Убийство по Шекспиру

– Янка, не отходи далеко, а то твой Степа ждать не станет, – предупредил он.

Она отмахнулась, мол, подождет, никуда не денется, и двинула на штурм Башмаковой. Когда Яна рассказывала Микулину о том, как пили лимонад Фердинанд и Луиза, актеров на сцене не было, значит, Башмакова не видела ее в театре. Редкому человеку удается устоять против лести, Яна вооружилась ею:

– Здравствуйте! Вы Башмакова Нонна?

– Да, – подняла та лицо с рассеянным взглядом.

– Ой! – расплылась Яна в восторженной улыбке. – Вы моя любимая артистка. Я вас просто обожаю! (Сработало, лицо Нонны покрылось румянцем удовольствия.) А вы не могли бы дать автограф? Напишите вот здесь, прямо на учебнике, а то у меня ничего больше нет. Буду открывать учебник и вспоминать вас…

Надо полагать, в этом городе редко просят автографы, потому что Нонна воодушевленно засуетилась, взяла авторучку, тут же уронила ее, потом упала книга с ее колен. Она смущенно рассмеялась, извинившись за неловкость. Наконец раскрыла учебник и спросила, приготовившись писать:

– Вас как зовут?

– Яна. Я смотрю все ваши спектакли… – и наклонила голову, читая надпись Башмаковой. – И папа вас любит, и мама… Я была на последнем спектакле «Коварство и любовь». Классно играли! Я обрыдалась.

На мгновение авторучка замерла в руке Нонны, затем продолжила выводить неразборчивые закорючки. Собственно, Яна сама не знала, зачем вынуждала актрису на разговор, от скуки, наверное:

– Какой у вас изящный почерк! А я пишу ужасно, меня все ругают. Спасибо. «Очаровательной Яночке с пожеланиями счастья и любви. Актриса Нонна Башмакова». Обязательно покажу дома, – и, вместо того чтобы с трофеем уйти прочь, присела на скамью. – А когда снова будете играть «Коварство и любовь»? Я хочу еще сходить.

После шквала похвал заискрившиеся счастьем глаза Нонны потускнели, между бровями обозначились страдальческие складки.

– Боюсь, вы видели последний спектакль, – ответила она.

– Какая жалость. А почему? – расстроилась Яна, играя не хуже профессиональной артистки. Но говорят, в жизни играть умеет каждый. Неожиданно ахнула, прикрыла ладошкой рот, вытаращила глазки. – Неужели это правда? Я подумала, что лгут, как всегда сплетни распускают про театр…

– Какие сплетни? – насторожилась Нонна.

– Вчера мне знакомая говорит: «Представляешь, двоих артистов отравили прямо на спектакле». Я сначала подумала, что отравили вас…

– Меня? – испуганно встрепенулась Нонна. – Почему меня?!

– Ну как же! Вы такая замечательная артистка! Я подумала, что ваша соперница —ведь в театре полно завистниц – подсыпала вам яда, чтобы играть все ваши роли.

– Нет, – поежилась Нонна, – меня, к счастью, не отравили.

– Ну так вот. А когда узнала, на каком спектакле это случилось, успокоилась, что не вас… ну и посмеялась… немного. Я ей говорю: «Ты что! Я видела спектакль собственными глазами. Там все остались живы»! Так никого не отравили, никого?

– Не совсем так… – замялась Нонна. – В общем, двое актеров погибли на спектакле. Ушаков Виталий и Ушакова Елена.

– Что вы говорите! – схватилась Яна за щеку ладонью и довольно правдиво изобразила на лице потрясение. – А я не догадалась… когда смотрела.

– Мы тоже не сразу догадались, – чуть не прослезилась Нонна.

– Значит, я никогда их больше не увижу? А я их обожала. Теперь они останутся только в памяти?

– Память, к сожалению, стирается временем… и ничего не остается.

Нонна странно замерла, глядя в одну точку, забыв о Яне. Девушка старательно пыталась угадать, о чем она думает, так быстро унесясь куда-то далеко. Неужели ее поразила собственная фраза о памяти? В сущности, актеры этого города никому не известны, уйдут со сцены и о них забудут очень скоро. О них не напишут книг, не назовут их именем улицу или площадь, они просто исчезнут… Наверняка Нонна думала об этом, так показалось Яне. Несчастный вид Башмаковой был достоин жалости, но Яну отвлек Швец, выруливший из подъезда общежития.

– Смотрите, это же ваш артист идет.

– В этом районе много живет… – и Нонна осеклась, так как увидела Юлиана Швеца. Схватив девушку за пальто, скороговоркой попросила: – Яна, станьте сюда, загородите меня, пожалуйста…

Девушка послушно встала со скамейки и закрыла собой Башмакову. Юлиан прошел скорым шагом метрах в двадцати от них, не глядя по сторонам. Скрылся. Нонна перевела дух, а после вспомнила о Яне:

– Извините, я не хотела с ним встречаться.

– Не извиняйтесь, я сама не люблю встречаться с теми, кого терпеть не могу, – с пониманием сказала Яна.

– Что вы, – смутило Нонну разоблачение, – я совсем не в том смысле… у нас со Швецом хорошие отношения… просто я в таком состоянии после всего… коллег не хочется видеть…

– Вы думаете, что это артисты сделали? Ну да, кому же еще… А знаете, игра вашего Швеца не производит на меня впечатления, он вечно кислый и… неестественный.

– Он мало кому нравится, – недобро проговорила Нонна, глядя на общежитие. Нечаянно у нее вырвалось: – Но почему он вышел оттуда?

– В гости ходил… – предположила Яна.

– Да… в гости… наверное. Из наших там живет только… Анна. Интересно. Извините, нам пора домой.

Нонна позвала ребенка и ушла. Яна вернулась в машину.

Кудряшка, или Катерина Кандыкова, быстро сбежала по лестнице к Степе. Заговорила она шепотом, поминутно оглядываясь, хотя в подъезде, кроме них, никого не было, двери на площадке плотно закрыты.

– Я не хотела говорить… при муже и этой… Вот уж поистине Сукина! Прикиньте, постоянно моего мужа втравливает, ну постоянно! Я ему: «Хватит, и так тебя в черном теле держат. Роли, которые должен играть ты, получает Подсолнух». А все почему? Потому что мой Женя посмел выступить против Юлика и Эпохи. Подсолнух никто по сравнению с моим Женей! Мужа пока не выгоняют, он же заслуженный артист, но ходу не дают. Прикиньте, у него аритмия, стенокардия… («Немудрено, – подумал Степа, – при такой комплекции на диете сидеть надо, авось аритмия пройдет».) У него сердечная недостаточность, на таблетках и каплях живет! Иногда совсем плохой. А Сукина его втягивает! Письмо надумала президенту писать!

– Катерина! – раздался сверху мощный глас Кандыкова.

– Сейчас! – крикнула ему Кудряшка и затрещала еще быстрее. – Вы спросите Сукину, что она у реквизиторского стола делала?

– А когда она подходила к столу?

– Во втором акте. Прикиньте, чего она приперлась на спектакль? Пришла смотреть – смотри. Так нет, весь второй акт за кулисами вертелась. На цыпочках она ходит! Да как слон тупотит!

– Она не ладила с Ушаковыми?

– Вы лучше спросите, с кем она вообще ладит!

– Катерина, ты где застряла? – более грозно прозвучал глас.

– Да иду! – бросила вверх Кудряшка, а шепотом доложила: – Не так давно Люську Сукину Ушаков ударил при всех. За сплетни. Эта «умная» написала в театр, где раньше работали Ушаковы, с целью все выведать о них, как там вели себя, почему ушли. Прикиньте, столько лет прошло, а она вызнавала! Да это же шпионка Эпохи и Юлика! На всех досье собирает. И денег не жалеет! Ее и Ленку на сокращение выставили недавно, она на любую подлость пойдет, чтоб выслужиться и остаться в театре. Ленка Ушакова с ней вообще не разговаривала, презирала ее. Мой Женя член художественного совета, он отстоял бы Лену, тогда уволили бы Сукину. Мой Женя всегда отстаивает актеров, за это и в немилости. Прикиньте, что получается: если уничтожить Ленку, заодно и Витальке отомстить, то… сами понимаете.

– Я подумал, что Люся терпеть не может Подсолнуха. А он ее?

– Ой! – махнула рукой Катерина. – Что он хорош, что Люська. В нашем театре никому верить нельзя. Люська Подсолнуха не любит по той причине, что ставку рубил ей на художественном совете. Она постоянно подает на повышение разряда. А за что повышать? Ролей не играет, если играет, то так, что всех воротит от такой игры. Она же фальшивая и в жизни и на сцене. Вот и мстит Подсолнуху. Нет, – и Кудряшка приложила ладонь к выступающей вперед груди, – я не защищаю Сеньку, ни боже мой! И он мог ядом напоить Ушаковых, но и Люська могла. Да! И еще у стола вертелся Лопаткин…

– А это кто такой?

– Катерина, где ты ходишь! – уже не на шутку рассердился Кандыков.

– Лопаткин актер, – поднимаясь по ступенькам, доложила Кудряшка, – но подрабатывает рабочим сцены, декорации монтирует. Он за Ленкой бегал, влюблен был в нее. Я же постоянно на сцене, вызываю актеров на выход по трансляции, слежу, чтобы вовремя поменяли декорации, ну и вижу всех… Да, и во втором акте к столу подходил Башмаков. Все, извините, я побежала…

– Ну вот, – сказал себе Степа, выйдя на улицу, – пошла путаница.

В машине, просмотрев список, Заречный нашел адрес Башмаковых, отправился к ним. Его ждало разочарование.

– Да она домой пошла! – сообщила Яна, узнав, что Башмаковых нет дома. – Враки. В глазок посмотрела на тебя и решила не открывать дверь.

– Откуда ты знаешь, что она дома? – удивился Степа.

– Я с ней болтала вон там, на скамейке. Хотела помочь тебе, выведать что-нибудь интересное. Льстила ей безбожно, но она не кололась.

– Янка, я тебя прошу, не лезь в мою работу.

– Я не лезу, – фыркнула Яна. – Мне что, нельзя перекинуться парой слов с артисткой? И потом, без меня ты бы не знал, что она дурачит тебя. Логический вопрос: почему не открыла? Значит, есть причины тебе не открывать. Так вот, она с сыном пошла в тот подъезд, в который заходил и ты. Не выходила. Значит, дома. Да, тут еще один тип гулял – Юлиан Швец. И очень это поразило Башмакову. И она проговорилась, что Швец ходил в гости к Анне. Это все.

– К Анне? – Степа уставился в список адресов. – Ну да. Анна Лозовская живет в том общежитии. Так, сидите, пойду навещу девушку.

Анна не открыла. Она и не могла открыть, так как мчалась к Гурьевой.

4

Карина битый час звонила и стучала в дверь Лопаткина. «Неужели этот псих в самом деле умер?! – обдало жаром Карину. – Боже мой! Колька покончил с собой! Вот уж правда: не гадь и совесть будет жить в ладу с тобой». Она села на нижние ступеньки, раздумывая, что делать. Дверь взломать? Тогда необходимо вызвать милицию. Карина нажала на кнопки телефона…

– Кариночка, – некто промурлыкал у плеча голосом Кольки.

Вздрогнув от неожиданности и одновременно вскрикнув, Карина увидела круглую физиономию, прилипшую к железным прутьям. Живой и невредимый Лопаткин стоял внизу на лестнице.

– Так ты не умер! – выговорила она, постепенно приходя в себя. – Ну, Лопаткин, тогда я тебя прикончу!

Карина вскочила и стала колотить сумочкой по голове Николая. Тот закрылся обеими руками, поднялся на площадку и отступал к своей двери:

– Ты что! Помешалась? Карина… да хватит, елки-палки…

– Вот тебе! Вот! Дрянь! Я тут бьюсь в двери целый час! Соседей переполошила! Думаю, он правда умер, а…

– Я только собираюсь умереть, – защищался он, отмахиваясь. – Ну, хватит. Дай дверь открыть, тогда и бей. Соседи сбегутся…

Карина устала, тяжело дыша, ждала, когда Лопаткин откроет дверь, а потом с новыми силами налетела на него уже в квартире:

– Получай! Вот и вот! – Пролетев в комнату, упала на диван, достала сигареты. – В следующий раз, когда тебе придет в голову звонить мне среди ночи, знай: шуток таких не прощу. Умирает он! Я уж думала, и тебя отравили. Нет, Коля, ты свин, ба-альшой свин.

– Кариночка, прости, я больше не буду…

Он опустился на стул, ссутулился, мял руки. Кисти у Коли большие, какие бывают у рабочих людей. Да и внешность у него простака, до сих пор играет Иванушек-дурачков. Коля и в быту сжился с ролью Иванушки-дурачка. За ним закрепился еще один образ – несчастного человека и неудачника. Собственно, играть ему приходилось много, пусть небольшие роли, зато постоянно в процессе работы, поэтому неудачник не совсем точно звучит. Впрочем, Кольке нравится имидж несчастного, никому ненужного маленького человечка. Он член профкома. В прошлом, когда сокращали Карину, он благородно… воздержался. Она тогда была в ярости, но Коля умеет прикинуться виноватым, просить прощения, посыпать голову пеплом.

– Вы когда-нибудь дадите спокойно жить? – проворчала Карина, прикуривая. – Из-за вас я курить не могу бросить. Что ты там плел ночью?

– Так… – трагически закатил глаза к потолку Коля. – Это был порыв отчаяния, прости меня. Грустно все. Жизнь кончилась…

– Коля, – зло выпустила струю дыма Карина, – не стоит передо мной играть роль. Ты не герой любовник, твои страдания издают душок фальшивки.

– Не веришь ты мне! Не веришь… – и Коля откинулся на спинку стула, прикрыл веки больших глаз. – А мне плохо. Почему меня никто не любит?

– Хороший вопрос, – ядовито произнесла Карина. – Сейчас задумался? А стоило раньше это сделать. Коля, ты ведь мужчина, сколько можно жить мальчиком? Ты научился не отвечать за свои поступки, там подписал, здесь воздержался, а так нельзя, Коля.

– Ох как ты права, Кариночка, как права…

– Уууу!!! – простонала она. – Нет, я больше не могу. Ты и сейчас играешь абстрактный образ раскаивающегося грешника. Надоело. Когда ты будешь самим собой? Ну ладно, лирику в сторону. Ты говорил, что переспал с Ленкой…

– Да! – снова трагически сказал он. – Я был наверху блаженства…

– Про блаженство потом, – грубо оборвала его Карина. – Когда это случилось?

– Этот незабываемый…

– Число! – рявкнула она.

– С девятого на десятое октября. Разве я могу забыть? Это было… прекрасно. Я видел, что ей хорошо со мной…

– Значит, после того, как ты подписал список на сокращение, Лена перестала с тобой встречаться?

– Какое это имеет значение? – вяло промямлил Коля.

– Я просто интересуюсь. Любопытная я. Так когда вы перестали встречаться?

– Сразу, – поник головой он. – Я был с ней одну ночь, всего одну…

– Значит, Лена дала тебе от ворот поворот после того, как вы переспали?

– Да. Утром она сказала, что не хочет меня обидеть, но больше между нами близких отношений не будет, потому что она меня не любит. Она всего лишь хотела отомстить Витальке. Не понимаю. Ей было хорошо, разве нельзя потом полюбить? Я готов был на руках ее носить… говорил ей. Но она не захотела… ушла. Зачем она так?

– А, понятно, – прискорбно покачала головой Карина. – Ты подписал, чтобы отомстить Ленке.

– Нет, нет, – запротестовал Лопаткин. – У меня и в мыслях такого не было! Меня уговорил Башмаков. Я готовился дать бой на совместном совещании…

– Ха-ха-ха… – залилась невеселым смехом Карина. – Ой, не могу. Коля, ты что несешь? Какой из тебя боец, зайчик ты мой во хмелю?

– Не веришь? А я хотел! А… – в сердцах махнул рукой.

Карина достала звонивший мобильник, это была дочь:

– Мам, тебя ждет Аня у нас дома. Я даю ей трубку.

– Карина Глебовна, – послышался тревожный голос Анны, придыхания в трубке дополнительно дали понять, что взволнована она не на шутку, – ко мне в общежитие приходил Юлиан Швец…

Пауза. Дыхание. Карина решила эмоциям не поддаваться. Рассудок ей подсказывал: как у Анны был повод убить Ушаковых, так и у Лопаткина был. У Швеца тем более.

– И что? – спросила она почти равнодушно.

– Он… он… хотел изнасиловать меня…

– А у него есть чем насиловать?

– Это было ужасно и совсем не смешно. Он набросился на меня, а потом… сам отстал… Не понимаю!

– Я сейчас приеду.

Карина положила телефон в карман пальто, поднялась и покосилась на жалкую фигуру Лопаткина, который, почувствовав ее взгляд на себе, робко поднял голову.

– Уходишь? – он едва не заплакал. – Карина, дай денег. Скоро зарплата…

– Сколько? – рявкнула она.

– Стольник. Если есть, два.

– Держи, – протянула деньги. – Пить будешь?

– Не знаю. Наверное.

– Что вы за люди, Коля, – внезапно перешла на беззлобный тон Карина. – Создаете трудности, потом боретесь с ними. Это форма умопомешательства. Оглянись вокруг, Коля, сколько интересного в жизни. Ты же многое умеешь, а уцепился за истлевший театр. Там уже ничего нет, за что можно держаться. Когда-то мы плевали на деньги, но хоть занимались творчеством. А что сейчас? Ты создаешь антураж бездарному негодяю Юлику. Коля, разве это достойно?

– Что ты хочешь? – поднял он безразличные глаза на Карину.

– Ничего, – махнула она рукой. – Хотеть должен ты, Коля. Пока.

Анна рассказывала сбивчиво, в основном опираясь на свои впечатления.

– Так чего он хотел? – пыталась выяснить Карина.

– Не знаю. Он не сказал. Меня как парализовало, я его боюсь.

– Хорошо, начнем от печки. Принес деньги на гроб, бутылочку аперитива… Кстати, Юлик на грани, запьет скоро. Алкоголикам ни грамма нельзя в рот брать, а он выпил. Дальше. Полез к тебе, потом ушел, пообещав роль… Ну, конечно покупает. Твое молчание покупает.

– Чтобы я не сказала… – догадалась Анна.

– …что видела его у стола, – закончила Карина. – Знаешь, это все-таки он. Он подсыпал яд Ушаковым. Но Овчаренко почему подсунул… не могу понять.

– Что же мне делать?

– Держаться от него подальше. Слушай, возьми больничный.

– Со вторника репетиции…

– Нет, вы идиоты! – вспылила Карина. – Если Юлик решился на убийство, а ты стала свидетельницей… это очень серьезно. Знаешь, что я думаю по поводу его визита? Он еще и проверял тебя.

– В каком смысле?

– Что ты есть, – выделяя каждое слово, сказала Карина. – Он следил за твоими реакциями, как ты реагируешь на деньги, на его расположение, на его страсть, пойдешь ли с ним на связь…

– Фу! – поморщилась Аннушка.

– Как закоренелый мерзавец, Юлик считает, если дать тебе все, ты заткнешься. Но ты не намекнула ему: я на все согласна, только облагодетельствуйте меня. Твоя позиция представляет опасность для тебя же. А ты о роли думаешь, дура.

– Но я же не больна… кто выпишет мне больничный?

– Я позвоню знакомой, она сделает.

– Вы же знаете, Карина Глебовна, что Эра Лукьяновна не признает больничные из других поликлиник. У нее действительны только те, которые выданы в поликлинике, к которой прикреплены актеры.

– Да пошли ее подальше! Не имеет права… О, я совсем забыла. Это же Мессалина, она установила свои права. Все же бери больничный. Аня, театров много, жизнь одна.

– Хорошо, – понуро сдалась девушка.

5

Готовился романтический ужин. Яна разогрела курицу, которую дала мама, сделала гарнир – запеченный картофель с сыром. Степа старательно резал салат. Бутылка «Мерло» стояла на столе между двух свечей. Подсвечников нет, перевернули две чашки, на них установили свечи. Сели за стол, Степа налил в бокалы вина… и тут раздался звонок мобильника.

– Степочка, это Волгина.

– Слышу, – ответил он. Яна накладывала ему на тарелку картофель и салат, Степа жестом показал: хватит, куда столько! – Что случилось?

– Именно случилось, – сказала Волгина. – У нас труп.

– Не ошиблись? – с тоской глядя на тарелку, спросил он. – Не как вчера?

– Ошибки быть не может, – почти пропела Оксана. У Степана сложилось впечатление, что трупы – самое большое счастье Волгиной. – Приезжай, здесь интересно.

Он отключил телефон, изобразив на лице: прости меня.

– Ты хоть поешь, – вздохнула Яна.