. Иными словами, познаваемое, будучи познанным, представляется в виде некой знаковой системы, которая устроена по своим собственным законам и предполагает те связи, которых не было в изначальном акте познания, а также очевидно игнорирует значительное число отношений, в которых находится познаваемое. Физико-математические науки создали богатейший язык специальных знаков, при том что никто никогда не видел интеграла в природе. Что, собственно, мы познаем, вычисляя интеграл? Это игра внутри замкнутой системы, где все абстрактные символы поясняют сами себя.

Итак, скажем проще. Чтобы познать нечто «абстрактно», необходимо познать все факты, при этом субъект познания сам не может быть фактом и должен находиться где-то вне их, но на равном удалении от каждого из них (не говоря о тех динамических и информационных способностях, которыми должен обладать познающий, чтобы объять, во-первых, неограниченное множество фактов, а во-вторых, еще большее, если так позволительно будет выразиться, количество их взаимоотношений).

Может показаться, что проблема надумана, поскольку зачем познавать все факты? Почему бы не сделать некоторые исключения? Но вопрос не представится таким абсурдным, если мы отдадим себе отчет в том, что все факты бытия так или иначе соотносятся друг с другом, образуют события (отношения), которые все являются причинно-следственными отношениями![8]

Несколько поясним вопрос о причинно-следственности всех отношений (этому будут позже посвящены целые разделы, поэтому здесь мы останавливаемся только на сюжетно важных моментах). Все в природе находится в каких-то взаимоотношениях друг с другом, хотя бы потому, что нет ничего в мире, чего нельзя было бы соотнести с чем бы то ни было иным. Почему мы не видим этого в действительности? Мы «не видим» этого в действительности, потому что в действительности человек по самой природе своей видит только логичные или, иначе, «целесообразные» для себя отношения. Это результат эволюции – видеть только то, что имеет смысл «видеть» (именно здесь исток феноменов «видимого спектра» и т. д.).

Самым же важным доказательством данного положения представляется яркий психопатологический симптом, носящий название «актуализация латентных свойств». Он заключается в том, что некоторые люди (преимущественно шизоидного склада) при выполнении определенных заданий, направленных на установление взаимоотношений тех или иных предметов друг с другом, предлагают нам экстравагантные и, как правило, более чем неожиданные решения. Например, при необходимости разбить карточки с картинками, на которых изображены предметы, растения, животные и люди, на группы вместо стандартного для подавляющего большинства людей деления на предметы, растения, животных и людей они осуществляют нечто весьма необычное: такой испытуемый может разложить эти карточки на десяток групп по весьма незаурядным признакам, – одной группе могут оказаться рисунки с растением, молотком, песцом, спортсменом и портрет человека с бородой. Он таким образом объясняет свой выбор: «Я выделил эту группу, потому что все в ней имеет отношение к железу. Во-первых, оно есть в почве на этой картинке, – и указывает на рисунок с растением, где изображена и почва, но обычно испытуемые видят именно растение, а этот обратил свое внимание на узкую полоску земли под ним. – Во-вторых, из железа сделан молоток, в-третьих, песец водится в Сибири, где много железа, в-четвертых, у спортсмена в крови много гемоглобина, где есть железо, а вот у этого старика борода как у Менделеева, который придумал периодическую таблицу элементов, в которой также есть железо». Вероятно, нам эти отношения покажутся не слишком логичными. Действительно, в предложенной группе картинок были куда более очевидные и, казалось бы, целесообразные отношения, но это для нас. А нашему испытуемому более очевидными и целесообразными показались совершенно иные отношения. Причем (по крайней мере на момент обследования) он еще не страдал тяжелым психическим заболеванием.

Итак, нестандартные «ассоциации», отношения – плохо это или хорошо? Однозначно ответить сложно, но что касается научного познания… Только один пример: около одной трети сотрудников физико-математических вузов, по данным различных исследований, имеют подобные особенности, как у представленного нами выше испытуемого. Можно без преувеличения заключить, что прогрессом цивилизации мы во многом обязаны тому, что кто-то увидел ранее не замеченные отношения, которые были не «естественны» и предполагать их существование было бы верхом «нецелесообразности».

Учитывая следующие позиции: фактов неограниченное множество, все факты находятся в причинно-следственных отношениях друг с другом, создавая таким образом события, все определяет все и это все неограниченно, – следует заключить, что абстрактное познание есть необходимый компромисс, позволяющий человеку осуществлять научное познание, а отношения познающего и познаваемого невозможны без опосредующих систем, вносящих вместе с тем определенное искажение.

Далее, так как само по себе абстрактное познание возможно лишь при условии равнозначности восприятия фактов и событий, подвергающихся познанию, его приходится расценивать как надуманное хотя бы потому, что основной компонент его – познающий – не может быть равноценным по восприятию с другими фактами или быть не фактом. Таким образом, научное познание должно строиться, исходя из представлений о точке обзора, иное же – предмет методологической спекуляции. Это накладывает на нас как на познающих некие ограничения, точнее – это определяет те «результаты» познания, которые невозможно получить с соблюдением истинной научной строгости.

Теперь мы можем построить модель познания, где познающий действительно является центром. Она будет напоминать положение звездочета, стоящего под звездным куполом. Одни звезды кажутся ему больше, другие меньше. Но что это, если не эффект перспективы? Расстояние между звездами кажется меньше, чем оно есть на самом деле. Купол двухмерен, хотя это не так. Возможно, одни звезды загораживают друг друга, сильно удалены друг от друга по отсутствующему третьему измерению – в глубину. Другие кажутся ему некими «комплексами», «системами», хотя в действительности ими не являются. И еще множество других деталей, которые делают результаты подобного познания смехотворными.

Но ведь перед нами классический познающий в отношениях с познаваемым![9]

Такой – критичный и непредвзятый – взгляд на отношения познающего и познаваемого позволяет нам разрешить ряд вопросов методологического плана, например вопрос о неправомочности непосредственного суммирования результатов познания из различных точек обзора. А также философские вопросы, например вопрос о противоположностях, поскольку становится понятно, как они рождаются. Противоположность – это лишь отношение к точке обзора, а не некая изначальная и абсолютная данность, и, таким образом, эти противоположности можно нивелировать. Мы видим на примере данной модели, что многие казусы и контекстуальные противоречия в результатах познания связаны с особенностями самой точки обзора, но воспринимаются наблюдателем как объективные черты сущего и факты бытия. В каком-то смысле мы имеем здесь некую аналогию проекции, где под проекцией понимается не столько некий перенос свойств познающего на познаваемое, сколько простое вынесение ошибки вовне, дабы потом интегрировать это «вне» со своей собственной структурой, которая изначально и содержит данную ошибку. Отметим, что за такое «вынесение» – проекцию – ответственна сама познающая система.

Мы обращаемся к методологическим вопросам, рассматривая научное знание. И видим, что точка обзора, как это ни парадоксально, нигде толком, за исключением разве отчасти «точных» наук, не определена. При этом надо отметить, что, если точка обзора не фиксируется, теряются сущность и целостность первичного опыта, ассоциации представляются занятием несерьезным, а последовательность действий, как следствие, продиктована внутренней определенностью положений самой дисциплины, где каждое из положений, в свою очередь, «очевидно» исследователю, иначе его исследование становится попросту невозможным, а сам исследователь – совершенно беспомощным. Такая система поддерживает саму себя, но фактически ни на чем не основана. Когда же в такую систему добавляется новая закономерность, в процессе ее интеграции в знание вероятность ошибок, связанных с неопределенностью в точке обзора, многократно возрастает, и скорее не столько в сфере самих закономерностей, сколько в области результатов.

Человек – это самая настоящая точка обзора. И если мы разберемся с феноменом познания, уясним для себя, откуда рождаются все сложности, продиктованные существованием точки обзора и ее отношениями со всей сферой познания как таковой, узнаем, где рождаются противоречия, – многое станет понятно и относительно самого человека. С другой стороны, если мы определим сложности и сущностные характеристики феномена познания, связанные с точкой обзора, мы найдем и способы эффективно использовать такую позицию.

Любая психотерапия необходимо должна начинаться с установления точки обзора в действительное место – в пациента.[10] Психотерапевт (психолог-консультант) не в силах решить проблем своего клиента, их сможет разрешить только сам клиент (пациент). И это не вопрос перепоручения ответственности. Сколько потребуется психологу времени, чтобы досконально изучить внутренний мир пациента – то несчетное число мыслей и связей, которые он установил за всю свою жизнь? Образно выражаясь, пациент обладает таким «стратегическим арсеналом», что любая «разведка» здесь в каком-то смысле только путает «карты», причем с обеих сторон. Тогда как тот резерв, которым обладает каждый из нас, есть ли у нас проблемы или нет, более чем достаточен для того, чтобы значительно повысить наше психологическое качество жизни. Но это становится понятно только в том случае, когда точка обзора находится там, где ей и надлежит быть.

Как ведет себя на приеме ипохондричная и депрессивная пациентка? «Все плохо. Перспектив – никаких, сил – нет. Все кончилось, ничто и никто не может мне помочь…» – таким образом она выносит свою точку обзора в дальние пределы и «ответственно» заявляет, что ее «болезнь неизлечима, никто не сможет поставить правильного диагноза, я никому не нужна…» И, решая так за всех и каждого, за саму природу и жизнь, она полагает, что рассуждает правильно. И помочь такой пациентке нет никакой возможности до тех пор, пока мы не вернем ее в ее же собственную точку обзора. Только это позволит ей увидеть, сколько «сил и средств» сосредоточено в ней самой, увидеть, на что она их тратит – а это думы о болезни и тревога, связанная с отсутствием внешней помощи. Кроме того, там же, в основании себя, она найдет и свои желания, там же она увидит и действительную цель. И для этого нет необходимости что-то рассказывать, доказывать. Достаточно спросить… По-настоящему заинтересованный вопрос, обращенный от человека к человеку, затрагивающий его сущность, подобен указателю на дороге к дому – к его собственной точке обзора.

Нам еще предстоит вернуться к феномену точки обзора, но уже сейчас, имея лишь эти предварительные представления, мы вполне можем осуществить методологический анализ совокупного мировоззрения эпохи. Поскольку же эпицентр психософии – человек, мы уделим особенное внимание именно тем системам, где человеку познающему, а значит, и развивающемуся отведена центральная роль.

Религия

Изначально спонтанно зарождающаяся религия была, естественно, открытой системой, принимая в себя все то новое, с чем сталкивался человек, входящий в пространство создаваемой им культуры. Все находило в его мировоззрении свое место – таковым было язычество, одухотворенное мифом. Свободный и пластичный каркас человеческого мировосприятия не сопротивлялся ничему из своего первичного психологического опыта, ведь, собственно, пока только он и имел место быть. Человек одновременно ощущал себя и центром, и частицей мира. Он был занят своим существованием, удовлетворением своих потребностей и желаний, и его боги были всегда рядом и благосклонно (или не очень) взирали на него с портиков античных зданий.

Миф, обладая поразительной целостностью, мог соединить в себе все и извлечь из этого толк. Мир античного человека не требовал объяснений себя – он требовал созерцания и довольствовался простым описанием.[11] При колоссальном количестве богов и божков античных мифов, отвечающих за различные сектора человеческой деятельности и доступной глазу природы, мы имеем дело с одним и тем же Богом, имя ему – «Миф». Человек этого времени так и поклонялся этому «целостному Богу», всякий раз называя его по-разному. Например, виноградарь благодарил Диониса, который соответствует его «профессиональной» деятельности, однако для древнего грека «конкретный бог» (как, впрочем, и для индуиста, но тут несколько иная ситуация) – это лишь своеобразная эманация одного, единого Бога. Для древнего грека в этом смысле Бог был даже более един, нежели для христианина, – по крайней мере, он ничему не был противопоставлен. Нет ни Ада, ни Сатаны, а тем более греха, как его понимает христианство.

Для древнего грека не существовало таких «различий», как мы их с вами понимаем. И верно, если бы мы спросили его, то он вряд ли смог бы найти сущностные отличия и ограничился бы лишь внешними характеристиками того, чего он никогда в жизни не видел, что в целом делает эту ситуацию забавной. По сути же отличия бы отсутствовали. Возможно, впрочем, что настоящий древний грек и вовсе бы не понял нашего вопроса; ведь это только современный человек, лишенный естественных отношений с миром, способен увидеть различия там, где их изначально не было да и не могло быть. Именно поэтому история и не сохранила, а вероятнее всего, и не имела конфликта на почве «неподеленного» бога – ни религиозных войн, ни внутриконфессиональных. Персы, как известно, ничуть не меньше ценили советы дельфийского Оракула, нежели сами греки.

В этом смысле «забавными» представляются войны католиков с протестантами, православия с католичеством, когда Бог и вовсе один и тот же! В такой ситуации древний грек просто не понял бы воюющих, принял бы их за полоумных. И дело тут не в компромиссе – единство Бога-Мифа очевидно и делить здесь совершенно нечего. А то, что существует такая строгая иерархия значимости, родственные отношения между античными богами – это во многом надуманная и искусственно воссозданная структура, излишне конкретизированная и извращенная нашим «членящим» сознанием. Что бы мы тут ни говорили, как бы ни пытались воспроизвести ощущение единого Бога-Мифа, наше сознание не в состоянии приблизиться к той наивной эпохе, когда разделение не было разделением. Даже тогда, когда мы прикасаемся к документальным фактам той эпохи, мы нашим изощренным аналитическим аппаратом так «форматируем» эту информацию, что понять ее такой, какой она была в оригинале, уже совершенно невозможно.

Сложно предположить, что древний грек, поклоняющийся какому-то богу, который отвечает, например, за вопросы скотоводства, всегда имел при себе мысль, что, мол, «хоть я и поклоняюсь тебе, Аристей, как покровителю пастухов, но я-то помню, что ты вовсе не такой уж божественный, не чета Зевсу, а в лучшем случае только внук его или даже правнук. И хоть я тебе, Аристей, молюсь, тебя почитаю, я-то помню, где твое место…» Аристей, несмотря на «дальнее родство», связующее его с великими божествами, так же велик для почитающего его древнего грека, как и Зевс, поскольку между ними не было того разграничения, как мы думаем.[12] Наконец, если мы говорим об иерархии античных богов, неужели же мы можем думать, что в Древней Греции кто-то специально акцентировал внимание на родственных связях Олимпа, которые в мифологии хронически инцестуозны? Коли так, то все рассуждения Фрейда по поводу табу просто бессмысленны – если это само собой у богов, то о каком табу может идти речь в грешной человеческой жизни?

Понятно, что такая система мировоззрения подобна пластилину и мало к чему была пригодна. Эта религия проистекала из жизни и не могла обеспечить дальнейшего развития социальной системы. Она была результатом познания мира, а не средством его изменения. Поэтому она и не выдержала амбициозности устремлений одних и отказа от ее простоты других. То и другое, как известно, происходило параллельно, а частенько было делом одних и тех же рук. Так, например, император-полководец Марк Аврелий воевал с варварами за свою «античную веру» и одновременно с этим писал стоические книги, которые ставили вопрос о личной ответственности перед некой высшей добродетелью. И все это естественным путем развития вылилось в дальнейшие системные трансформации мировоззрения.

На смену «греческой свободе» уверенно всходила заря «еврейского прагматизма». Так постепенно шел второй этап в развитии религии. Человечество обязано иудаизму действительным созданием единобожия, что укрепляло государственность и структурировало жизнь. Сначала иудеи объявляли Иегову лучшим богом, а потом, обособившись от других племен, назвали Единственным. Сработали два основных рычага: прагматизм и дихотомность. Как писал тот же Эрнест Ренан, «народ, призванный к высшему предназначению, должен представлять из себя полный маленький мир и вмещать в своих недрах противоположные полюсы».[13] Сама форма проявления религиозного культа внешне и не очень разнится: там – храмы богов, здесь – синагоги. Только «там» – мифологичное причастие, таинство. А «здесь» – сухое, не трогающее душу говорение (что потом так будет раздражать Иисуса). Теперь не священнодействуют, не ощущают, а думают. Дохристианский иудаизм переходен по своей исторической сути. Собственно, сам мировоззренческий кризис произойдет позже, пока же сознание к нему только подготавливается.

Что составляет «каркас» религиозной концепции мира и человека, формирующийся на данном этапе?

Во-первых, это Ад и Рай, которые, понятно, не доступны человеку, но «есть» и, соответственно, могут быть «познаны». Ну а раз познаны, значит, и верны, а если верны, то надо одного бояться, другого хотеть; а значит, есть право на перспективу, а если есть право на перспективу, есть самое главное – «смысл жизни», то нечто, что так и не давалось древним грекам.[14] Конечно, не «значит» и не «если», но только в том случае, когда мы смотрим на эту логическую цепочку со стороны. В рамках же самой религиозной системы, заручившись даже критическим взором, увидеть эти допущения не представляется возможным. Жизнь человека конечна, а потому есть и творение мира, и апокалипсис, и чем-то необходимо заполнять пробелы.

Во-вторых, введение категорий «добра» и «зла», реальность отношений которых оказалась вне конкуренции и обеспечивала равновесность системы. Реальность, продиктованная позиционными (хотя это только до поры до времени) боями, образно говоря – «темных» и «светлых» сил, представляется весьма естественной. Тем более, учитывая практику жизни, которая всегда мало кого устраивает и, безусловно, вызывает мысли о лучшем – где-то там, впереди. И тут возникают соответствующие трактовки: «Это все временно, будет лучше. Всем „грешникам“ воздастся, надо чуть-чуть потерпеть, и придет царствие небесное». Здесь же вводятся очередные допущения, основанные на представлениях о загробной жизни: наслаждение – страдание, в зависимости от того, чьи позиции (ангела или же падшего ангела) занимает человек «в миру» (с каким усердием зарабатывает он улучшение будущих «жилищных условий»). Ну и плюс ко всему идеи о том, что справедливость воссияет, потому что она просто обязана это сделать.

В-третьих, определение человека «по образу и подобию» снимает вопрос о сущности человека. Впрочем, именно эта проекция впоследствии и породила цепочку: «по образу и подобию» – «богочеловек» – «человеко-бог» – «Я – Бог!» Причем заметим, что последнее может сказать только религиозный, верующий человек, а не нигилист, как это может показаться. Не будь человек религиозным, ему бы и в голову не пришло наименовывать себя Богом, а вот после того как он сделал это, он становится нигилистом, организуя еще один способ веры.

Вот тут-то как раз и обнаруживает себя кризис мировоззрения. Отметим: именно гносеологические допущения, положенные в основание религиозной концепции мира, порожденные дихотомичностью и прагматичностью сознания, определили ее кризис и сроки ее существования. И теперь она либо должна реформироваться, причем кардинально, либо, что называется, уйти со сцены.

Попробуем вычленить основные узлы религиозной концепции второго этапа развития человеческого мировоззрения. Тем более что, как мы увидим дальше, они – эти этапы – инвариантны для различных систем научного знания и реализуют теоремы системного подхода, к анализу которых мы приступим также позже.

Во-первых, было осуществлено «познание» вещей, не имеющих места в чувственном опыте: «Ад» и «Рай», которые определяют смысл и направление человеческой жизни. Фиктивное познание недоступных познанию вещей, зафиксируем это.

Во-вторых, созданы реальность и деятельность, отсутствующие в опыте (мнимая): борьба сил «Света» и «Тьмы», которая движет миром и результат которой – история человечества.

В третьих, это проекция своих знаний человеком в мир, в реальность (творение, изгнание, подобие), что «естественно», потому как – другого не дано.

Надо сказать, что жесткость единобожия, точнее, жесткость установок соответствующей религиозной доктрины относительно системы человека определяет ее практичность. Поскольку чем меньше места для сомнения – тем крепче вера. Но, с другой стороны, сам факт постулированных отношений человека и Бога делает возможным «еретические» толкования этих отношений. А идея выбора веры предполагает нигилизм чем-то вроде подпункта «против всех» в общем списке политических партий.

Таким образом, само христианство, разумеется, не заостряя на этом внимания и, конечно, не собираясь этого делать, самолично дает нам максимально демократические посылки: ведь, по сути, здесь человек становится Богом. До тридцати лет Христос несведущ в своем происхождении и предназначении, преображение, связанное с крещением, открывает ему перспективы, и именно с этого момента и начинается деятельность Иисуса в роли «Бога-сына». Кроме того, Он зачат в утробе смертной женщины, которая в последующем, причем безоговорочно (особенно в православной традиции), получает божественные приоритеты. Он даже имеет смертного отца (!) – Иосифа, ну и, кроме всего прочего, умирает, как и должно человеку, в мучениях и страданиях.

Поэтому нет ничего странного в том, что система человека допускает в христианском мировоззрении различные отхождения, отклонения от доктрины. В том числе и представленную выше цепочку трансформации «человека» в «Бога». В противовес христианству ислам, например, ограничивается земным представлением лишь Пророка, чем обеспечивает непререкаемость авторитета Бога. Аллах в результате не скомпрометирован человеческими слабостями, он оказывается однозначно «над» и непоколебимо стоящим. Ислам, таким образом, помещает самого человека в безусловно подчиненное положение, что на заведомо более длительный срок лишает человека даже «надежды» на крамольные мысли и на нигилистическую независимость. Итак, чем жестче структура отношений внутри религиозных субстанций, чем определеннее место человека.

Тем эффективней работает и то, что можно назвать «религиозной психотерапией», когда кризисные состояния рассматриваются в рамках церковной доктрины. Рассвет подобной религиозной директивной психотерапии приходится, конечно, на соответствующий период. И именно эта ее директивность постепенно разрушает ее же собственную жесткую закрытую систему. Благо все необходимые посылки, как мы только что выяснили, есть в самой доктрине. В религиозном мировоззрении возгорается пламя нигилизма.[15]

Единобожие в конечном итоге привело к жесткому противопоставлению Бога и человека. И с тех пор как точки напряжения были определены, психотерапевтическая ценность религии пошла на убыль. Построение системы на дихотомии привело к флотированию точки обзора (когда происходит смещение точки обзора, но без отказа от нее), возникла необходимость в большом количестве привнесенных идей, что впоследствии и обеспечило разрушение религии;[16] фактически она разрушилась сама.

Отказ от религии поставил перед человеком задачу решить ту массу вопросов, которые решила для себя (и для него, конечно) религия, – это все те же вопросы смысла жизни, «бытия и жизни», смерти (отсутствия бессмертия), морали (которая подчас теряет в такой компании всякий смысл), «правды», «истины» и справедливости, реальности и ценности собственного опыта. Для многих такое испытание оказалось тяжелее, чем можно было представить. Современному человеку чрезвычайно тяжело понять – что страшного в том, что кому-то когда-то пришлось разувериться в Боге? Но мы возьмем на себя смелость утверждать, что в тех условиях (двухвековой и более давности) отказ от Бога значил отказ от всего – абсолютный нигилизм (а не обычный и совершенно безобидный атеизм, столь привычный сегодня), ни с чем не сравнимое разочарование во всем! Да что там «двухвековая давность»! Сергей Есенин – почти наш современник (по крайней мере, мог им быть) – пишет строки, которые отражают глубину этой трагедии:

«Стыдно мне, что в Бога я верил.Горько мне, что не верю теперь».

Нигилизм отказался от всего религиозного, всего, что было связано с этим, прежним мировоззрением, в том числе и от религиозной модели человека. И бывшие прежде решенными проблемы, проблемы подчас даже не стоявшие, поскольку все было ясно с раннего детства, теперь высветились столь ясно, что не заметить их было уже невозможно. Ни законченность гегелевской диалектики с ее «Абсолютом» и «мировым духом», ни уловки «творческой эволюции» Анри Бергсона с опорой на естествознание, ни что-либо иное не могло справиться со страхом, который, подобно тени, никогда не расставался с нигилизмом, сопровождавшим человека на уровне полусознательном, более эмоциональном, нежели интеллектуальном, – на уровне, где ничто не может «убедить» нас в том, что это лишь «иллюзия» и «дурной сон».[17]

Так завершается второй этап развития религиозного знания. Но сейчас все более и более явственно проявляет себя третий уровень этого развития, который характеризуется терпимостью мировых религий друг к другу, сближением конфессий. Само по себе религиозное знание становится менее строгим, и наблюдается тенденция к сближению ранее бесконечно далеких друг от друга, даже противопоставленных направлений – Востока и Запада. И если «западники» несут на эту встречу интеллектуально-мировоззренческие системы, способные дать наполнение социальной жизни, то религия Востока обогащает Запад духовной практикой, то есть фактически обращает нас к индивидуальной жизни. Здесь появляются серьезные перспективы.[18] На Востоке у человека точка обзора стоит там, где ей положено быть, – в человеке, и это обеспечивает ему системность мировоззрения. Запад же перещеголял Восток по содержательному наполнению – и здесь ничем не придется жертвовать. Так что теперь в принципе ничто не мешает их соединению, переходу на принципиально новый уровень развития религиозного взгляда человека на мир.

Философия

Если религия до некой поры справлялась с психотерапевтическими функциями – через исповедь, то философия была проповедником и своей проповедью открывала новые направления движения. Если религия шла в мировоззрение через религиозное чувство и на нем основывалась, то философия шла из потребности человека в осмыслении действительности и именно такое место отвела себе в мировоззрении человечества.

Сейчас наша задача вовсе не в том, чтобы подтвердить или опровергнуть какую-либо философскую систему, – отнюдь. Нам бы хотелось просто показать философскую ось в мировоззрении как таковом. И конечно, мы не претендуем на изложение всех, тем более новейших, философских течений и тонких полемик. Мы попытаемся лишь усмотреть некие тенденции, которые привели философию к нынешнему ее состоянию, поскольку если и научен исторический метод, то сфера его употребления как раз где-то здесь – в области развития самой философии. Причем будем понимать здесь под философией прежде всего процесс развития философской мысли и только потом – философские методы познания.

Если подвергнуть философскую мысль весьма грубой систематизации, то, на наш взгляд, правомерно выделить два фундаментальных направления. Первое посвящено исследованию процесса познания, это первый вопрос Канта: «Что я могу знать?» Второе раскрывает особенности индивидуальных мировоззренческих установок разных мыслителей, и тут все три оставшиеся вопроса от Иммануила Канта: «Что мне надлежит делать?», «На что я смею надеяться?» и «Что такое человек?»

Надо отметить, что последнее из этих двух направлений ныне наименее популярно, причем по ряду причин. Во-первых, современные темпы жизни и способы обмена информацией – чем короче, тем лучше – никак не способствуют длительному процессу кристаллизации философских систем, а тем более их представлению: целиком и томами.[19] С другой стороны, создано уже достаточное количество «принципиальных» мировоззренческих моделей в философии, чтобы в общем-то удовлетворить любой, даже самый изощренный и взыскательный вкус. Так что более-менее актуальными остаются пока только гносеология и ее современные разновидности.

Что ж все-таки относительно мировоззрения? Очевидно, что это скорее психологический вопрос, нежели философский. Робот не нуждается в мировоззрении, и, вероятно, глупо рассматривать систему закономерностей, обеспечивающих его работу, как аналог мировоззрения. Скорее, это аналог условно-рефлекторных дуг, где нет места индивидуальности и сомнению. Впрочем, может быть, мировоззрение – это чудачество, неужели не бессмысленно создавать целые системы «принципов», затрудняющих естественное течение жизни, и все ради того, чтобы почувствовать себя уверенным? Что это за патологическое желание чувствовать себя уверенным, свойственное человеку? Откуда неуверенность и что это за странный комплекс неполноценности? Зачем мировоззрение? Невозможно обосновать необходимость мировоззрения и с собственно социальных, социологических позиций, поскольку это было бы равноценно попытке вывести необходимость Вселенной из нужд Homo Sapiens. Со странной настойчивостью мировоззрение проявляет себя как имманентно присущий индивидуальному человеку атрибут.

Философия, как и религия, начиналась с целостности. Целостным было мировоззрение античного человека, и целостность эта универсальна, там еще нет места для «главного вопроса философии», нет места ни для идеализма, ни для материализма. Постфактум мы, конечно, можем выделить «предвестников» материализма и идеализма в структуре античной философии, но это только постфактум. Мировоззрение же этих философов целостно и непротиворечиво. Идеализм Платона – это мир сущностей, которые наполняют бытие, обнимают его, а его так называемое «идеальное государство» не предполагало развития. Целостность и единство во всем. А вот уже неоплатонизм готовит кризис, за которым откроется новый уровень мировоззрения.

Так что буря разыгралась. Мировоззренческий хаос развала великой империи, период весьма непростого становления новой религии. Время безвременности. И философское мировоззрение, склонив голову, последовало за религией – простой и незатейливый идеализм шел с человеком рука об руку вплоть до второй половины нового тысячелетия. Именно к этому времени назрело «вольнодумство», причем в самом идеализме – о Боге стали «рассуждать». Ренессанс дал новый толчок науке, та обзавелась материализмом, и под давлением этой силы двери философского мировоззрения распахнулись. И возникло два полюса – материального и идеального, они поравнялись силами, поставили свои «следственные эксперименты».

Так обозначилось начало третьего периода в процессе развития философии. Борьба и настойчивое противоборство этих мировоззренческих систем, где представители каждой были уверены в своей правоте, но, кроме этой уверенности, ничего не могли предложить. Все это естественным образом привело к простой смене предмета изучения – она вновь вернулась к человеку, с чего по сути и началась. Вернулась и принялась за осмысление психологического опыта – экзистенциализм, феноменология, философская антропология и антропософия; список можно продолжать. Говорить о том, что произошла смена этапа, преждевременно – на вопрос «о человеке» ответить так и не удалось, хотя было сделано многое. Однако не изменилось отношение к человеку – точка обзора все еще блуждает в тщетных поисках своего места.

Что-то толкает человека думать о вечных вопросах бытия, и это не бесплодное мудрствование – это жажда (недаром современная нам философия – впрочем, с этого она и начиналась – подчеркивает, что являет собой духовно-практическую форму освоения бытия). Философия же, рожденная без этой жажды, – мертвая система тщеславия, которой далеко до того, чтобы быть истинным мировоззрением человека. Мировоззрение – это живой организм, а не закрытая интеллектуализированная система, это производное нашего индивидуального отношения к жизни.

И мировоззрение – это не только вопросы: зачем бытие? достоверно ли мое бытие? Это еще и – почему я так поступил? чего я хочу? люблю ли я? Истинное мировоззрение – это внутренняя жизнь каждого человека. Но она подчас скрыта от нас же самих плотным покровом убеждений, привнесенных верований и проч., и проч. Мы не ратуем здесь за принятие кем-либо каких-либо философских концепций, а пытаемся подвести читателя к мысли о том, что философия появилась на свет не по чей-то нелепой прихоти, не просто так – «философия ради философии». Нет, это естественный процесс выражения сущности самого человека, и он никоим образом не может быть от него оторван.

Рассуждая о материальном и идеальном, философы позабыли о своем истинном предмете, устремившись в мир иллюзий. Философия – это далеко не праздная любовь человека к мудрости, рожденная по жизненным показаниям. В философии, как и в религии, человек ищет психологической помощи, и она должна, просто обязана обеспечить эту помощь, но до тех пор пока она не определится с приоритетами и точкой обзора, возможность такого ее воздействия практически скрыта.

Что произошло с философией? Почему она напоминает сейчас некоего полуживого, с трудом реанимированного субъекта без всяких надежд на будущность? Философия, если смотреть на нее целиком, все больше превращалась в софистику. Она достаточно четко определилась со своими «вопросами», бодро на них ответила (самым разным образом) и остановилась, оставив за нами право удовольствоваться симпатичными для нас вариантами ответов. Она словно бы выбрала весь спектр возможных тем и дала максимально возможный перечень ответов. Количество «доказательств» бытия Бога давно сравнялось с количеством «опровержений» оного. А что такое доказательство философской идеи или концепта?.. Если бы критерием доказательности умозаключения являлось убеждение, то ни один из философов ни разу даже бы не упомянул само слово «доказательство». А с другой стороны, что есть «доказательство», не обладающее силой убеждения? Возможно ли вообще что-либо «доказать», если это «доказательство» не убеждает? В итоге «доказательность», блуждавшая по кругу, оказалась запертой в этом круге вопросом Людвига Витгенштейна о «достоверности».

В целом философская полемика мировоззренческого толка лишена какого-либо серьезного смысла. И если изначальной сущностью философии была некая психологическая помощь человеку (с этого, собственно, и начиналась философия, будучи диалогом, развивающим представления человека о мире и о самом себе), то впоследствии эта функция, к сожалению, была ею утрачена. Экзистенциализм дошел до крайности в осмыслении человеческого начала и его положении в бытии, а дальше – остановка. И сейчас абсолютно закономерен экспорт философского знания в психологическое. От философии должно остаться то лучшее, что было в ней сделано, – в вопросе о человеке и для человека, но главное – это лучшее должно стать действительным подспорьем, инструментом, психотерапевтическим средством, помогающим и развивающим каждого из нас.

Впрочем, кроме мировоззренческой части в философии есть, как мы говорили выше, и гносеологическая. И теперь мы переходим к схематичному анализу этого второго направления – философии познания.

Теряя время от времени предмет своего рассмотрения – человека, – философия тем не менее постоянно, но несколько косвенным образом к нему возвращалась, имея целью раскрыть вопросы познавательного процесса. А как это сделать, если не оговорить особенности собственно познающего? Кажется, что никак. Но на самом деле мало кто давал себе труд хотя бы оговорить эти «особенности». Они, как правило, просто постулировались и всегда были самым большим и чуть ли не злонамеренным допущением любой гносеологической модели.

Без четкого определения самого познающего (его возможностей, тех систем опосредования информации, которыми он пользуется, и проч.) ни один гносеологический вопрос не может быть решен удовлетворительно. И здесь философия уподобилась религии, утонув в своей классической раздвоенности. Но если религия занялась решением вопроса об отношениях Бога и человека, не определившись прежде с тем, что такое Бог, а что – человек, чем и обеспечила свое будущее фиаско, то философия потерялась в противопоставлении субъекта и объекта, не удосужившись прежде определиться с тем, что же такое «субъект» и что представляет собой «объект». И это несмотря на то, что «субъект-объектные» отношения всегда были главным вопросом гносеологии. Безапелляционность рассуждений о том, как нам является мир – в «представлении», или дан в «ощущении», или таким, какой он есть, то есть как бы «объективно», – на самом деле восхищает. При этом, например, физик Альберт Эйнштейн не считал лишним при создании своих теорий начать решение математических головоломок с обращения к «особенностям» познающего,[20] то есть заняться гносеологическими вопросами, с чем, как это следует из данного примера, философия не справилась.

Проблема, видимо, в том, что сам путь, избранный философией в деле определения «субъект-объектных» отношений, был неверным. Пытаясь найти собственную тень, не определив источника света, можно рассчитывать только на удачу.

Эмпиризм Давида Юма требовал признания активного начала «объекта», по мнению философа, фактически действовавшего на «субъекта». По причине особенностей такого подхода сам «субъект», к сожалению, совершенно затерялся. Блестяще занимаясь «человеческой природой», Юм позабыл посмотреть на самого человека.[21]

Иммануил Кант предоставил «объекту» своеобразное право неприкосновенности – трансцендентной непознаваемости. Но «субъекту» при такой расстановке сил перепало также недостаточно – система представлений, мир иллюзий, совершенно новая трактовка платоновского мира идей без экстраполяции вовне. Кант предложил говорить о представлениях, знаках, но не о сущностях… Пессимистичность этого этапа в полной мере перенял впоследствии Артур Шопенгауэр.

Следующим эпохальным этапом для гносеологии стали труды Георга Вильгельма Фридриха Гегеля. Допуская тождественность познания и самопознания, философ полагал возможным абсолютное «поглощение» «субъектом» «объекта» через интеллектуальность. Это феноменальное допущение способно восхитить даже не посвященного в вопросы достоверности. Впрочем, он был настоящим кумиром своего времени и, видимо, мог себе это позволить.

Теоретические построения Гегеля интересны. Завораживает мысль о единстве «объекта» и «субъекта», завораживает определение Бога через «самосознание» и идея возможности быть Богом, «рассуждая». Но неустанно всплывает вопрос о достоверности. Язык играет злую шутку: определив понятие «объекта» через его функцию как «объект изучения»,[22] он породил языковую игру. Но неужели же не очевидно различие между простым «объектом» – внешним, относительно субъекта – и «объектом», где «объектом изучения» является сам «субъект»? Неужели не очевидна разница между познанием и самопознанием? Если она не очевидна, то нет разницы между ролью психоаналитика и должностью его анализанта. Но, на самом деле она есть, и более чем существенная! С другой стороны, Гегель любит говорить: «В-себе-бытие». К чему же это относится в означенной выше паре «объектов изучения»? Создается странное ощущение, что, займись мы изучением достоверности гегельянской гносеологии, мы бы не нашли ничего нового в сравнении с Кантом. А все его попытки подмены «объекта» «субъектом» – не более чем допущение, окутанное магическими словами «абсолют», «свобода», «истина» и «примирение». Гегелю хотелось бы, наверное, верить. Но нельзя.

«Противоположность» – еще одно столь любимое Гегелем слово. Но что такое «противоположность», если не две крайние стороны одного качества, делающие это качество заметным? Соединяя же противоположности, мы словно ластиком удаляем данную ось, ось, на которой локализует себя наш объект, и ничего больше. Гегелевская абсолютная диалектика могла бы существовать только в системе ньютоновских абсолютных времени и пространства, которые, как мы теперь знаем, иллюзорны. Гегель – статика, такова и его гносеология.

Гносеологические вопросы неразрешимы из «субъект-объектных отношений». Об этом говорит и любимый многими «исторический метод», это совершенно очевидно и при системном методологическом рассмотрении. Да это и слишком просто, чтобы быть правдой.

Но существующая ныне методологическая конструкция философии в патовой ситуации. Эта проблема не решаема имеющимися у нее сейчас средствами.

Пришло время, и вторая ветвь философии – гносеологическая – отказалась от разрушительной для себя дихотомии «субъекта» и «объекта». И вплотную подошла к новому этапу в своем развитии, «по умолчанию» нивелировав «объект», обозначив сферу своего интереса в человеке.

Основа всех гносеологических методов уже названных нами направлений – экзистенциализма, феноменологии, философской антропологии, антропософии, пласта русской религиозной философии, эпохи символизма – изучение психологического опыта. Каждое из них идет к этому опыту по-своему, и никто не дает внятного решения или ответа, но само направление, сам вектор движения мысли имеет огромное значение.

Вот какой становится новая гносеология, оставившая «субъект-объектные отношения» и обратившаяся целиком к человеку.

Вот две цитаты из Карла Ясперса. «Экзистенциальная философия, – пишет Карл Ясперс, – есть использующее все объективное знание, но выходящее за его пределы мышление, посредством которого человек хочет стать самим собой. Это мышление не познает предметы, а проясняет и выявляет бытие в человеке, который так мыслит». «Экзистенциальное просветление, – пишет философ-экзистенциалист в другом месте, – поскольку оно беспредметно, не дает результата. Ясность сознания содержит требование, но не дает выполнения. В качестве познающих нам приходится удовлетвориться этим. Ибо я не есть то, что я познаю, и не познаю то, что я есть. Вместо того чтобы познать мою экзистенцию, я могу только ввести процесс пояснения».[23] Познание тщетно, но у экзистенциалистов есть свой «диогенов фонарь» – это человек.

Эдмунд Гуссерль так характеризует гносеологический метод своей феноменологии: «Ее объем составляют сущностные переживания, а тем самым не абстрактное, а конкретное». «Любые подвергаемые редукции переживания, какие только можно схватить в чистом интуировании, принадлежат феноменологии как ее собственность, и именно в них для нее великий источник абсолютного познания».[24] Эти цитаты с очевидностью указывают на приоритет психологического опыта в феноменологии.

Один из самых ярких философских антропологов Сервера Эспиноза пишет: «Когда мы пытаемся охватить объект нашего исследования – человека, мы сталкиваемся с объектом, отличным от всех остальных объектов. Можно изучать Ивана и Петра как находящихся здесь и противопоставленных мне людей, но это будет не изучением „человека“, нужно выйти за пределы Ивана и Петра, нужно охватить единым синтезирующим взглядом различные формы человеческого существования в пространстве и времени. Но вдобавок – и это самое характерное и сложное в антропологии – нужно вернуться к самому себе. Субъект в данном случае является не только субъектом, но и объектом рефлексии. […] В сущности, философское познание человека – это его размышление о себе самом, но оно возможно лишь тогда, когда он размышляет о себе как о личности».[25] Разумеется, это уже не Гегель. Здесь есть рефлексия – субъект как объект, но здесь она первична и приоритетна над познанием мира.

Антропософия Рудольфа Штейнера весьма ясно определяет суть проблемы и направление ее решения: «Все споры мировоззрений происходят оттого, что люди стремятся приобрести знание об объективном (вещь, „я“, сознание и т. д.) без предварительного точного знания о том, что единственно может дать разъяснение о всяком другом знании: о природе самого знания». Выход из этого тупика антропософия видит в «познании себя»: «Познать себя как действующую личность – значит обладать для своей деятельности соответствующими законами, то есть нравственными понятиями и идеалами как знанием». Отсюда: «Познавать законы своей деятельности значит сознавать свою свободу. Процесс познания, согласно нашим рассуждениям, есть процесс развития к свободе». А значит, «самая важная проблема всякого человеческого мышления следующая: понять человека как основанную на себе самой свободную личность»,[26] свободу же возможно познать только в опыте.