Елена

Редакционные четверги отличались от других дней недели, по крайней мере, тремя признаками: к четырем часам дня все отделы и секретариат успевали сдать в набор материалы для очередного и последующего номеров газеты, хотя в остальные дни процесс этот затягивался порой до вечера, сопровождаясь нередко напоминаниями и упреками.

Кабинет печати приобретал торжественный вид: открывали крышку почти всю неделю бездействующего рояля, на гладко полированном длинном столе появлялись цветы. В зависимости от времени года это были или молочно-нежные ландыши, щедро дарящие свой пряный аромат, или бархатистые надменные, но абсолютно лишенные запаха калы и гладиолусы, багрово-красные гвоздики и тюльпаны или сочные, душистые, сверкающие свежестью лепестков розы.

Вслед за машинным бюро, первым прекращавшим работу, сотрудники закрывали комнаты и направлялись в кабинет печати на свидание с артистами местных или гастролирующих театров, с популярными солистами-вокалистами, приезжавшими в областной центр, с известными писателями и поэтами, чтецами, крупными учеными, новаторами.

Елена и Сакасян пригласили Быховского на очередной «четверг». И сегодня он вместе со всеми слушал популярного столичного чтеца.

— Хорошо, правда? Вы любите поэзию? — шепнул Саша сидевшей рядом с ним Лене.

— Очень!

Елена зачитывалась стихами с детства. Многие знала наизусть.

Особенно увлекалась Лермонтовым. Никто другой так не был ей дорог, как мятущийся, ищущий бурю, но бесконечно одинокий, точно белый парус в безбрежном море, — гений-поэт. Мир поэтических образов, глубоких характеров, любви и ненависти, пусть порой слепой и необузданной, неоправданно дикой, мир грусти и счастья, боли и радости, навсегда остался в ее сердце.

Девушка мечтала о работе в отделе культуры редакции, где особая близость к театру, литературе, искусству, общение с любимыми исполнителями так удивительно привлекают и манят.

— Нет, к сожалению, вакантных должностей в культотделе, — разочаровал ее Петренко, — там Барабаш работает давно и небезуспешно. Да и Маяцкая у него в помощниках. Придется вам, Леночка, пока начинать с сельскохозяйственного. Но не падать духом! Там не менее увлекательно, уверяю. А встреч с интересными людьми, пожалуй, и больше. Если, разумеется, уметь находить их. Вот так.

Заметив, что его слова не произвели особого впечатления, Петренко приподнялся и, доверительно глядя на нее, весело заявил:

— Между прочим, к вашему сведению, я не пропустил ни одной премьеры в театрах, хотя и не сижу в культотделе, а до вечера корплю за этим огромным столом, заваленным рукописями. И на концертах, представьте, тоже бываю не так уж редко. Да, да, перед вами образцово-показательный типаж, идеал, с которого надо брать пример, — усмехнулся он. — И берите пример, пока не поздно.

Елена рассмеялась.

— Да, что я, Захаров — вот это театрал, — уже серьезней и восторженней продолжал он. — «Иркутскую историю» шесть раз у нас смотрел. В Москве был — снова пошел. Его ночью разбуди — о всех театральных новостях расскажет, квалифицированную характеристику актерам даст. И в культотделе не числится. Так-то. И Сергиенко тоже не в отделе культуры работает, партийный ведет, а как знает и любит искусство! Его пейзажи во Дворце судостроителей экспонировались. На республиканскую выставку, возможно, пойдут. Так что старая поговорка верна, девочка: не место красит человека, и даже не оно, если хотите, определяет его увлечение. Журналист где бы ни работал — интеллигент. Вернее, должен им быть. Так я считаю. И читать должен не только собственные корреспонденции. Ну вот я и произнес торжественно-воспитательную речь, — вновь улыбнулся Петренко, — повторил прописные истины, хотя они вам еще в школе и университете трижды надоели. Но что поделать? Должность такая: надо напоминать истины особенно тем, кто хочет в культотдел, а пойдет в сельскохозяйственный.

Петренко прошелся по комнате и уже без улыбки, задумчиво сказал:

— А вообще-то вы правы. Не хлебом единым жив человек. Хоть хлеб — это главное, но «мир без песен не интересен».

После «четверга» Елена и Саша вместе вышли из редакции. Северный ветер, буйствуя и подгоняя, ожесточенно бил то в спину, то в грудь, забирался за воротник, обдавал пригоршнями дождя лицо, раскачивал и гнул молодые деревца.

— Помните? Люди мыслят о лютне, о лире, — сказал Саша, останавливаясь. — С вами, Леночка, мне хочется говорить только о чем-то нежном, поэтическом. Вы, наверное, стихи пишете?

— В детстве было, — смутилась Лена. — Но все какие-то школярские, стенгазетные: «стол», «пол», «вол», «кровь», «любовь», Ужас! Бросила. Лучше читать хорошие стихи, чем писать плохие. Правда?

— Как сказать, — уклонился от прямого ответа Саша. — Автор всегда недоволен им созданным.

— Поэт — это призвание, но он еще должен постоянно быть в движении, путешествовать, набираться впечатлений, — Лена стряхнула с волос серебристые капельки. — У него впечатления накапливаются годами, как листочки в тетрадке: всю жизнь, каждый день, каждый час, но… «лишь божественный глагол до слуха чуткого коснется, душа поэта встрепенется». Понял? Встрепенется…

— Вдохновение, порыв, — согласился Саша.

Разогнав тучи и открыв усыпанное золотистыми осколками небо, ветер счел свою обязанность выполненной и внезапно стих. В помощь городским фонарям пришла луна, освещая освеженные и умытые дождем деревья, дома, улицы.

— Вот именно, вдохновение… — после минутной паузы проговорила Лена. — А мои школьные вирши к праздникам годились бы, пожалуй, только для макулатуры. Поэтического таланта, увы, не получилось.

— Зато вы преуспеваете в журналистике. Диплом с отличием. Работаете в областной газете. И вообще…

— Что вообще? — внимательно посмотрела на Сашу Елена.

— Самая лучшая, — еле слышно ответил Быховский.

— Вы говорите правду, Саша? — так же тихо спросила Лена.

— Чистая правда, Елена Ивановна, Леночка, честное слово. Самая, самая на свете….

IX

Встреча с Машей взволновала и ошеломила Курганского. Теперь он постоянно думал о ней и все, что казалось забытым навсегда, снова оживало в памяти. Яша отчетливо вспоминал каждый день, начиная от первого знакомства в Шауляе (тут Маша приняла взвод его батареи) до Кенигсберга, где ее тяжело ранило. Как мало им было отпущено дней для короткого и тревожного счастья видеть друг друга, украдкой обняться, сказать что-то при встрече. Они стыдились этой пробуждающейся любви в такое неподходящее и суровое время, стыдились и одновременно радовались тому, что она пришла, заполнила их сердца, расцвела точно куст сирени в стужу и непогоду. И теперь, почти полтора десятилетия спустя, Курганский с особой силой ощутил, что все это вновь вернулось к нему и уже никуда не уйти от этого радостного и щемящего чувства. Он совсем не думал о минувших без нее годах, ему казалось, что их вовсе и не было этих долгих лет разлуки, что просто-напросто запоздала их весна, как запаздывает поезд в пути.

Яков Филиппович сидел за редакционным столом, просматривал подготовленные к сдаче в секретариат странички, а перед глазами была Маша, молодая и та, которую он встретил теперь в райцентре, грустная и улыбающаяся, встревоженная и счастливая. Думы о неожиданной встрече настолько овладели Курганским, что он, пожалуй, единственный в редакции безучастно отнесся и к резким словам Савочкина, и к приказу, висевшему на редакционной доске объявлений. Но остальные недоумевали: все это так не похоже на Курганского, так не вязалось с его абсолютной точностью, аккуратностью, дисциплинированностью. На планерке Савочкин сообщил, что Курганский прогулял эти дни в районе, заведя флирт с начальницей местной гостиницы.

— Извинитесь немедленно! — вскочил Яков.

— Как вам нравятся эти страсти-мордасти? — драматически воскликнул замредактора.

Рассчитанный на внешний эффект возглас Савочкина, однако, не нашел поддержки, а лишь усилил недоверие к приказу и к мерам, принятым заместителем редактора. Секретарь партийного бюро Сергиенко после планерки зашел к Курганскому. Ни разу не перебив его и не задавая вопросов, он с глубоким сочувствием выслушал исповедь уже много познавшего одинокого человека, ветерана войны о боях, о потерянной и вновь обретенной любви.

— Извини, Яков Филиппович, что я вторгся в твое заветное, — проговорил наконец Сергиенко. — Я понимаю, как тяжел тебе этот разговор. На партбюро я сам доложу обо всем. И твоя докладная, и, кстати, письмо, которое мы получили из района, мне кажется веской причиной, чтобы не печатать в газете панегирика.

Заседание партийного бюро состоялось в тот же вечер.

— Дано задание — надо его выполнить, разбиться вдребезги, а выполнить, — начал свою речь Савочкин.

— А если оно неправильное по существу? — спросил Сергиенко.

— Этого не может быть. Вот данные статуправления, — Савочкин развернул на столе бумажную простыню, усеянную цифрами. — Вот сводка, которую я взял в сельхозуправлении. Вполне объективный и единственно достоверный источник. Я согласен извиниться за то, что, может быть, недостаточно корректно высказался о фронтовом друге Курганского. Моя ошибка — признаю и прошу меня простить, но верить сомнительным и случайным заявлениям некомпетентных лиц, субъективным оценкам и не верить официальной отчетности — это, простите, не только благодушие, а преступление. А если еще, исходя из этого, срывать важнейшее редакционное задание — преступление вдвойне. И партбюро не может пройти мимо этой расхлябанности. Хорошо, что я все-таки спас положение.

Удовлетворенный своей ролью, Савочкин опустился на стул.

— Спасли или наоборот? — бесстрастно спросил Сергиенко.

— Спас! Поверьте моему опыту.

— А не поторопились ли, Илья Терентьевич? — задал вопрос член партбюро, сотрудник отдела пропаганды Зинченко.

— Думаю, что нет, — ответил Савочкин. — Интуиция меня пока еще не подводила.

— Мне не понятно, — поднялась Елена. — Наш товарищ с легким сердцем поехал положительный материал писать. Но у него возникли сомнения, и он попросил разрешения проверить факты. Почему ему не дали этой возможности?

— У нас ежедневная газета, а не ежемесячник, — отпарировал зам. — Дорога ложка к обеду…

Курганский говорил тихо и спокойно. Он не касался личного, а объяснил причину, по которой не мог, не имел права передать хвалебную корреспонденцию.

— Понятно? — спросил Сергиенко, обращаясь к присутствующим.

— Мне вполне, — первым откликнулся Савочкин. — Грубое нарушение партийной и трудовой дисциплины.

— Не все понятно, — откликнулся заведующий отделом культуры Барабаш.

— Не все, — эхом повторила Лена. — Не понятно, каково истинное положение дел в колхозе «Гигант» да и в районе. Сигналы серьезные. Надо все проверить на месте.

— Ну что ж, — развел руками Сергиенко. — У нас прижилась, пусть не очень хорошая, но традиция. Кто предлагает — тот и выполняет. Есть предложение командировать самого молодого члена партбюро Елену Ивановну Ивченко в Чижевский район. Нет возражений? Я доложу о нашем мнении Василию Захаровичу, тем более что он послезавтра приезжает.

X

Вечерами Саша спешил в редакцию «Зари». Иногда он приносил в промышленный отдел заметку, затем спускался вниз и в условленном месте ждал Лену. Вдвоем они бродили по опустевшим окраинным улицам, разыскивали в парке свободную скамейку и, опустившись на нее, забывали обо всем: видели только друг друга, слышали только шепот губ. Они искренне возмущались прохожими, которые лениво шествовали мимо скамеек, проявляя явно излишнее любопытство, одобряли тех, кто проходил быстро «красноармейским шагом». Воскресные дни проводили вместе. С утра, нагруженные всякой снедью, встречались у трамвайной остановки и направлялись в самый далекий густой и приветливый лесопарк. Тут, на лоне, пусть не очень первозданной, но все же менее «цивилизованной» природы, где и скамеек-то нет и любопытных взглядов поменьше, они отдыхали, рассказывали друг другу смешные и грустные истории. Саша придумывал их начало. Умолкал, прерывая повествование на самом интересном месте, и Лена подхватывала эстафету, продолжала устный рассказ, затем вновь подключался Саша… Импровизация, веселая и печальная, серьезная и пустяковая, радовала и забавляла их. Приносили они в парк новые книги, журналы и вслух читали наиболее интересное. День заканчивался, как правило, походом в театр или концертный зал филармонии, если не считать по крайней мере еще двух часов, уходивших на расставание — на споры о только что увиденном, на милые, всякий раз повторяемые неповторимые слова…

В одно из воскресений Быховский решился прочитать ей свой рассказ. Лена слушала его с неподдельным удивлением. Как мало она все-таки знает его — этого рабочего паренька и студента-заочника, насколько значительней, совершенней то, что он читал, его заметок, которые появлялись в газете. В основе рассказа был случай из жизни цеха. Сверловщица Катя Свердюк, скромная, ничем не выдающаяся девушка, взяла к себе двух детей погибшего на испытательном стенде вдовца — слесаря Микитенко. Отнюдь не исключительный, хотя и о многом говорящий случай. Как легко в рассказе сбиться на сентиментальное «душещипательное» сюсюкание. Но Саша точными мазками рисует обстановку в цехе, рассказывает о людях, неприметных в буднях, но проявляющих себя в минуту принятия жизненноважных решений. Запоминаются ребята, решившие вместе с Катей Свердюк «подставить свое плечо», сообща содержать, воспитывать и вывести в люди детей ремонтника Микитенко. Это Петя Сафронов, принявший на себя руководство молодежным участком, Илья Петушенко — групкомсорг, слесарь Софья Дорошенко, Витя Сирченко, потребовавший считать авторами своего рационализаторского предложения всю бригаду, так как каждый внес свою долю и этим подвел его к рационализации, книголюб и книгоноша Костя Фоменко, снабжающий ребят новыми книгами, и жених Кати Свердюк монтажник Захар Тверской, решительно рассорившийся со своей возлюбленной из-за какого-то пустяка, но предложивший немедленно оформить их брак, узнав о ее поступке.

Саша закончил чтение. Лоб его покрылся испариной.

— Порвать? Только честно! — спросил он, закрыв общую тетрадь.

— Это ты всегда успеешь, — ответила Лена. — По-моему, надо продолжать работу.

— То есть?

— Изгонять трафарет, его там еще немало, да и ситуацию подобную я, кажется, уже встречала. Но это не так важно, мне кажется. Важнее углубить характеристики и отбросить лишнее.

— А есть?

— Лишнее? — удивилась Елена.

— Нет. Смысл продолжать.

— По-моему, да, — также серьезно и односложно ответила Лена.

— Ты сейчас умрешь со смеху, — осмелев, залпом проговорил Быховский и, сорвав с головы берет, лихо подбросил его. — Я уже написал четырнадцать рассказов. Можешь казнить или миловать, но каюсь: совершил.

О том, что Лена явно решила миловать, свидетельствовали ее дальнейшие действия. Она закрыла тетрадь, аккуратно завернула ее в газету и положила в свой, освободившийся от провизии, портфель.

— Прочту сама этот рассказ внимательно, — объяснила она. — Можно по тексту пройтись авторучкой?

— Предел мечты! — наполовину восторженно, наполовину смешливо воскликнул Саша и притянул к себе Лену.

— Посмотрим, будешь ли ты таким ласковым, когда я принесу рассказ после правки. Но без паники, договорились? За тобой всегда остается право автора: отвергать то, что тебе не нравится.

— Все понравится, я уверен.

— Не будь соглашателем. Отстаивать свое, если оно тебе дорого, тоже мужество.

— Буду отстаивать до конца, — шутливо продекламировал Александр.

— Но… если после правки получится лучше, упрямиться тоже не надо.

— Не буду упрямиться, — Саша поднял обе руки, — и заранее благодарю.

Спустя неделю Елена принесла выправленный рассказ. Внизу были отмечены те погрешности, которые, по ее мнению, исправить может только сам автор.

За лето и первый месяц осени Лена прочитала, а Саша переработал все четырнадцать рассказов. «Это событие надо немедленно отметить, — весело сказал Саша, — оставить его без внимания было бы исторической несправедливостью. И я на это не пойду».

— А если конкретнее? — поинтересовалась Лена.

— Конкретнее? Пожалуйста. Я предлагаю обширнейшую и разнообразнейшую программу: парк культуры и отдыха, а в нем, как известно, кафе «Турист», танцплощадка, эстрада и, соответственно, эстрадные концерты… Кто «за» — поднимите руки!

Лена подняла одну руку, Саша — две.

— «Против» — нет! Воздержавшихся? Тоже нет. Принято единогласно, — торжественно отметил Александр.

Ранняя осень на юге — вторая весна. Спадает нестерпимый летний зной. Изнуряющая жара хоть порой и бросается в решительные контратаки, подымая ртутный столбик, но все же оставляет одну позицию за другой. Легче дышится. Все чаще шумят грозы и теплый душ щедро поливает иссушенную суховеями землю. Листья на деревьях еще сохраняют зеленую свежесть. И лишь некоторые из них покрываются веснушками — первым признаком приближающегося увядания.

Елена и Саша бродили по аллеям парка, радуясь солнцу, теплу, зелени. Вместе с ребятишками, точно дети, взлетали на качелях, от души хохотали, глядя на себя в комнате кривых зеркал, дружно аплодировали участникам самодеятельного цирка, толпились в очереди, ожидая столики в кафе.

На танцплощадке было многолюдно. Чинно кружились друг с другом, стараясь казаться взрослыми, школьницы, может быть, впервые пришедшие сюда. Осторожно вели своих дам мужчины далеко не первой молодости, познавшие, видимо, уже и сердечно-сосудистые недуги, и тяжесть ожирений. Подскакивали, тряслись, отчаянно размахивая руками, лихие парни в крикливых костюмах и их пестро одетые партнерши.

Лена любила танцы. Ей нравились и плавные легкие скольжения, и бурные вихревые па. В эти минуты она отвлекалась от всего, слышала только музыку, покоряясь ей и ритму танца.

Смолк оркестр.

— Развлекаемся? — услышала Елена иронический возглас.

Отпустив партнершу, к ним пробирался стройный рослый парень.

— Развлекаемся, — в тон ему ответила Елена. — А ты?

— На краткосрочном семинаре. Забежал сюда размяться, вспомнить, что такое город.

— Знакомьтесь, — посмотрев на обоих мужчин, спохватилась Лена.

— Быховский.

— Шабадаш.

XI

Как быстро идет время. Еще совсем недавно Виталий Шабадаш был в десятом классе, а теперь специалист с университетским образованием. Но насколько далек он от того, чего ждал, на что надеялся. Пожалуй, намного дальше, чем в те школьные годы, когда вместе с дядей Егором выезжал на археологические раскопки. Виталий с детства воспитывался у дяди. Известный археолог, участник многих экспедиций стремился привить племяннику любовь к далекой истории своей Родины, своего края.

— Вот этот неприметный черепок, эта кирка, эта наскальная надпись, — показывал он старинные вещи и фотографии, вывешенные на стенах кабинета, — помогают нам, Витя, изучать историю человечества, да, да, человечества, вводят в глубокие тайны прошлого. С незапамятных времен люди стремятся раскрыть, разгадать эти тайны.

Дядя рассказывал и перед мысленным взором школьника возникали, словно на телевизионном экране, живые картины давно минувших лет: Вавилон, шестой век до нашей эры, царь Набонид ведет раскопки. Он ищет в фундаментах построек надписи древних царей. Трудятся ученые, воины, рабы. Весел, радостен Набонид, не знает ни он, ни его окружение, что через несколько лет их родину завоюет персидский царь Кир.

Сменяется кадр: Древний Рим. Первый век до нашей эры. Страстно и вдохновенно доказывает свою правоту философ и поэт Лукреций. Вот перед ним какие-то надписи. Это схема периодизации истории: каменный век, бронзовый, железный. Ее и отстаивает ученый.

А вот на экране густой серый туман. Ни солнца, ни звездочки на небе. Это эпоха раннего средневековья. Прекращены все археологические изыскания. Наука под запретом.

Виталий напряженно глядит и тяжело дышит. И снова на экране яркий свет. Веселые лица. В археологические экспедиции направляются первые участники — эпоха Возрождения. А это что? Это уже 18 век. Раскопки знаменитой Помпеи, засыпанной еще до нашей эры вулканическим пеплом…