Убийство по Шекспиру

Романтический ужин превратился в молниеносное поглощение пищи, когда основной целью становится просто набить желудок. Яна только высказывалась:

– Что за работа такая? Ни поесть толком, ни пожениться. Я обречена ждать тебя у окна, как прекрасные дамы ждали рыцарей в Средние века. (Степа что-то сказал, разобрать было невозможно.) Знаю, я лучше всяких дам, которые жили в каком-то там веке. Иди к своим трупам, раз они тебе так нравятся. А по мне, это так противно…

Он хотел сказать, что трупы не могут нравиться нормальному человеку. Просто кто-то должен заниматься и этой работой. Не сказал – рот был набит.

Степан взбежал по лестнице на пятый этаж. Дверь в квартиру была открыта, на площадке толпились, по всей видимости, соседи. Он вошел в прихожую, затем в комнату. Петрович священнодействовал за столом, снимая отпечатки. Составлялся протокол, Оксана курила. Степа подошел к Волгиной, та сообщила, указав глазами на труп:

– Афанасий Егорович Виолин, пятидесяти восьми лет, одинокий, заслуженный артист. Больше суток лежит вот так.

Пожилой мужчина лежал на полу ничком, повернув голову в сторону. Одна его рука была вытянута вдоль тела, вторая – согнутая в локте – покоилась у лица.

– Одни заслуженные артисты в театре, – пробормотал Степа, рассматривая труп. – Значит, это четвертый по счету. Многовато. Кто его обнаружил?

– Соседка обратила внимание, что Виолин не вынул из почтового ящика газеты. А почту Афанасий Егорович забирал регулярно, так как ее воруют. Соседка живет на одной с ним площадке, вытащила газеты, позвонила ему. Он не открывал, а телевизор работал. Сначала она ничего подозрительного в этом не усмотрела, а потом, когда подходила к квартире еще несколько раз, ей странным показалось, что все время работает телевизор, причем очень громко. Вызвала милицию. А мне уж сообщили позже, актеры теперь мои клиенты.

– Улики есть?

– Понимаешь, Петрович предполагает, а ему я доверяю, что Виолин отравлен. Конечно, вскрытие покажет, но Петрович думает, что вон в той бутылке сильнодействующий яд.

– Интересно…

– В пакетике пробочка, посмотри. (Степа взял целлофановый пакет с пробкой от коньячной бутылки, изучил ее, пожал плечами.) Внимательно смотри. Там маленький прокол, вероятно иголкой.

Степа обтянул целлофан вокруг пробки, изучил каждый миллиметр и обнаружил едва заметный прокол. Эта точка на поверхности пробки настолько мала, что ее, во-первых, немыслимо увидеть, во-вторых, если и увидишь, примешь за обычное пятнышко. Степа положил пакетик с пробкой на стол:

– Значит, если экспертиза подтвердит наличие яда…

– Подтвердит, Степа, – сказал Петрович, не отрываясь от бутылки. – Чутье мне подсказывает, что обязательно подтвердит.

– Интересно, как попала к нему бутылка, – теперь более пристально Степа вглядывался в труп. – Может, подложили, как Овчаренко? Или некто принес коньяк прямо сюда, предложил выпить, Виолин выпил…

– Дело в том, что квартира была заперта изнутри, – перебила Степана Волгина. – Отсюда вывод, что преступника не было здесь на момент смерти. Да и рюмка одна, она валялась под рукой Виолина. Впрочем, некоторые преступники успешно ликвидируют улики.

В это время Петрович поднялся из-за стола:

– Все, ребята. Чужих здесь не было. Отпечатки пальцев только одного человека – хозяина.

– Прекрасно, – недовольно буркнула Волгина. – Выходит, улик нет, кроме бутылки.

Степа походил вокруг неплохо сохранившегося трупа, затем присмотрелся к бутылке на столе. Коньяк дорогой, очень-очень дорогой. Такой коньяк не всякий пьет…

– А где упаковка? – он резко повернулся к Волгиной.

– Упаковка? – подняла она брови. – Какая?

– Этот коньяк – я знаю точно – только в упаковке продается, – воодушевился Степа и одновременно досадовал на непонимание Оксаны. – И не во всех магазинах его купишь, только в самых крутых. По количеству коньяка в бутылке видно, что выпил он грамм сто пятьдесят, может, чуть больше. Следовательно, распечатал коньяк дома. Должна быть упаковка, может, там и есть чужие пальчики. Мусорное ведро смотрели?

По виду Оксаны догадался, что в мусорное ведро не заглянули. Непростительная халатность! А должны были не в шкафах рыться, а в мусоре. Степа рванул на кухню, осмотрел шкафы, под мойкой обнаружил ведро. Поставив его на середину кухни, отошел, указав рукой на красивую коробку, а дальше уже дело Петровича. Тот вынул из ведра фирменную картонную упаковку, понес в комнату. Степа взял ведро, чтобы поставить его на место… а там бумага, в какую заворачивают бандероли на почте.

– Оксана, смотри-ка, – поднял он бумагу. На дне лежал свернутый ватин, но в нем ничего не было.

– Угу. Считаешь, коньяк прислали по почте?

– Обратный адрес местный, – показал ей надпись, достал записную книжку и переписал адрес. – Фамилии нет, только инициалы: Р. М. Ф.

– Это еще не повод. По почте он мог получить что угодно.

– Ребята! Идите сюда, – позвал их из комнаты Петрович. Когда они пришли на зов и окружили стол, за которым он работал, Петрович повернул к ним картонную крышку. – Надпись, смотрите.

С внутренней стороны четко написано фломастером печатными буквами: «От благодарных поклонников».

– Вот мы и выяснили, что коньяк ему подарили, – заключил Степа. – А по почте прислали или в руки отдали – неизвестно.

– Поехали по домам, – сказала Волгина, направляясь к выходу. – Петрович, когда вы пришлете результаты? Желательно побыстрее.

– Как только, так сразу, – отшутился тот, затем успокоил Оксану: – Завтра получишь, обещаю, примерно…

– Ой нет, – обернулась к нему она. – Сначала позвоните и сообщите, чистый коньяк или нет, а уж потом бумажки. Идет?

Степа сел к Волгиной, остальные забрались в милицейскую машину. По дороге Заречный рассказал все, что удалось узнать сегодня.

– Очень хорошо, – проговорила Волгина, повеселев. – У нас есть несколько человек, подходивших к реквизиторскому столу. Это Подсолнух, но сейчас он лежит в больнице. Далее Сюкина и…

– Башмаков. Мотивов пока не знаю, как и мотивов Лопаткина. С Башмаковыми встретиться не удалось, хотя моя Янка говорит, что Башмакова была дома, но не открыла мне. Яна за пять минут до моего набега на их квартиру разговаривала с ней.

– Очень любопытно, – усмехнулась Оксана. – И почему же не открыла? Разве не понимает, что все равно допроса ей не избежать? Это глупая оттяжка.

– Меня немного настораживает одна вещь, – произнес задумчиво Степа. – Мотивы какие-то… мелкие.

– Пф! – фыркнула Волгина, которую, кажется, удивить нельзя ничем. – Мотивчики зависят от уровня и степени потребностей. У одних это три рубля, у других ревность, у третьих миллион, у четвертых самоутверждение. Недавно убийство попалось тройное! Пили двое мужиков и одна женщина из предпоследнего слоя…

– Что такое «предпоследний слой»?

– Это, – улыбнулась она, – люди, которые еще не бомжи, но занесли ногу на последнюю ступеньку, то есть крутые алкаши. Ну так вот. Баба принадлежала одному из мужиков, и показалось тому, что собутыльник заигрывает с ней. Завязалась драка на почве ревности. Собутыльник пырнул кухонным ножом так называемого мужа. Тут баба подняла крик и вой над умирающим сожителем, а собутыльник давай склонять ее к половой связи. Люблю, мол, тебя всей душой, будь моею! Что ты думаешь? Она покочевряжилась, но отдалась ему прямо на кухне, где в крови корчился сожитель. Поскольку тот еще не умер, то, видя наглое бесстыдство, собрал последние силенки да и вонзил нож в спину собутыльника. Попал в сердце. Баба принялась вновь орать, так как теперь на ней умирал любовник. А сожитель и ее ножичком полоснул в брюшную полость, так сказать, наказал за разврат. Кстати, прожил сожитель дольше всех. Соседи, слыша потасовку, вызвали милицию, он и дал показания, а через пару дней отошел в мир иной. Во где страсти!

С Волгиной, как оказалось, общаться интересно. Она вроде бы ничего особенного не говорит, но тон… по нему можно догадаться о том, что не высказано вслух.

– Оксана, ты замужем? – спросил Степа. – Извини за любопытство.

– Была. Муж убежал, – не смущаясь, ответила она. – Понимаешь, хочешь не хочешь, а работа накладывает отпечаток на характер. У меня характер скверный.

– Ты самокритичная, – поразился Степа.

– Посмотреть на себя со стороны и оценить просто необходимо, чтобы избавиться от иллюзий, которые мешают жить. Ты обманываешь сначала себя, потом тех, кто рядом с тобой, отсюда возникают недоразумения. Ты считаешь, что осчастливил кого-то, а на самом деле сделал глубоко несчастным. Твой партнер сбегает, а ты потом удивляешься, почему он это сделал. Да всего-навсего ты одурманил его иллюзиями, был таким, каким тебя хотели видеть. Но суть все равно выходит наружу… Ладно, это неинтересная тема. Давай подумаем, с чего начнем завтрашний день. Я, наконец, займусь опросами, повестки все получили. А ты с утра поезжай по адресу, узнай, кто такой Р. М. Ф., чем занимается. Я потом его повесточкой вызову. Смотри, Степа, тактично это делай, человек может оказаться ни при чем…

– Ты хочешь сказать, что некто мог воспользоваться его адресом?

– Не исключено. Может, этот Р. М. Ф. прислал Виолину книгу или свитер, а мы его выставим в некрасивом свете перед соседями.

– Оксана, я все же профессионал.

– Знаю, знаю, не сердись. Просто иногда мы вламываемся к людям и портим их репутацию даже своим появлением. Ну, вот ты и дома. Пока.

Степа проводил взглядом машину Волгиной и на некоторое время погрузился в себя. Судя по всему, театральное дело затянется. А Куликовский через четыре дня потребует отчета по бомжам. От Кости пока ни звука. Успеть бы разобраться с таинственным отравителем! Правда, сосен-то оказалось больше, чем предполагали вначале, целый лес. Не заблудиться бы!

VI. Кто же следующий?

1

Кто стоит за инициалами Р. М. Ф., Степа выяснил уже к девяти утра. Подоспел к многоэтажному дому, когда народ торопился на работу. Это в огромных городах часто сосед по площадке не знает, кто проживает рядом, а в небольшом городке лучше соседей никто не поведает про жильца в интересующей квартире. Собственно, Степа не так уж много узнал, но этого хватило, чтобы срочно вытащить мобильник. Нажимая на кнопки, жалел, что не увидит лица Волгиной. Едва Оксана откликнулась, выпалил:

– Р. М. Ф. – это Рубан Мария Федоровна. Тоже артистка театра! Слышишь? Артистка! Катай повестку, я сейчас приеду и отвезу ей, заодно прощупаю. По пути заскочу на почту и выясню, кто принимал бандероли и посылки двадцать пятого октября. Кстати, бандероль отправлена с почтового отделения района, где как раз проживает Мария Рубан.

– Действуй, Степан, я жду.

В десять тридцать Степа вошел в кабинет Волгиной и скромно сел на стул у стены. Оксана была так поглощена беседой с Юлианом Швецом, что не отреагировала на появление Заречного, конечно, сделала вид, что не замечает вошедшего.

Юлиан сидел спиной к Степе и что-то доверительно рассказывал Волгиной. Ни одного слова разобрать было невозможно, так как говорил он тихо, вкрадчиво. Она слушала внимательно, словно запоминала каждое слово. Вот он, взгляд рептилии, – пронизывающий насквозь, стеклянный, а что за ним – не разобрать. Степа, например, ни за что не хотел бы сидеть напротив Волгиной в качестве допрашиваемого. Но Юлиан довольно уверенно держался. Во всяком случае, в спине мужчинки напряжения не чувствовалось, закинутая на колено нога тоже была в покое. Так прошло с полчаса. Наконец, Волгина протянула протокол на подпись. Швец читал, не торопясь, потом что-то спросил. Оксана ткнула пальцем в лист:

– Вот здесь пишите: «С моих слов записано верно». И поставьте подпись.

Когда Швец ушел, Степа переместился на стул напротив Оксаны. Волгина первая поделилась мыслями:

– Почему-то меня не покидало ощущение, что он юлит.

– Кто? – спросил Степа.

– Юлиан Швец. Я приехала в прокуратуру, а он уже ждал меня, явился сам.

У Степы заинтересованно приподнялись брови. Мало найдется людей, явившихся в прокуратуру по зову сердца, разве что прирожденный стукач посчитает свои долгом накатать мелочную жалобу на соседа.

– А пришел, – продолжила Оксана, – сообщить, что, проходя в антракте через сцену, видел Анну Лозовскую, которая пряталась за задником.

– Но это как раз правда, – озадачился Степа, не понимая, почему Оксана не верит Швецу. – Сюкина тоже подтверждает, что Лозовская весь второй акт находилась там.

– Да знаю, – с досадой проворчала Волгина, бросив авторучку на стол. – Но, понимаешь, визит его какой-то… преждевременный, что ли. У него повестка на пять часов вечера. Почему не подождал? Кстати, немного смутился, когда я напомнила ему об этом, привел неубедительное оправдание. А в принципе рассказал то, что мы и так знаем. На вопрос в лоб, имела ли Анна Лозовская мотив к убийству, он замялся и сказал, что такими сведениями не располагает, но думал на эту тему. Ему стало известно от Люси Сюкиной, что Ушаков вернулся к жене, а Лозовская очень переживала.

– Ну и Сюкина! – воскликнул Заречный с неподдельным восторгом. – Катает на Швеца и директрису письмо с жалобой президенту, одновременно держит в курсе событий ненавистного начальника! Когда она успела доложить ему?!

– Дурное дело – не хитрое, – усмехнулась Оксана. – Сюкина ведь тоже в списке на сокращение. Полагаю, ищет ходы, чтобы остаться в театре, поэтому поддерживает с Юлианом отношения. Но так или иначе, а мотив у Лозовской был.

– Короче, Швец стрелки сдвинул на девчонку, которая якобы из мести решила отравить любовника и его жену, а ты согласна с ним.

– Да в том-то и дело, что при наличии мотива мне так не кажется. Зачем ей мозолить глаза всем весь второй акт, если подсыпала яд в бокал? Это опрометчиво.

– Кроме нее, подходили к столу Подсолнух, Башмаков, Лопаткин и… Сюкина! – последнюю фамилию Степа назвал с негодованием. – У Подсолнуха и Сюкиной такой же хилый мотив. Тебе не кажется, что Швец себя выгораживает, чтоб его не заподозрили? Он же не занят был в спектакле, а находился в театре. Потому и приперся с утра пораньше.

– Кажется, кажется, – закивала Волгина. – Мотивчик-то был и у него, кстати, более весомый, чем у остальных. Однако, Степан, мы ничего не должны сбрасывать со счетов и никого. Так что у тебя?

– Я заехал на почту, та же приемщица работает и сегодня. Двадцать пятого октября она приняла три(!) бандероли с коньяком от одной женщины.

– Какого черта молчал? – засобиралась Волгина. – Наверняка в тех бандеролях тоже смертельный сюрприз. Надо срочно выяснить адресатов. Поехали.

– Не спеши. Опрашивай по плану свидетелей, а мне дай повестку, поеду за Рубан, уговорю ее приехать к тебе немедленно. По пути завезу Марию Федоровну на почту, так сказать, на опознание…

– Думаешь, сотрудница почты запомнила того, кто отправлял бандероли? – скептически спросила Оксана. – Да там в день десятки людей перед ней мелькают.

– Но она же запомнила, что приняла коньяк в количестве трех штук, – возразил он. – Очень может быть, что и внешность запомнила. Хорошо бы упаковку захватить, чтоб уж наверняка убедиться…

– Коньячная коробка у Петровича, езжай к нему. Я позвоню, он даст. Кстати, разве на почте принимают спиртные напитки? По-моему, это запрещено… Ладно, не в том дело. Степа, ты не догадался выяснить, кому предназначены две остальные бандероли? А то что-то мне подсказывает, нас ждет еще не один труп.

– Ты с кем имеешь дело? – оскорбился он. – Приемщица обещала к моему приезду отыскать квитанции. А ты… меня… обидно!

– Все, все, все, – подняла руки вверх Оксана. – Больше глупых вопросов не будет.

Некоторое время спустя Степа звонил в квартиру Рубан. Дверь открыла блондинка лет пятидесяти со следами былой красоты. Она неплохо сохранила фигуру, а вот лицо сберечь не удалось. Видимо, зная это, Мария Федоровна и в домашней обстановке старалась скрыть морщины под толстым слоем косметики, которая слишком бросалась в глаза. Если бы не длинный халат и бигуди на волосах, Степа мог бы предположить, что она готовится к выходу. Прочитав удостоверение, Мария Федоровна пригласила Степана в комнату, сама, извинившись, ушла в ванную. Через несколько минут предстала во всей красе, переодевшись и взбив белокурые волосы, накрасив губы яркой помадой. Она почему-то напомнила Заречному куклу Барби, но изрядно потрепанную и состарившуюся.

– Я привез вам повестку, – протянул ей листок.

Она прочла, не удивилась, только осведомилась:

– Здесь не написано, когда мне явиться. Какого числа и во сколько?

– Видите ли, дело очень спешное… Обнаружен еще один труп вашего артиста.

– Господи!.. – испуганно вскрикнула она. – Кто еще?

– Умер Виолин. По всем признакам, ему помогли умереть. Поэтому у нас к вам просьба. Если у вас нет срочных дел, то не могли бы вы поехать прямо сейчас со мной? Это очень важно. Я на машине.

– Вообще-то я… собираюсь на день рождения… Впрочем, это будет вечером. Хорошо, поедем. Господи, Виолин… Просто эпидемия в театре…

Она отправилась во вторую комнату, возилась, поскрипывая дверцей шкафа, выбирая наряд для выхода. До слуха Степана долетали слова: «Ужас… Не может быть… Что же это делается…» Степан про себя отметил, что она очень натурально удивилась кончине Виолина, легко согласилась ехать в прокуратуру. Или не виновата, или ловко и по привычке играет. Решил не докучать вопросами, а дождаться очной ставки с работницей почты. Вот кто подведет жирную черту, если, конечно, запомнила отправительницу бандеролей.

Подъехав к почте, Степа ласково обратился к Рубан:

– Мария Федоровна, не откажите в просьбе. Мне нужен свидетель на случай… недоразумения. Зайдемте на почту?

– А что я должна делать?

– Постоять в сторонке, пока я переговорю с сотрудницей почты. Это быстро.

– Ну хорошо, – пожала она плечами, все же не понимая своей роли, и вышла вместе с ним из милицейской машины.

– А вы часто отправляете отсюда посылки и письма? – вскользь поинтересовался он, пропуская ее вперед в помещение почты.

– Нет. Предпочитаю отправлять передачи поездом. Так быстрее.

Почтовое отделение небольшое, к счастью, отдел бандеролей и посылок пустовал, приемщица скучала. Степа попросил Марию Федоровну постоять у застекленной стены, а сам ринулся к стойке, улыбнулся:

– А вот и я, Вика. Мне надо пройти к вам.

Милая девушка несколько растерялась:

– Вообще-то посторонним вход воспрещен…

– Разве я посторонний? – искренно удивился Степа. – Я из УВД. Это говорит о том, что я везде свой.

– Ну ладно, – сдалась она. – Пройдите к той двери, я открою.

Степа подался в сторону, щелкнула задвижка.

– Ну как, нашли квитанции? – спросил он по дороге к стойке.

– Конечно, – ответила она, села на свое место и протянула квитанции.

– Ух ты! – вчитываясь в фамилии, произнес он. Достав из пакета коробку из-под коньяка, показал девушке: – Этот коньяк отправляли?

– Да, в такой упаковке. Три штуки.

– Извините, я на минутку отойду.

На ходу достал список актеров, набирая номер, взглянул на Вику, но девушка занялась клиентом. Нонна Башмакова, к великой радости, подняла трубку.

– Вы получали бандероль? – спросил Степа, не представившись.

– Да, – прозвучал удивленно голос Нонны. – Простите, с кем я разговариваю?

– Оперуполномоченный, старший лейтенант Заречный. Это был коньяк?

– Да.

– Срочно привезите его в прокуратуру к следователю Волгиной.

– Но… я не могу это сделать.

– Почему не можете? Коньяк нужно сдать на экспертизу…

– У нас его нет.

– Как это – нет?! – повысил голос Степа. В самом деле, не выпили же они его! Или Башмаковых яд не берет?

– Муж сегодня отвез коньяк врачу, – смущенно выговорила Нонна.

– Как?! – оторопел Степа. Не хватало еще одной случайной жертвы. – Адрес! Быстро назовите адрес врача!

– Но я не знаю… честное слово. А что случилось?

– Как только ваш муж вернется, сразу пусть звонит врачу, чтобы тот не вздумал прикасаться к бутылке. А потом позвоните мне. Слышите?

– Но почему?

Степе ничего не оставалось делать:

– По нашим предположениям, в коньяке яд. Нам стало это известно сегодня. Все понятно? – Отключив трубку, в сердцах процедил сквозь зубы: – Вот тупая! Ей говоришь «нельзя», а она – почему да почему!

Переминаясь с ноги на ногу от нетерпения, Степа подождал, пока Вика обслужит клиента, затем ринулся к ней:

– Может, вы и женщину, отправившую коньяк, запомнили?

– Запомнила. Даже очень хорошо запомнила.

– Так-таки хорошо? – засомневался он. – У вас тут за день столько людей бывает, а вы всех запоминаете?

– Еще чего! – фыркнула Вика. – Я иногда только руки вижу, больше ничего. Но ту женщину запомнила, потому что я отказывалась паковать бандероли, мы долго спорили. Спиртное мы не принимаем, но она умоляла принять. Сказала, что могла меня обмануть, то есть запаковать бандероли дома, а не приносить открытые. Это действительно так, не буду же я проверять содержимое всех посылок! Потом она сказала, что дополнительно обернет коньяк в ватин, к тому же бандероли не придется перевозить в другой город, значит, вряд ли они разобьются. Я подумала, что клиент всегда прав, согласилась. Она попросила оставить тут коньяк, пока сбегает в магазин и купит ватин. Через полчаса вернулась, обернула коньяк в ватин. Вот и все. Не надо было принимать? Она так просила…

Степа, опершись о стол двумя руками, склонился к ней:

– Вы правильно поступили, поэтому не оправдывайтесь. А теперь взгляните на ту даму у окна в бордовом пальто. Это она отправляла?

Девушка, вытянув шею, некоторое время рассматривала Марию Федоровну, стоявшую к ним вполоборота. Потом разочаровала Степана:

– Нет, это не она.

– Точно не она? Это очень важно. Посмотрите внимательней. Мария Федоровна! – крикнул он. – Вы не устали ждать?

– Нет, нет, – вздрогнула та, повернувшись к ним анфас.

– Это была не она, – прошептала девушка. – Та женщина моложе, стройнее, правда, рост приблизительно такой же, но я могу и ошибаться. Потом, лицо у той не такое… старое. Хотя на ней были солнцезащитные очки, а на голове шарф… но все равно видно было, что она моложе этой.

– Не помните цвет шарфа? Фактуру? И во что одета была та женщина?

– Ммм… – вспоминала она. – Значит, шарф… кажется, желтый… или оранжевый… точно не помню. Из какой ткани он, тоже не могу сказать, но легкий. Да, из легкой ткани. Шарф из шерсти создает объем, но у той женщины он плотно облегал голову. А вот пальто я запомнила, темно-зеленое с пуговицами под цвет. Ткань букле. Да, если это важно, губы у нее были накрашены очень темной помадой… цвет такой… ядовитый. Кажется, фиолетовый… почти черный. Из-за этого у нее вид был… немного дурацкий.

– Вы уверены?

– Что вид был дурацкий? Абсолютно.

– Я не только об этом, обо всех приметах. Вы точно их описали?

– Бандероли я паковала совсем недавно, клиентов в тот день было мало. К тому же мне пришлось поспорить с ней. А еще она не взяла сдачу – больше пятидесяти рублей. Ну рубль, бывает, оставляют, ну два. А она, взяв квитанции, ушла. Я ее звала, чтоб забрала сдачу, но она махнула рукой и ушла.

– Скажите, что-нибудь особенное в той женщине заметили? Скажем, родинка, или шрам, или брошь. Может, пуговицы нестандартные…

– Нет, такого не приметила. Хотя… что-то меня тогда поразило, только я сразу и забыла. Мелькнуло что-то странное в ней, но меня отвлекли…

– Вика, умоляю вас, вспомните!

Она прикрыла глаза и потирала пальцами переносицу, однако усилия припомнить деталь или особую примету оказались тщетными. Девушка покачала головой:

– Извините. Что-то было у нее в руках или на рукавах, а вот что…

– Браслет? Кольца? Часы? – перечислял он.

– Нет, украшений вообще не было. Извините, я не помню.

– Жаль, – вздохнул Степа. – Если вдруг вспомните, то сразу звоните хоть среди ночи. Давайте я запишу номер.

Записав в ее блокноте свой номер телефона, Степа поспешил к Марии Федоровне:

– Пойдемте, все обошлось.

2

Город отличает одна особенность: что бы ни произошло, а жители уже в курсе. Уж неизвестно, откуда они добывают сведения, но добывают, обсуждают везде и всюду, разумеется, дают собственную оценку. Загадочные убийства в театре произвели ажиотаж и всколыхнули однообразную жизнь в городе. Молниеносно раскупались местные газеты в надежде, что там будут статьи на эту тему. А в газетах ни гу-гу.

Так и весть о загадочной смерти Виолина уже после полудня облетела всех служителей Мельпомены. Они перезванивались, делились тягостными впечатлениями и гадали – почему на театр напал мор, последняя это смерть или будут еще? Ушаковых отравили. И Галеева отравили. Как и отчего умер Виолин, известно не было, посему строились догадки. Аномальные события заставили призадуматься: вдруг следующим буду я!

Единственная, кто не знал о смерти Виолина, – Клавдия Овчаренко. К телефону она не подходила. Звонит и пусть себе звонит. Когда же звонки слишком долго не прекращались, она говорила в сторону аппарата:

– Нет меня. И не будет. Пошли все к черту.

Но во вторник, то есть завтра, придется явиться на репетицию. От этой мысли Клаву кидало в дрожь. У нее не было денег на выпивку, да и не покидала квартиру из страха встретиться с убийцей, мерещившимся во всех закоулках. Потому время проводила за единственным занятием – анализировала. Подобными выкрутасами Клава обычно не засоряла извилины. Анализ ей не давался и тогда, когда работала над ролями, она просто доверялась интуиции, играя как бог на душу положит. Но сейчас особый случай, ее жизни грозит смертельная опасность. Опухоль – хрен с ней, может разрастись, а может и не разрастись. С опухолью люди живут годами. А вот когда тебя кто-то хочет убить сейчас, немедленно, тут уж все извилины работают на спасение, научишься и анализировать.

Думала Клава, думала и додумалась. А ведь у данного случая есть конкретный виновник, вернее, два. Клава прослужила на театре почти тридцать лет! Ничего подобного за это время не видела и не слышала. И когда же все смешалось в кашу? Когда все нормы и традиции испарились, когда актеры стали бояться общения друг с другом? Когда разобщенность в театре достигла предела, и без того копеечная жизнь превратилась в нудное исполнение обязанностей? Так когда это все началось? А с приходом Эпохи. И с победоносным восхождением на Олимп Юлика, которого в душе все презирают, Клава в том числе. Эти двое и довели обстановку в театре до того, что у кого-то поехала крыша… нет, кто-то ее просто потерял. Надо все менять! Срочно! Безотлагательно! Клава решилась на отчаянный поступок.

Завтра пойдет к заведующей культурой (к слову сказать, Клава до сих пор не понимает, как можно заведовать культурой, это же не овощная база). Впрочем, нынешняя зав. культурой полностью соответствует должности завхоза – жадная хамка. Даже почетные грамоты вручает, будто последний кусок хлеба от себя отрывает. А когда к ней обращаются за помощью работники несчастной культуры, она становится глухонемой. Итак, пойдет Клава к этой равнодушной гниде и заставит слушать себя. Во всеуслышание заявит, во всех коридорах Белого дома кричать будет, что Эру Лукьяновну надо снять!!! И Юлика гнать, гнать и гнать! Иначе в театре не останется ни одного актера. Причем живого. Но прежде Клава навестит Эру Лукьяновну, бросит ей в лицо все, что думает о ней, а там – трава не расти! Все, хватит, действительно докатились. Завтра Клава Овчаренко из овцы превратится в овчарку! Завтра она будет соответствовать своей фамилии. И интервью даст в газету… но в какую? Газеты в городе публикуют только то, что разрешают власти. А если к Карине обратиться?

Клава в возбуждении ходила по комнате, не решаясь набрать номер Гурьевой. Сама ведь когда-то приложила ручку, выгоняя Карину! И интервью уже давала в областную газету да на телевидение. Юлик тогда режиссировал – что и кому говорить. Клава старалась. В своей пламенной речи никого не забыла: ни Гурьевых, ни Ушаковых, всем досталось, мол, такие и растакие, саботируют работу, бездари и т. д. А после сидела у телевизора, смотрела на себя и водку пила, чтоб проклятая совесть не шебуршилась. Вот как бывает. Теперь неловко просить помощи у Карины. Но кто-то же должен помочь! Сама она не справится.

Клава уговаривала себя, что Карина человек порядочный, тогда была выше грязи, наверняка и сейчас поднимется над ситуацией. К тому же ей представится возможность нанести ответный удар Юлику и Эпохе. Настолько была сильна жажда деятельности, что все же схватила трубку. Когда услышала голос Карины, начала, волнуясь:

– Здравствуй, Карина, это я, Клава…

– Какая Клава?

Ну да, они же года два не общались, Гурьева забыла ее голос.

– Это Клава Овчаренко. (Пауза. Карина, наверное, удивлена. Еще бы!) С моей стороны нехорошо к тебе обращаться… но… у меня есть к тебе деловое предложение…

– Я слушаю тебя, – сказала Карина. По ее тону нельзя было определить, сердится она на Клаву или давно забыла распри.

– Хочу дать интервью об обстановке в театре. Ты же слышала, что у нас творится. Всех убивает… кто-то. Я намерена рассказать правду о Юлике и Эпохе. Думаю, тебя должно заинтересовать мое предложение.

– Видишь ли, Клава, – сказала довольно дружелюбно Карина, – наша газета носит исключительно развлекательный характер. У меня сейчас нет проблем, но они появятся, как только мы опубликуем твое интервью. Скандалами я сыта еще с тех времен, поэтому подставлять своих работников, толкать их на безработицу я не могу. А что конкретно до меня, так я забыла, кто такие Юлик и Эпоха. Мне они неинтересны. Извини.

Клава положила трубку, задумалась. Вот, значит, как остаются люди один на один с собой! Было время, когда они дружили. Клава приносила водку на спектакль, а Карина не давала ей пить, чтоб не выгнали по статье из театра. Карина прятала водку, потом, после спектакля, отдавала и уговаривала начать лечение от алкоголизма. Затем настали другие времена, когда Клава гордо отворачивалась, встречая Гурьевых на улицах города. А еще был совершенно ужасный эпизод. Клава всегда глубоко вживается в образ, он становится ее сутью. Вот и тогда она верила в то, что делала, верила в борьбу за справедливость. Так ли уж верила? Да нет, просто выслуживалась. Однажды перед репетицией громко убеждала молодого актера:

– Гурьевы – это криминал! По ним тюрьма плачет. Их гнать надо…

Тот робко кивал в ответ и вдруг переменился в лице, смутился. Оглянулась Клава, а в двух шагах стояли Карина с Игнатом. Зачем было ляпать эту гадость? Ведь никто не просил! Эпизод был рассказан Юлику, где Клава выставила себя героиней. Должен же Швец знать подвиги своих соратников! А когда скоропостижно умерла подруга, тоже выгнанная из театра, Клава не пришла проводить ее, ведь там были Гурьевы. Она не могла смотреть им в глаза, из-за стыда не могла. На что же теперь рассчитывала? Не плюй, как говорится, в колодец. Клава плевала, вот сегодня помочь и некому. Но она не пала духом. В ней проснулся бунтарь.

– Я им покажу! – говорила она, одеваясь.

Замаскировавшись так, чтобы ее не узнали даже бывшие мужья, помчалась к самогонщице за подкреплением бунтарского духа.

Юлик ввалил к Эре Лукьяновне и с порога простонал:

– Мне кажется, это было глупо, глупо, глупо!

– Что именно? – спросила та, следуя за ним в гостиную.

Юлик плюхнулся на диван, откинул голову назад и с минуту полулежал, прикрыв веки. После этого повернул голову к Эре, досадливо сказал:

– Глупо было нестись к следователю, стучать на Анну.

– Следователь мужчина или женщина?

– Баба! – взревел Юлик и переместился с дивана в кресло, закурил. – Это не просто баба, это прокурорская кобра. Не знаешь, когда тебя ужалит. Кажется, она не поверила ни одному моему слову.

– Не психуй, они там, в прокуратуре, все такие. В крайнем случае, дадим ей на лапу. Сейчас можно любую неприятность уладить деньгами.

– Ради чего я должен давать ей на лапу?! – и Юлик подскочил от справедливого возмущения. – Дать взятку – это признаться в виновности, а я никого не травил!

– Юлик, остынь, – хмуро сказала Эра Лукьяновна. – У нас новая неприятность.

– Какая еще неприятность? – насторожился он. – Ну, говори, что случилось?

– Мне сообщили… Виолин умер.

– Как?!!

– Не знаю! – раздраженно ответила она. – Мне только сообщили из милиции, что нашли его труп дома. Я спрашивала, отчего он умер, сказали, пока не знают…

– Вот так новость… – завибрировал Юлик. – А у меня с ним был конфликт недавно… Не нравится мне все это, очень не нравится.

– Не у тебя одного был конфликт с ним, – проскрипела Эра Лукьяновна. – Ты забыл? Мы вместе находились в кабинете, когда ругались с этим выродком. А орал он на весь театр. Я думала, он приползет с извинениями, как обычно, но он не приполз.

– Мда… – протянул Юлик. – Нас подставляют. Влипли мы с тобой.

– Мы?! – уголки губ Эры недоуменно опустились вниз, а плечи поднялись вверх. – Что за обобщения, мальчик мой?

– Перестань корчить из себя… – и Юлик пока не решился высказать, кого же корчит Эра. Однако и «разобщения» с ее стороны стерпеть не мог. – Я что-то не понял, ты считаешь, тебя подозревать не будут? Только меня, да? Ты со всеми в ладу жила, согласии, да? Ты не долбила Ушаковых, не гнобила их? А с Виолиным какие у тебя были отношения? Ты не подписывала приказы, не выгоняла… только я, да?

– Знаешь, милый, – желчно процедила она, бросив на него негодующий взгляд, – если бы ты немного умерил свои амбиции, сегодня на наши головы не свалилось бы столько дряни. Откуда у тебя страсть к иезуитству? Этого тебе надо прыжать, того выгнать, этого отчитать, а того унизить. А сейчас стрелки ловко перевел на меня. Я во время спектакля дома сидела, в отличие от тебя!

– Ха-ха-ха… – истерично захохотал Юлик, а после уставился на Эру с неприязнью. – Прекрасно! Значит, ты меня считаешь отравителем! Да я только и делал, что улаживал конфликты. Ты же со всеми гавкалась!..

– Это ты меня настраивал против всех, ты! А я, как последняя дура, потакала тебе! А все почему? Потому что ничего собой не представляешь. Я тебя подняла из пыли, но тебе мало стоять на пьедестале, тебе надо всех топтать…

– Кто б говорил! – так же желчно отбрил ее Юлик, а вот далее у него сдали нервы. – Ну ты и ехидна! Я, выходит, монстр, а ты канарейка? В зеркало посмотри, блаженная! Тебя же ненавидят все до единого в театре! Больше, чем меня! Ты же хамка! Ко всем мужикам цеплялась, как последняя блядь. Ты даже разговаривать не умеешь! Как торговка пасть раскрываешь!

– Что?!! – не на шутку взбеленилась она. – Это ты мне?!! Я из него сделала прымадонну, а он мне – «хамка» и «блядь»! Я разговаривать не умею? Да меня достали зрители насчет тебя! Вас, дорогой, со сцены не слышно! Бездарь поганая! Свинья неблагодарная!

В следующий момент Эра Лукьяновна, не в силах пережить оскорблений возлюбленного, кинула в Юлика подушкой с дивана, затем книгой… Все это тут же полетело обратно в нее. Эра Лукьяновна рассвирепела, схватила с подоконника цветочный горшок и запустила им в Юлика. Горшок попал в голову, к счастью, не расколол оную – голова оказалась крепкой, но на лбу появилась кровоточащая ссадина.

Юлика захлестнула ненависть. Он запустил пальцы в волосы Мессалины и повалил ее на пол. Покатились, кряхтя и ругаясь. Ей почти семьдесят лет, а сдаваться она не собиралась. Старушка даст фору любой молодой женщине, а злости ее хватит с избытком на тысячу человек. Оба путались в полах пальто Юлика, которое он так и не снял, рычали… Но его ненависть оказалась сильнее. Изловчившись, он оседлал Мессалину и схватил пальцами за горло. Наступил долгожданный миг, сейчас придушит, безжалостно придушит свою каргу, как не раз мечтал это сделать. Эра вцепилась когтями в его щеку, большой палец попал в рот. Больно стало Юлику, ведь едва не разорвала рот.

Боль отрезвила. Юлик разжал пальцы, тяжело дыша, медленно встал с нее, утер рукавом расцарапанную щеку, плюнул на ковер, где она валялась, и выскочил вон.

– Подонок! – неслось вслед. – Я завтра сама скажу следователю, что тебя подозреваю! Я уверена, что это ты сделал! Ты, никто иной! И все знают, что это ты…

Юлик выбежал на улицу, трясясь от ярости. Ныла щека и рана на голове. Машинально достал платок, промокая кровь на лбу и щеке, побрел пешком. Только когда отошел далеко, ужаснулся: он же мог убить Мессалину. Убить… Так бесконтрольно вести себя – глупо. Но еще хуже – угрозы карги.

– Старая вонючая шлюха! – зло сплюнул Юлик, достал сигарету.

В следующую секунду подал сигналы мобильный телефон. Юлик обожал разного рода игрушки. Эра Лукьяновна давно это поняла, ну и баловала возлюбленного. Компьютер купила в его кабинет, где раньше обитали режиссеры. Компьютер ему абсолютно не нужен, но Юлик клянчил, чтобы в кабинете стоял компьютер, он и стоит. Эра и телевизор с видеомагнитофоном купила, а уж разным мелочам – канцелярским принадлежностям от известных фирм – счету нет. Так и телефон подарила, разумеется, расплатилась из кармана театра.

– Слушаю, – поднес к уху мобильник.

– Юлиан, ты? – Это позвонила знакомая из Белого дома, которую он одаривал подарками за информацию. – Слушай внимательно. В связи с удручающими событиями в вашем театре Эру собираются снять с должности директора, но… ищут кандидатуру. О тебе речь шла, однако мэр и некоторые его замы категорически против. Это все.

– Нерадостные вести, – мрачно выдавил он. – Значит, надежды нет?

– Как тебе сказать… Понимаешь, они считают, что ты не проявил себя как руководитель. Ваше правление привело театр в упадок, уменьшилась труппа, снизился уровень спектаклей…

– Ценители, – не удержался он от язвительной ноты. – Когда мы уменьшали труппу, все, как мне помнится, нас поддерживали.

– Юлик, ты как будто не разбираешься в политике, – хмыкнула она. – Есть закон: дай зарваться руководителю, это всегда послужит основанием убрать его в случае необходимости. Пока у вас все складывалось более-менее, смотрели сквозь пальцы на ваши действия. Но, прости, гора трупов – это уж ни на что не похоже. Как только этот факт просочится в прессу области, а он обязательно просочится, администрацию города начнут трясти. А проблемы, Юлиан, никто не любит. Поэтому власти просто обязаны отреагировать.

– Что же мне делать? Выход есть?

– Не знаю. Если бы ОНА, например, заболела, а ты стал бы исполняющим обязанности и за короткий срок наладил производство, то вполне может быть. У нас же психология осталась совковая. Хорошие показатели – ты хороший руководитель, плохие показатели – пошел вон. Все, заканчиваю, меня зовут.

– Политика, кругом одна политика, – удрученно произнес Юлик, пряча телефон в карман. – Паскуды!

А ведь он не разбирается в политике, черт бы ее побрал! Вел в одну сторону, а оказалось – не туда вел. Вообще-то о политике он не думал. Не думал, куда приведет основная мечта – директорское кресло. Памятуя, как его в свое время прокатили, Юлик старательно убирал тех, кто способен был противостоять ему, имел собственное мнение. Вот и вся политика, которая пошла прахом. А теперь попробуй, наладь производство! Ломать – не строить.

Юлик медленно шел домой, хотя идти было далеко, живет у черта на куличках. Но ему необходимо собраться с мыслями, подумать. Он должен удержаться на месте и удержится.

3

Степа попросил Марию Федоровну подождать в коридоре, а сам влетел к Волгиной. Она допрашивала заведующего труппой – низенького старичка с палочкой.

– Я даже подумать не смею на кого бы то ни было! – сердито ворчал он. – Да, актеры в последнее время испортились, сильно испортились, стали мелочными, грызутся из-за пустяков, но убить… отравить… невозможно! Убить…

– Как, по-вашему, – оборвала его Волгина, – Эра Лукьяновна отвечает требованиям директора театра?

– Ммм… как сказать…

– Прямо, – и легкая усмешка тронула красивые губы Оксаны.

– Бывали лучше, – выпалил заведующий труппой и смутился, так как нечаянно проговорился, затем исправился: – Это у меня тридцатый директор, они меняются, я остаюсь. Требования к ним предъявляют свыше, а мое дело – труппа.

– А Юлиан Швец, что он за личность?

– Актер. Неплохой актер… можно сказать.

– Вы как будто сомневаетесь, – подметила Волгина. – Ну да ладно. Он ведь руководитель творческого состава. Что входит в его обязанности?

– Руководить, – очень «доступно» пояснил старичок.

– Но чем и как он руководит? Что делает при этом?

– Следит за качеством спектаклей. Делает актерам замечания, чтоб играли лучше.

– И актерам нравится, когда им указывает такой же актер? Это не бьет их по самолюбию?

– Бьет. А что делать? У нас как: не нравится – уходите. Да, именно так сказала заведующая культурой: «Не нравится – уходите из театра». А куда? Некуда. Это же не повара, не бухгалтеры, не слесари…

– Скажите, какое положение в театре занимал Виолин?

– Заслуженный артист, – живо ответил заведующий труппой.

– Спасибо, вы можете идти.

Расписавшись, заведующий труппой заковылял к двери, опираясь на трость, Степа его остановил:

– Одну минуту! Вы не подскажете, кто из актрис красит губы темной помадой? К примеру, фиолетовой? Или темно-вишневой? Чтоб цвет ее приближался к черному?

Заведующий труппой, припоминая, свел брови в одну линию. Так стоял с минуту, затем уверенно заявил:

– Актрисы так не мажутся. Разве что одевальщицы.

– Кто такие одевальщицы? – поинтересовалась Оксана.

– Это костюмеры, – ответил заведующий труппой. – Между собой мы их зовем одевальщицами. Эти как намажутся, перепугаться можно. Ногти черные, губы черные. Сто раз им говорил: безвкусица! Не слушают. Девчонки, что с них взять! До свидания.

Ушел, а Волгина схватилась за голову:

– Из трех опрошенных после Швеца ни один не ответил по существу. Разговаривают со мной как с идиоткой! Тупо выгораживают директрису и Швеца, как будто я утверждаю, что они отравили артистов. И не понимают, что могут стать очередной жертвой. Недавно еще мне казалось, что в узком семейном кругу найти убийцу проще, но, как видишь, все обернулось иначе.

– Мой совет: не задавай вопросы в лоб. Надо обходным путем выяснять, спроси про погоду, болезни, а потом вверни невзначай то, что тебя интересует.

– Знаешь, у меня нет на это времени! – отрубила Оксана. – Начальство в бешенстве, требует предотвратить последующие отравления. Интересно, как они себе это представляют? Я, правда, не удержалась, высказалась, что надо приставить к каждому актеру грибного человека, который бы пробовал еду и напитки перед тем, как их употребят артисты…

– И что было? – хихикнул Степа, прекрасно догадываясь о последствиях.

– А вот то и было, – буркнула Оксана. – У нас же как: имеешь звание, значит, ты не женщина, а мундир с погонами. Да, забыла сказать, я попросила в помощь оперативника Заречного Степана.

– Поторопилась, – нахмурился Степа. – И что же ответили?

– Ты на задании! Какое у тебя задание?

– А, – отмахнулся он, – мура. Пока совмещаю.

– Смотри, а то и тебе достанется. Ладно, ну их всех к лешему. Значит, так, звонил Петрович, его предположение подтвердилось, в коньяке обнаружено отравляющее вещество. Виолин умер от остановки дыхания, при вскрытии во внутренних органах обнаружили… черт, не запомнила вещество. Позже Петрович более подробно расскажет о методах убийцы. Что Рубан?

– Привез. На почте уверены на сто процентов: не Рубан отправляла.

Он перечислил приметы таинственной женщины, на что Волгина сказала:

– Как говорят французы – ищите женщину. Итак, прибавились еще и костюмеры.

– Оксана, давай не путаться. Отодвинем костюмеров на второй план, пока не проработаем артистов.

– Да, ты прав. Но женщина – это уже кое-что, мы хотя бы сдвинулись с мертвой точки. А кому отправлены еще две бандероли?

– Башмакову и Подсолнуху.

– Подсолнух в больнице, значит, в ближайшие часы бутылочку не откроет. Срочно звони Башмаковым.

– Уже звонил, – сообщил Степа, расплывшись в улыбке. – Коньячок сегодня Башмаков повез в подарок неизвестному доктору. Меры приняты, как только муж вернется, звякнут мне. Только бы доктор не выпил на радостях.