Елена

— Ничего. Дело житейское. А какова твоя судьба, комбат? Небось уже детишек мал мала меньше?

— Были да сплыли. Поразлетались. Только не мои. Братишки: троица… Все в люди вышли. Свои семьи завели. Вот так. — Он тяжело и продолжительно закашлялся.

— Не женился? Ты же еще молодой, Яша, красивый.

— Не пришлось. Та, которую любил, забыла. Да, пожалуй, с таким приданным, как моя троица, и не взяла б…

— Взяла бы. Только не смела.

Мария тяжело поднялась, подошла к столу, включила чайник. И вдруг острая боль обожгла грудь Курганского. Он увидел, как напряженно, медленно шла Маша, прихрамывая на ногу, не сгибая колена.

— Маша, родная, — хрипло проговорил Яша, целуя ее руки. — Дорогой ты мой человек! Зачем же спряталась, зачем ушла… от счастья?

— А пришло бы оно, Яша? Быть тебе в тягость? Ты же орел, а я… — Маша горько улыбнулась. — Одна нога прострелена, другую чуть выше колена — долой. Куда тебе с таким инвалидом? Камнем висеть на шее?

— Перестань сейчас же… — Яков прикрыл ей рот рукой. — Ты же не знаешь, как я ждал. Не знаю почему, но любовь, один раз осчастливив и тут же осиротив, больше не приходила. Я был привязан к своим младшим братишкам. За каждого готов отдать всего себя. Но то, что приносит неизбывную радость и тревогу, грусть, смятение, озарение, все это пришло и ушло с тобой.

— Не нужно так, Яшенька, — ласково, по-матерински сказала Мария. — Не надо, родной. Если бы ты знал, сколько раз я рвалась ближе к тебе! Но уезжала все дальше и дальше. Я заочно окончила институт, выпускала многотиражку в совхозе, была корреспондентом в Голодной степи.

— И никто не появлялся на твоем пути?

— Зачем, Яша?

— Прости.

— Я удирала, если вдруг замечала чье-то более, чем обычное к себе отношение, чей-то интерес к своей особе, чье-то желание сблизиться. Сюда приехала не так давно, к тетке. Ее уже нет. Была литсотрудником в районке, моталась по селам. Несколько месяцев по просьбе Толи Червоненко, нашего редактора, работала ответственным секретарем, но трудно. Не по мне. Еле дождалась пока прислали к нам из университета нового секретаря и ушла. Устала. Думала отдохну, наконец, от всего, а не смогла. Одна, четыре стены, протез — слишком унылая математика. Попросилась куда-нибудь. И вот — хозяйка этого учреждения. Здесь все-таки веселей, — продолжала Маша. — Всегда среди людей. Много приезжих из областного центра. Расспрашиваю их о редакции, о тебе. И — легче. Кое-кто обещал от меня привет передать. Я просила: не надо, он, мол, меня почти не знает. А тебя хвалят. Говорят, внимательный, чуткий. Ты всегда таким был.

— Бессердечный я, если не смог тебя разыскать. Из-под земли, а найти. Но теперь уже не убежишь, не исчезнешь никуда, поняла: никуда!

— Не спеши, Яша. Сколько лет прошло, не та я девочка, которую ты знал…

— Перестань! — почти выкрикнул Курганский.

— Не буду, товарищ капитан. Но пойми: привыкли мы оба с тобой к одиночеству. Наверно и несовместимость уже к семейной жизни выработалась. Сумеем ли ее преодолеть? И как тебе перед людьми оправдаться: привел в дом молодую, здоровую красавицу-жену.

— Перед какими людьми? Перед кем мы в ответе? Пусть радуются вместе с нами. Запомни раз и навсегда.

Стенные часы пробили три раза.

— Можно у тебя остаться? Или в номер пойти? — робко опросил Курганский.

— Куда уж теперь… Всех разбудишь.

В предновогоднем номере нижняя часть третьей полосы — подвал — отводилась для будущей корреспонденции Курганского.

— Этого требует сложившаяся обстановка, — объявил на планерке Савочкин, ставя ударение на слоге «сложившаяся». — Мы в долгу перед чижевскими руководителями. Это дело большой политики.

Чтобы осознать всю значительность этого почти легендарного события, нужно объяснить, что предоставление сотруднику редакции «подвала» для еще не написанной статьи явление довольно редкое. Несмотря на свое непривлекательное название «подвал» — предмет мечты литературных сотрудников всех рангов. О «своем» подвале мечтают и выпускники университетов, впервые севшие за редакционный стол, и искушенные в битвах за место на полосе газетчики, отдавшие всю сознательную жизнь печати. С какой гордостью, торжественностью звучат слова:

— А сегодня, между прочим, напечатан мой подвал…

Требований к «подвалу» много. Он должен быть злободневным и значительным по идее, интересным и волнующим по содержанию, отличным по мастерству исполнения, «ставящим» вопросы и «поднимающим» проблему. Это все, правда, не мешает появлению иногда сырых и серых статей, в том числе и подвальных, но тут уже вопросы качества продукции, которые остаются актуальными не только в редакции.

Сроки один за другим проходили, а корреспонденции Курганского все не было. Взволнованно мерил шагами кабинет Петренко, не знавший о телефонных переговорах Якова с Савочкиным. Секретарь с тревогой поглядывал на уже сверстанную полосу завтрашнего номера. Место для подвала Курганского оставалось незаполненным. А дело было так. Днем Курганский еще раз позвонил заместителю редактора. Первые собственные наблюдения да и Машины рассказы убеждали, что сводки и рапорты не полностью соответствуют действительности.

— Разрешите остаться на несколько дней и все проверить на месте, — попросил Яша.

— Скорее передавайте материал, его ждут, и возвращайтесь, — резко бросил Савочкин и, не попрощавшись, прервал разговор.

Но хвалебной корреспонденции о знаменательных успехах района Курганский не передал. Савочкин метался из комнаты в комнату. В 10 вечера он подал сигнал: заполнить пустоту. В полосу втиснули рецензию на книгу «Педагогические советы родителям учащихся младших классов». Статья эта лежала в запасе полгода и, вероятно, пролежала бы еще столько же, если бы не аварийный случай. Ночью Савочкин связался по телефону с секретарем районной газеты Шабадашем. Объяснив причину столь позднего телефонного вторжения, он срочно попросил передать в текущий номер что-либо яркое об успехах «Гиганта» и всего района. И вместо подвальной статьи Курганского в номере от 31 декабря на первой странице появилась информация. Она была набрана жирным шрифтом. Над заметкой стоял броский заголовок, придуманный замредактора: «Гигантская работа „Гиганта“. Чижевский район смело берет новые рубежи». В информации сообщалось о крупном перевыполнении обязательств по производству молока.

— Положение я спас, — сказал дежурному секретарю Савочкин, — но Курганскому это даром не пройдет. Такие поступки не остаются безнаказанными.

И на следующий день рядом с текстом поздравления сотрудников с Новым годом, вывесили приказ:

«За срыв важного задания заведующему отделом писем и рабселькоров Я. Ф. Курганскому объявить строгий выговор. Расход по командировке отнести за его счет». Под приказом стояла подпись заместителя редактора. Это был первый выговор Курганскому за всю его многолетнюю работу.

VII

Очерк Ивченко «Саша» на летучке заметили. Критик — заведующий партотделом Сергиенко, сказал, что молодая журналистка в целом справилась с заданием. Интересно показано взаимоотношение личности и коллектива. Более осторожно высказался Петренко:

— Не будем перехваливать… Стиль еще не ровный, порою лирические, прочувствованные строки перемежаются с сухим, канцелярско-информационным текстом. А в целом неплохо, совсем неплохо показан внутренний мир героя, его интересы, мысли, мечты. Чувствуется, что автор гордится своим героем — рабочим-судостроителем, если хотите, смотрит на него влюбленными глазами. Правда, Леночка? А как же сам герой смотрит на автора? — не удержался секретарь от шутки, вызвавшей общее оживление.

— Наверно так же, — подал реплику Танчук.

Лена, сидевшая в углу большой комнаты, где проходила летучка, не откликнулась. Только глаза ее задорно глядели на секретаря.

Спустя несколько дней в редакции появился Саша.

— Привет ударнику комтруда! — весело воскликнул заведующий промышленным отделом Сакасян, сам в прошлом судосборщик. — Теперь вся область, прочитав очерк, тобой восторгается.

Сакасян подвинул гостю стул и протянул портсигар.

— Спасибо, не курю, Марат Аванесович.

— Правильно делаешь. Не надо курить, тем более чужие сигареты. Они вдвое вреднее, — подмигнул смуглый, курчавый Сакасян и с места в карьер перешел на серьезный тон.

— Слушай, друг, а почему должны писать только о тебе?

— Не понимаю, — смутился Саша.

— Сейчас поймешь: почему ты сам нам не пишешь? Ведь столько интересного на заводе. Ты что, слепой? Какие люди, а? Какие дела! Все послевоенные годы Красное знамя у завода.

Саша молча вынул из книги тетрадный листок и протянул заведующему промотделом.

— Слушай, так зачем же я тебя агитировал, пыл свой тратил? — усмехнулся Сакасян. — Хитер ты, брат! Но молодец. Утер нос старым проверенным кадрам. А почему под псевдонимом? Что за скромность? Пусть передового карабела знают и как нашего рабкора. Добро? Молчание знак согласия. — Сакасян умолк, начал читать заметку. Затем одобрительно кивнул: — Читай послезавтра в номере под своей фамилией, попытаюсь пробить на первую полосу. Теперь все: лиха беда начало. Лед тронулся — половодье неизбежно. Я говорю — можешь верить. Приходи почаще. Жду тебя всегда, разумеется, с интересной информацией. — Он проводил гостя до дверей.

И то ли Марат Аванесович «пробил» или интересная информация о начале строительства научно-исследовательского судна сама проложила себе дорогу, но на третий день Саша и его друзья в час обеденного перерыва читали и перечитывали набранную мелким шрифтом заметку.

— Надо отметить это выдающееся событие, — смешливо потирая руки, сказал бригадир Ваня Гусаренко. — На минеральную воду гонорара, думаю, хватит?

В своем синем берете с пуговкой, в больших роговых очках, невысокий, худощавый Александр стал часто появляться в отделах «Зари» с тетрадными листками. В коротких заметках Быховский писал о рационализаторах цеха, критиковал тех, кто маринует их предложения, информировал о производственных рекордах, отдыхе и быте судостроителей. К Сашиным писаниям корифеи местной печати относились доброжелательно. В газетных водах есть свой флот, свои большие корабли, которым уготовано большое плавание. Александр не принадлежал пока к числу авторов фундаментальных статей, передовиц, ярких очерков или острых фельетонов. Он был катерком-трудягой, неутомимо курсирующим в подверсточных водах, пришвартовываясь маленькой заметкой к берегу большого материала. Правда, порой его заметки читали с неменьшим интересом, чем пространную статью.

Саша уже несколько месяцев активно сотрудничал в газете. Но в общие тетрадки Быховский записывал не только информации для газеты — в основном перечисление фактов и фамилий. Здесь были и меткие характеристики друзей по работе, и короткие наброски их портретов, и случайно услышанные, запомнившиеся фразы, диалоги, шутки, пейзажные зарисовки.

Не стоит осуждать Сашу за то, что первые информационные заметки, принесенные в редакцию, были лишь поводом, чтобы увидеть Лену. В один из таких дней Быховский тихонько подошел к приоткрытой двери сельхозотдела и заглянул. В комнате находилась только Елена. Склонившись над бумагами, она сосредоточенно работала. Автоматическая ручка совершала странные, но, видимо, необходимые пируэты: то мчалась по бумаге, что-то вписывая, то беспощадно черкала, отсекая текст, то останавливалась, выжидая, пока у ее хозяйки появится более точное и емкое слово.

— A-а, Саша? — оглянулась, почувствовав на себе взгляд, Елена.

Она отложила авторучку, вынула из сумочки маленькую приколку. Затем приподняла упавшую на глаза прядку волос, словно взвешивая ее в руке, и закрепила приколкой. Саша с ласковой улыбкой наблюдал за этой нехитрой операцией, смотрел на золотую укрощенную прядку, родинку у левого глаза. Затем коснулся теплой ладонью прохладных пальцев Лены.

— Саша, я, наверно, очень смешная — растрепанная, да? — смущенно спросила девушка, не отнимая руку. — Зарапортовалась, смотрите. — И показала на груду бумаг, лежавших в папке. — Все это для газеты. Да не глядите на меня так пристально, сглазите, — весело добавила она.

Этот невысокий очкарик в смешном берете с пуговкой занимал ее мысли все больше. Его карие, почти всегда прищуренные глаза, ласково глядящие из-за стекол, мягкая улыбка, бледные щеки, в минуту смущения загоравшиеся ярким румянцем, вызывали симпатию. «Добрый и хороший, — думала Елена. — Как тепло говорили о нем товарищи: „золотые руки, золотое сердце, золотая голова“. Ну, пусть благородного металла по случаю занесения на областную Доску почета и выдано чересчур щедро, с походом, все же не зря так любят его в цехе».

Саша расстегнул пальто и вынул из бокового кармана пакетик.

— Подснежники? Мне? Спасибо, Саша. Только напрасно вы их в карман закупорили. Но ничего, в воде они быстро поправятся.

Лена налила в стакан воду из графина и расправила подснежники.

— Какая прелесть! Я очень люблю цветы.

— И я тоже.

— Но за что мне, Саша? Если как автору, пусть не нашумевшего, но все же и не раскритикованного на летучке в пух и прах очерка, то еще понятно, — лукаво улыбнувшись, сказала Елена.

— Не только, как автору, — смущенно ответил Саша.

— А за что еще? В жизни я невезучая, Саша, имейте это в виду… — неожиданно серьезно проговорила девушка.

— У вас в семье кто-то тяжело болен? — осторожно спросил Александр.

— Зачем вам? Это уже среда личная, запретная, — жестко произнесла Елена. — Ни в каких сожалениях не нуждаюсь.

— Почему так резко? Просто знакомые ребята-студенты говорили, что на университетских вечерах и праздниках вас не встречали.

— Плохо, очевидно, смотрели. Иногда бывала.

— Нет, — тихо, но твердо, ответил Саша. — Не были.

— Была. Однажды была…

…Елена хорошо помнила тот один-единственный предмайский вечер выпускного года. Виталий появился перед ней веселый, счастливый, возбужденный.

— Поздравь! — раскрыл университетскую многотиражку. — Спасибо за помощь. Зарисовка о Федоренко произвела фурор. Даже в газете напечатали. Надо отметить.

— Ты, кажется, уже это сделал.

— Не придирайся. Я же сегодня именинник. Пойдем ко мне. Там старушка кое-что приготовила. Познакомишься с предками.

— Нет, Виталий. Не надо. Ну кто я им? Явлюсь как одна из претенденток на руку их гениального сына. Так, что ли?

— Как любимая, единственная и неповторимая, — продекламировал Виталий и нетерпеливо добавил: — А вообще не дури. Они о тебе уже давно догадываются. Поехали, а потом отвезу тебя домой.

И не дождавшись ответа, накинул ей на плечи кофточку, привлек к себе и поцеловал в щеку.

За столом родственники наперебой расхваливали именинника. Кто-то с пафосом распространялся о высокой миссии юристов и журналистов.

Мать потихоньку увела Елену в другую комнату.

— Я хотела бы с вами поговорить… Давно вы дружите с Виталием? И как далеко зашла ваша дружба? — тихо спросила Маргарита Сергеевна придвигаясь к гостье.

— А мы не дружим, — неожиданно с вызовом ответила Лена. — И не бойтесь. Просто вместе выполняли задание кафедры.

— Зачем вы скрываете? Я ведь все вижу, — забеспокоилась Маргарита Сергеевна, — по вашим и его глазам. Он во всех тетрадях рисует ваш профиль.

— Не только мой… Там наверно целая галерея: и Клава, и Таня, и Люба…

— Было. Но теперь только вы… Но я прошу вас не спешите. Вам нужно раньше получить дипломы, устроиться. А там уж видно будет…

— Раньше самолеты, ну а девушки потом? — услышал последнюю фразу подошедший к ним Виталий. — Так в реальной жизни, мама, не бывает… Только в кино.

И он разлил в рюмки вино. Пили за здоровье именинника, за его настоящие и будущие успехи, за его подругу Леночку.

Потом все разошлись и они остались вдвоем: Елена и Виталий.

— Не уходи, прошу тебя… Какая разница вчера, сегодня или завтра? Ты все равно моя. Навсегда, — горячо убеждал ее Виталий.

Она отталкивала его руки, шептала: «нет», но он, не чувствуя боли, ничего не слыша, целовал ее губы, шею, грудь…

Все могло быть иначе. И когда на следующее утро Шабадаш смущенно бормотал, что, если она настаивает, он готов выполнить свой долг, Елена холодно ответила: «Ничего не помню, наверно, тебе спьяна померещилось». Одно лишь слово «нет» написала она и в ответ на длинное послание Шабадаша. Он жаловался, что судьба, вернее, комиссия по распределению забросила его в глубинный уголок, завидовал выпускникам, оставшимся в городе, сообщал, что готов хоть сейчас приехать к ней, чтобы не расставаться уже никогда.

А сердце надеялось, ждало настоящего большого чувства, как ждет иссохшая земля благодатной влаги, чистой и светлой. Не оно ли сейчас пришло?..

— Сознайтесь, Саша, я наверно очень смешная, растрепанная! — вновь повторила Лена. — Иначе вы бы не рассматривали меня, как музейную редкость. Правда?

— Нет, неправда. Все равно…

Он не успел закончить фразу, как раздался пронзительный телефонный звонок. Заведующий промышленным отделом Сакасян разыскивал Быховского. В информации не было уточнено принято ли судно государственной комиссией.

— Звоните на завод, не то сюда прибежит Сакасян и тогда вам до ночи не вырваться. Будет читать нотации, давать указания, советы.

Она не ошиблась. К сельхозотделу решительным шагом направлялся Марат Аванесович. Пока выяснилось, что комиссия приняла судно, и Саша выслушал многочисленные наставления, как впредь писать, уточнять и проверять факты, Лены в отделе уже не было. Александр с грустью спускался по лестнице, кляня и завотделом, и информацию. С досадой хлопнул входной дверью и в ту же секунду радостно заулыбался. Лена терпеливо ждала его на улице, недалеко от подъезда.

VIII