Дар волка

— Услышал по дороге сюда.

— Репортеры уже палаточный лагерь устроили вокруг Управления шерифа.

— Можно подумать. Я сам туда скоро поеду.

— Ройбен, ты пропустишь самый крутой репортаж в своей карьере.

— Моей карьере полгода, Селеста, у меня еще все впереди.

— У тебя никогда не было четких приоритетов, Ройбен, — тихо сказала она, видимо, осмелев от разделявшего их расстояния. — Сам знаешь, никто из знавших тебя не ожидал, что ты станешь писать такие интересные статьи в «Обсервер», и тебе надо продолжать писать их, прямо сейчас. В смысле, когда ты получил эту работу, я подумала: «ага, конечно», и «интересно, сколько это продлится?». А теперь ты стал человеком, давшим Человеку-волку его имя. Все ссылаются на твое описание…

— Описание свидетеля, Селеста…

«Что тут спорить, о чем вообще разговаривать», — подумал он.

— Слушай, я тут с Мортом, он привет передает, поговорить хочет.

Как мило, не правда ли?

— Как дела, приятель?

— Прекрасно, просто прекрасно, — ответил Ройбен.

Морт принялся говорить о статье Ройбена о Человеке-волке.

— Хорошая работа, — сказал он. — Ты там теперь что-то про дом этот пишешь?

— Я больше не хочу привлекать внимания к этому дому, — ответил Ройбен. — Я не хочу никому напоминать о нем, вообще.

— Логично. Кроме того, это одна из тех историй, которые заканчиваются, не успев толком начаться.

«Ты правда так думаешь?»

Морт упомянул, что хочет сходить с Селестой в кино, в Беркли, выразил сожаление, что Ройбена с ними нет.

Гм.

Ройбен не стал возражать, сказал, что увидится с ними обоими через пару дней. И они закончили разговор.

Вот, значит, как. Она с Мортом, ей с ним вполне хорошо, она почувствовала себя виноватой и поэтому позвонила. Зачем это она с Мортом в кино идет, когда весь город обсуждает либо похищение детей, либо Человека-волка?

С каких это пор Селесте вдруг захотелось пойти в артхаузный кинотеатр в Беркли, когда вокруг такое происходит? Что ж, может, у нее роман с Мортом. Не ему ее винить. На самом деле его это не беспокоило, вовсе.

Убрав тарелку и вилку в одну из трех посудомоечных машин, которые он обнаружил в столе на кухне, он взялся за подробный осмотр дома.

Прошел по всему первому этажу, заглядывая в шкафы и кладовые, убеждаясь, что там все лежит на местах, как было. Изменения произошли лишь в зимнем саду. Там убрались, выкинули мертвые растения и тщательно подмели пол. Вымыли даже фонтан в греческом стиле. Ройбен увидел прикрепленную скотчем записку. «Нужен насос».

Под главной лестницей он обнаружил ступени, ведущие в погреб. Помещение оказалось действительно небольшим, где-то шесть на шесть метров, с цементным полом. Вдоль стен стояли старые деревянные комоды, покрытые пятнами, от пола до потолка, забитые старым и рваным бельем, отслужившим свое. Ройбен увидел и старые котлы. В углу стоял сломанный стул из столовой, старый стационарный электрический фен и пустой пароходный кофр.

Наступил ключевой момент, которого он ждал, но намеренно откладывал. Библиотека, с портретом почтенных джентльменов в джунглях, в позолоченной раме.

Включив верхний свет, он прочел имена, написанные с краю чернилами.

Маргон Спервер, барон Тибо, Рейнольдс Вагнер, Феликс Нидек, Сергей Горлагон и Фрэнк Вэндовер.

Ройбен быстро набрал имена на айфоне и отправил на собственную электронную почту.

Какие выразительные и благожелательные лица у этих людей. Сергей был гигантского роста, как и говорила Мерчент, со светлыми, почти белыми волосами, кустистыми светлыми бровями и вытянутым прямоугольным лицом. Совершенно нордический тип. Остальные были поменьше, и лица у них были самых разных типов. Феликс и Маргон выглядели несколько темнокожими, так, будто в их жилах была примесь азиатской или латиноамериканской крови.

Может, когда их фотографировали, кто-то из них пошутил, на тему, известную им всем? Или это просто момент общей радости в одном из больших приключений, в которое отправились близкие друзья?

Спервер. Нидек. Может, простое совпадение, и ничего более. Другие имена Ройбену вообще ничего не говорили.

Что ж, они останутся здесь навсегда. Он будет часами вместе с ними, сегодня вечером, завтра, послезавтра.

И он пошел наверх.

Настал особенный момент. Он открыл двери, которые были закрыты в тот вечер. Сейчас все они не были заперты.

Складские, так сказал про эти комнаты Гэлтон, небрежно.

Ройбен увидел заполненные доверху шкафы, как и ожидал. Бесчисленные статуи и статуэтки из нефрита, диорита, алебастра, разбросанные книги, части…

Он переходил из комнаты в комнату, стараясь все запомнить.

А потом с грохотом поднялся по лестнице на третий этаж, ничем не застеленной. Нащупал выключатель. И увидел, что очутился в огромном помещении под покатой крышей юго-западной части дома. Снова деревянные столы, книги, бумаги, статуи. Коробки с карточками, покрытыми неразборчивыми надписями, большие книги без надписей, похожие на бухгалтерские, пачки писем.

Это над главной спальней, той, проход через которую Феликс закрыл. Точно, вот прямоугольник досок другого цвета в полу, там, где была железная лестница.

В центре стояли большие удобные глубокие кресла, под старой люстрой из черного железа.

На подлокотнике одного из кресел он увидел небольшую книгу в мягкой обложке, всю в пыли.

Взял ее в руки.

Пьер Тейяр де Шарден

Как я верую

А вот это действительно самое любопытное. Неужели Феликс читал де Шардена, одного из самых изысканных и загадочных теологов католической церкви? Ройбен на самом деле никогда особо не интересовался философией и теологией более того, что требовалось ему в занятиях наукой. Но де Шарден всегда очаровывал его поэтической глубиной своих произведений. Он находил в словах де Шардена некую надежду, надежду, данную человеком, который ревностно верил не только в Бога, но и в мир и человека.

Ройбен открыл книгу. Старая, хрупкая бумага. Издание 1969 года.

Верую, что вселенная суть эволюция.

Верую, что эволюция движется от материи к духу.

Верую, что дух находит высшее выражение в виде личности.

Верую, что высшим выражением личности является Вселенский Христос.

«Что ж, хулиганом был Тейяр», — с горечью подумал Ройбен. Уже собрался было отложить книгу, когда увидел чернильную надпись на странице.

Милый Феликс,

За тебя!

Мы это пережили;

Сможем пережить все что угодно.

С поздравлениями,

Маргон

Рим '04

Что ж, теперь эта книга принадлежит ему.

Ройбен убрал реликвию в карман куртки.

В дальнем конце комнаты увидел старую железную лестницу, винтовую, лежащую на боку и покрытую пылью. Там стояли и коробки, но эти коробки он пока не станет осматривать.

В течение следующего часа он бродил по дому. Нашел еще два отдельных помещения на чердаке, такие же, как это, и еще одно, пустое. В каждое из них вела лестница с первого этажа.

Потом он вернулся в комнату Феликса, ту, в которой решил ночевать сегодня, и вдруг почувствовал себя неуютно без телевизора и новостей, которые он привык смотреть с детства, с той самой поры, как научился сам включать телевизор в четыре года. Ладно, компьютер у него точно есть. Возможно, все и так в порядке.

Помнится, ночью в Беркли свет отключили, и он дочитывал «Поминки по Финнегану» Джойса при свете свечи. Иногда нужен импульс извне, чтобы увидеть то, что прямо перед тобой.

Он оглядел книжные полки Феликса. То, что у него в спальне, должно было иметь для него наибольшее значение. С чего же начать? Что проверить в первую очередь?

Чего-то не хватает.

«Нет, — сначала подумал он. — Я просто ошибаюсь. Помню то, чего не было». Но, быстро оглядев все полки, он понял, что прав.

Таблички, крохотные таблички из Месопотамии, бесценные таблички, покрытые клинописью. Они исчезли. Все до единой, до последнего осколочка, исчезли.

Он вышел в коридор и осмотрел две другие комнаты, где они хранились. Тот же результат. Табличек нет. Все ценности на месте, но табличек нет.

Он увидел просветы в пыли, там, где они лежали.

Принялся обыскивать дом. Эти мелкие предметы… таблички… их аккуратно собрали и унесли, оставив лишь сверкающие пустые места, не покрытые пылью.

Он вернулся в ту комнату, которую помнил лучше всего, и проверил снова. Таблички действительно исчезли, были отчетливо видны места, где они лежали. Пустые места, не покрытые пылью, и отпечатки пальцев.

Ему стало страшно.

Кто-то пробрался в дом и украл самую ценную часть коллекции Феликса. Украл самые важные его находки, собранные за годы его путешествий по Ближнему Востоку. Украл сокровища, которые так хотела защитить Мерчент, которые она завещала Ройбену. Кто-то…

Но это же чушь.

Кто мог такое сделать? Кто мог сделать это, оставив на месте столько остального — статуэтки, стоящие целое состояние, старые свитки, поистине бесценные для ученых и профессоров? Кто мог сделать это, оставив на месте ящички с древними монетами, вот этот средневековый фолиант, лежащий на виду? А наверху еще такие есть книги, за которые библиотеки заплатили бы немыслимые деньги.

Он не мог понять ничего! Что это за человек, который знал, что таблички здесь, знал, что они собой представляют, ведь для человека несведущего некоторые из них выглядели, будто куски засохшей грязи, штукатурки, пересохшее печенье?

Можно лишь представить себе ту аккуратность, с которой этот благородный грабитель вынес отсюда только таблички, оставив на месте все остальное, не тронув пальцем.

У кого же столько терпения, столько ума и умения, чтобы сделать такое?

Абсурдно, но таблички пропали. Ни единого кусочка не осталось во всем доме, с этой бесценной клинописью на нем.

А может, пропало куда больше вещей, просто Ройбен этого еще не понял?

Он начал рыться на полках в спальне. Книги семнадцатого века, с мягкими, едва не рассыпающимися страницами, но все еще пригодные для чтения. А вот эта статуэтка, она точно подлинник, сразу ясно и на взгляд, и на ощупь. Ройбен аккуратно поставил ее на место.

Здесь еще столько вещей, каждая из которых стоит целое состояние. Хотя бы все эти древние монеты, повсюду.

Вот еще на полке лежит изящнейшее ожерелье из мягкого золота, со звеньями в виде листьев. Тоже древнее, несомненно.

Ройбен со всей аккуратностью положил его на место, в точности так, как оно лежало до того.

Спустился в библиотеку и позвонил Саймону Оливеру, с проводного телефона на домашний.

— Мне нужна информация, — сказал Ройбен. — Надо знать, сделала ли полиция фотосъемку всех вещей в доме, когда они проводили расследование. Во всех тех комнатах, куда они входили. Сможете мне прислать их, если найдете?

Саймон запротестовал, объясняя, что это будет непросто, но сказал, что юристы семьи Нидек сфотографировали все после гибели Мерчент.

— Мерчент тоже все фотографировала, она мне сказала об этом, — сказал Ройбен. — Так сможете получить эти фотографии?

— Честно говоря, не знаю. Посмотрю, что смогу сделать. Опись, сделанная юристами, у нас есть, это я точно могу сказать.

— Чем быстрее, тем лучше, — сказал Ройбен. — Пришлите мне завтра на электронную почту все фотографии, какие сможете найти.

Положив трубку, он перезвонил Гэлтону.

Тот заверил его, что в доме не было никого, кроме него самого и его родных. Он с женой постоянно приходили, да, еще племянник и приемный сын, и Нина, девушка из городка, которая часто помогала Фелис, да, точно, и она была. Нина очень любила бродить по лесу, но она ничего в доме без позволения не тронет.

— И не забудь про сигнализацию, — напомнил Гэлтон. — Я ее включил сразу же, как уехали следователи. Она ни разу не отказывала. Если бы мисс Нидек включила ее той ночью, она бы сработала в тот самый момент, когда разбили окно.

— Никого там не было, Ройбен, — настойчиво повторил Гэлтон. Напомнил, что живет в десяти минутах езды отсюда. Если бы кто-то приехал на машине, то он бы увидел или услышал. Да, репортеров и фотографов здесь побывало достаточно, но в дом их пускали только в первые пару дней, но он был рядом и приглядывал за ними. А потом, когда они продолжали слоняться вокруг дома, они бы ни за что не зашли, не потревожив сигнализацию. Ты должен понять, Ройбен, в этот дом не так-то просто забраться, — продолжал Гэлтон. — Мало кто захочет по такой дороге ездить или пешком сюда идти, только туристы и любители природы, сам понимаешь. Тут практически никого не бывает.

Точно. Ройбен поблагодарил его за все, заканчивая разговор.

— Если тебе там неуютно станет, сынок, я приду и переночую с тобой в доме, в другой комнате, без проблем.

— Спасибо, не надо, Гэлтон, — ответил Ройбен, вешая трубку.

Долго сидел за столом, глядя на большую фотографию «Феликс и компания» над камином.

Не стал закрывать портьеры, и теперь его окружали окна, похожие на темные зеркала. В камине лежали дубовые дрова и растопка, но ему не хотелось разводить огонь.

Немножко прохладно, но не слишком. Ройбен сидел, размышляя.

Есть одна возможность, вполне вероятная. Один из этих людей, старых друзей Феликса, прочел про то, что Мерчент была убита в этом доме, возможно, находясь где-то очень далеко, может, на другом конце планеты, там, куда такие новости никогда бы не попали в старые времена, когда не было Интернета. И решил во всем разобраться сам. А разобравшись, приехал сюда, скрытно проник в дом и забрал бесценные таблички и их фрагменты.

История убийства Мерчент разошлась по всему миру, это несомненно. В этом он убедился вчера вечером.

Если это так, то можно сделать много выводов.

Это может означать, что бесценные таблички Феликса попали в хорошие руки, что о них позаботится какой-нибудь именитый археолог, который вполне может вернуть их Ройбену, когда узнает о его благородных намерениях. Или сам позаботится о них лучше, чем мог бы позаботиться о них Ройбен.

Это его слегка успокоило.

Дальше. Этот человек вполне может обладать информацией о том, что случилось с Феликсом. По крайней мере, это ниточка, связь с тем, кто знал Феликса лично.

Конечно, это в самом оптимистичном варианте решения возникшей загадки. Если бы у Ройбена осталась привычка постоянно слышать в голове критические замечания Селесты, чего сейчас не было, он бы точно услышал: «Ты бредишь!»

«Но это ведь так, — подумал Ройбен, — теперь я не слышу в голове ее голос ежеминутно, так ведь? Она не звонит мне постоянно, не шлет эсэмэски. Она в кино, с Мортом Келлером. А еще я перестал слышать голос матери. Черта с два они что-то понимают в том, что случилось! А Фил меня не слушал, когда я ему про таблички говорил, читал „Листья травы“. Морту я тоже не говорил, так ведь? Я был не в себе от обезболивающих и антибиотиков, когда Морт пришел в больницу, так что я вряд ли мог ему что-то сказать».