Убийство по Шекспиру

Застегивая пуговицы на рубашке, Юлик покосился на ненасытную Мессалину. Кажется, сегодня ей мало одноразового употребления! Да вот незадача, теперь пенис не поднять даже домкратом. Прояви она немного чуткости к возникшей проблеме, возможно, он бы и заставил себя. Упреждая дальнейшие уговоры остаться, применил тактический ход: подсел на кровать, поцеловал Эру в мерзкие губы и сказал:

– Я обещал быть дома.

– Как будто она не знает, где ты пропадаешь, – надулась Эра.

– Она делает вид, что не знает. Это разные вещи.

– Я вот что думаю, Юлик, – Эра Лукьяновна проникновенно посмотрела ему в глаза, погладила по волосам. – Мы с тобой столько лет вместе… Может, нам изменить статус? Не хочешь переехать ко мне? И прекратятся наши ссоры…

Тактический ход потерпел фиаско! Этого предложения Юлик боялся больше всего на свете. Ну, один раз в неделю трахать старую блядь – куда ни шло. Но чтобы видеть ее изо дня в день без перерыва?! Нет, это невозможно! Этого ему не вынести! Однако она подыскала удобный момент – после его признания! Одно слово – сука!

– Понимаешь, Эра, – искал Юлик подходящие выражения, способные смягчить и оправдать отказ, – меня и так альфонсом называют. Мне неприятно, честно. Как у всякого человека, у меня есть самолюбие, пойми правильно. Если я переселюсь к тебе, то… будут говорить, будто я специально тебя обработал… позарился на твое положение… квартиру… и так далее. Не хочу, чтоб так думали. И в первую очередь ты… чтоб не думала. Я тебя действительно обожаю, знай это.

– Послушай меня, Юлик… – растрогалась Эра. – Пока ничего страшного не произошло. Анна видела тебя, но ведь и ты видел ее. Не понимаешь? Тебе надо первому рассказать следователю о том, что ты ее видел на сцене одну. Сам подумай, что она делала во время антракта за кулисами? Почему не торчала в гримерке, где ей положено торчать?

– Ты права, – улыбнулся Юлик, почувствовав, как сваливается гора с плеч.

Повеселела и Эра Лукьяновна, принялась посмеиваться над его страхами, несла околесицу про их «знойный роман», он не слушал. Освободившись от страха, Юлик, как вампир, скользил глазами по лицу, шее, груди Эры, выбирая место. Нож? Да нет, зубы. Его зубы отлично справились бы с этой задачей. Черт, вновь одолела тихая ненависть. Тихая? Внешне – да, но внутри она бурлит, клокочет, внутри ненависть имеет силу ядерного взрыва.

Эра уговаривала остаться, но Юлик позволил себе уйти. Попрощавшись, вышел на улицу, подставил свету руку с часами – половина двенадцатого. Бабушка вызвала такси и дала денег. Он достал полтинник, скривился: могла и больше дать. Юлик поправил кашне, застегнул пуговицы дорогого пальто, подаренного Эрой, и ждал такси.

Да, это он методично разрушал театр. Юлик успешно шел к главной цели – кабинету директора, и займет его тогда, когда полностью уничтожит труппу.

Шесть лет назад труппа выдвинула его на пост директора, под петицией мэру подписались почти все в коллективе. Он сумел убедить коллектив, что справится с должностью директора, но не убедил администрацию города, и в кресло залезла Эра Лукьяновна, а труппа покорно приняла решение Белого дома. За то, что не отстояли его кандидатуру, он ненавидел труппу, потому и расправлялся с ней безжалостно. Тех, кто отказался подписаться под петицией, впоследствии приблизил к себе, потому что врага желательно изучить со всех сторон и выявить его уязвимые места. Укрепив свои позиции в спальне Эры, Юлик хладнокровно переступил через друзей, прекрасно зная, что на подлость они не способны, только будут обороняться по мере сил. А он способен, он на все способен, это его преимущество. И когда в театре останется человек десять актеров, когда абсолютно все поймут, что ни одного спектакля больше не поставить с таким количеством, тогда и наступят долгожданные перемены. Труппу распустят. Кто будет виноват в развале театра? Конечно же, Эра Лукьяновна. Старушку скинут, а он займет ее место. За последние годы Юлик наладил связи в Белом доме, там есть кому замолвить за него словечко. Неважно, что театр перестанет выполнять свои функции, Юлик все продумал. Это будет гастрольный театр. Юлик станет приглашать готовые спектакли со звездами, пусть даже они халтуру привезут – все равно. Народ повалит на звезд, а не на то, что они там играют. И никаких забот, никаких склок, актеров и режиссеров. Полный покой и забитое до старости место! Когда же наступит этот благословенный день? Юлик уже ждать не в силах.

Сев в машину, кинул последний взгляд на окна Эры Лукьяновны. С каким удовольствием он смотрел бы на нее в гробу! А ведь нет худа без добра…

5

Сначала звонок проник в подсознание, не желавшее пробуждаться. Затем трезвон раздался в ушах. Карина протянула руку, не открывая глаз, пошарила по тумбочке, сняла трубку и поднесла к уху.

– Карина, это я, Лопаткин.

– Угу, – отозвалась она, продолжая спать.

– Карина, я умираю…

Она чуть приподняла одно веко, в щелочку рассмотрела светившиеся цифры на часах. Половина четвертого! Но у нее не нашлось сил разозлиться на Лопаткина, только пробормотала сонно:

– Коля, а ты не мог бы позвонить, когда умрешь?

– Каринка, мне плохо, мне очень-очень плохо. Я не могу жить.

– О! – застонала она, чувствуя, что сон убегает. – Коля, ты знаешь, который час?

– Карина, прости. Ты такая хорошая, я тебя очень люблю. Ты прости меня, Карина, я был свинья…

– Ты и сейчас свинья, – проснулась Карина, села на постели и включила настольную лампу. – А еще ты, Коля, пьяная свинья.

– Не угадала, – не обиделся Лопаткин. Он зануда, а обижаться не умеет. – Я трезв, как… ну, немножко выпил. Карина, если б ты знала, если б ты все знала…

– Тогда ты шизофреник, – начала злиться Карина, ведь теперь вряд ли удастся заснуть до утра. – И меня делаешь шизофреничкой, потому что спать не даешь.

– Карина, ты хорошая, ты поймешь… Тебе не говорила Ленка? Мы с ней были… ну, были с ней…

– Я слышу, – вздохнула она. – Вы были с ней.

– Ты не поняла. Мы спали с ней. (Карина непроизвольно присвистнула, окончательно проснувшись. Об этом Ленка ничего ей не говорила.) Ты не знала? Она тебе не сказала? А я хотел бы, чтоб она рассказала… всему свету. Я люблю ее, Карина. Но я ее потерял. Навсегда! Ее нет…

– Ну, ты, положим, многих любил. Это ничего. Не смертельно. Это пройдет.

– Не пройдет, потому что я еще и подлец, Карина.

– Ты только сейчас догадался? – Она взяла сигарету, закурила, не оправившись от шока: Лопаткин и Ленка? Чушь!

– Да, я был не достоин ее. Но она мне подарила целую ночь. Я был счастлив, как никогда, честное слово. А потом… потом… я… Карина, мне надо сказать тебе, только тебе, потому что это давит на меня. Я взвалил глыбу не по плечу, не понимаю, как это случилось, почему… Я убил Елену. Я ее убил…

– Коля, ты не шизофреник. Ты параноик, а это уже последняя стадия.

– Ругай, ругай меня, Кариночка. Ты все правильно делаешь, но ты не знаешь самого главного… Неделю назад мне принесли одну бумажку, Башмаков принес… Он уговорил меня подписать. Сказал, что это надо сделать, иначе без нашего ведома уберут, но… другим способом. А так, когда список обнародуют, профком отстоит при всех…

– Я ничего не понимаю в твоем бреде, – перебила его Карина. – Какой список? Что ты подписал? Выкладывай четко, без заморочек.

– Я подписал список на новое сокращение, – выпалил Лопаткин и зарыдал или имитировал рыдания. – В нем была Лена… всего пять человек… Карина! Карина, ты меня слышишь? Алло!

– Слышу, – ответила она после длинной паузы. – Значит, ты переспал с Ленкой, как утверждаешь, а потом подписал сокращение штатов, где стояла ее фамилия? Замечательно. Ты не подлец, ты мудак, Коля.

– Да, да, я знаю. Я сделал непростительную глупость, поверил… Но Башмаков сказал… будет совместное собрание художественного совета и профкома, где мы скажем свое слово…

– Ты его уже сказал, когда выводил свои закорючки, – без эмоций пробормотала Карина. – Кого еще выставили на сокращение?

– Сюкину Люсю и оставшихся пенсионеров. Я хочу умереть, Карина. Лены нет, я чувствую свою вину перед ней…

– Закрой рот, лопотун, – оборвала его она. – Ленка знала, что ты подписал ей приговор?

– Да, она узнала. Эти подлые твари показали ей список…

– Брось, ты такая же подлая тварь, поэтому, Коленька, не пыли зря. И как она отреагировала на твою подпись?

– Она… плюнула мне в лицо… Я этого никогда не забуду, никогда…

– Мало. Я бы тебя, говнюка, убила.

– Я себя сам убью. Я так решил.

– Да пошел ты к черту, Коля. Не звони мне больше.

Карина положила трубку, подумав, выдернула телефонный шнур из розетки. Легла. Но теперь не уснуть. «Лопаткин, сморчок паршивый, – негодовала она, – дожил до сорока лет и сохранил ум первоклассника! И этот урод переспал с Ленкой? Она же его терпеть не могла. Нет, быть того не может, не верю! Он придумал все, чтобы в своих же глазах подняться».

Коля Лопаткин был личностью не устоявшейся, сначала сделает, а потом думает. Но обычно все делал с выгодой для себя, а затем раскаивался, правда, раскаяния его слышали только те, кому он «нечаянно» сделал маленькую гадость. В основном Коля делал маленькие гадости, но все равно это омерзительно, потому что друг не должен делать ни маленьких, ни больших гадостей. А Коля себя называл другом Карины и ее мужа, другом Ленки. В сущности, его давно стоило прогнать, и это было бы справедливо. Но после очередного маленького предательства Коля приходил в дом и становился на колени в буквальном смысле слова. Раскаивался он искренно, посему его невозможно было выгнать, язык не поворачивался обидеть его. Вообще-то Карина выгоняла его не раз. Но он снова приползал.

Карина поплелась на кухню, поставила чайник, достала кофе. Мешая в чашке ложкой, вспоминала подробности разговора. Чутье подсказывало, что Лопаткин не врал. Ну, насчет «я себя убью» не сомневалась, какое там убьет! Во всяком случае, не Коля, не человек, а балаболка. Почему Ленка пошла с ним на связь? И долго ли она продолжалась? Это очень важно. К утру сформулировала несколько вопросов, на которые должен ответить Лопаткин.

V. Десять сосен и плюс, плюс, плюс…

1

Наверное, никто не работает так самоотверженно, как бюро ритуальных услуг, и в выходные там радушно принимают клиентов. Анна с утра помчалась в бюро, взяла счета. Обычно расплачиваются сразу, сразу готовят и место, то есть копают могилу, назначают день и час похорон. Но тела Ушаковых пока не выдавали из морга. Анна позвонила Карине домой, но та куда-то уехала – ответила дочь. Аня по пути домой заскочила на рынок купить немного провизии, последние два дня держалась на кофе, который тоже кончился. Поднявшись на свой этаж, прошла несколько метров по длинному и темному коридору, никого не встретив. Вставила ключ в замочную скважину…

Внезапно ее руку накрыла мужская рука. Аня от неожиданности вскрикнула и отпрянула в сторону.

– Вы?! – выдавила она с трудом.

– Испугалась? – улыбнулся, не показывая зубов, Юлиан Швец. Повернув ключ в замке, толкнул дверь. – Заходи…

На воскресенье Заречный запланировал несколько посещений актеров, тех, которые живут недалеко друг от друга. Во-первых, экономия времени, во-вторых, они все принимали участие в спектакле. Яна категорически отказалась сидеть одна дома, собрала учебники и залезла в машину к Толику, намереваясь заниматься прямо на колесах. Степа решил, что Янка и так обделена его вниманием, поэтому возражать не стал.

Первым в списке стоял Евгений Кандыков.

Дверь открыла его жена – кудряшка с бюстом. Встретила Степу как давнего знакомого, пригласила в дом, не отличающийся богатством, но с претензией на достаток. Во всяком случае, ковров у Кандыковых было в избытке. Очевидно, коллекция пылесборников для них и представляет ценность или престиж.

Кандыков Евгений возлежал в спортивном костюме на диване, а в кресле сидела неизвестная Степе особа лет сорока. Мягкая мебель тоже была покрыта коврами. На коленях особы покоилась папка с множеством бумаг, в руках она держала несколько листов и авторучку. Кандыков узнал Степана, тяжело поднялся, поздоровался и представил особу:

– Люся Сюкина, моя коллега.

Вот и Люся. Значит, театральные заговорщики в сборе. Евгений важный, не просто важный, а раздутый как индюк. Вблизи он поразил Степана своими параметрами – необъятная гора. Люся казалась вертлявой. Может, это из-за того, что она постоянно и дежурно улыбалась, вертя головкой, возможно, из-за быстрой речи – Люся успела обрушить на Степана новости про погоду, магнитные бури и как они влияют на организм. Тут же рассказала о чудодейственных биологических добавках, которые принимает, оттого еще держится в форме. И все это за время, пока Заречный устраивался в кресле. Кандыков бесцеремонно перебил:

– Хватит болтать. Вы пришли по поводу Ушаковых?

– В общем-то да, – сознался Степа. Он предпочел бы опросить всех по отдельности, да, видно, делать нечего. – Мне бы хотелось знать обстановку в театре.

Кандыков достал из секретера внушительную пачку газет и по одной протягивал Степану:

– Обстановка? Вот, читайте. Одни заголовки чего стоят: «Театр абсурда», «Противостояние в театре». «Кто на новенького?» – эта статья в защиту нашей директрисы. А вот: «Три слепые мышки». Мышки – это зачинщики, – пояснил Кандыков и продолжил подавать Степе раскрытые газеты, да с таким видом, словно это Заречный накатал пасквили. – «Эту песню не уволишь, не убьешь». И так далее. Вот, вот и вот. На нас обрушилась вся пресса. Одна журналистка вступилась, призывала вспомнить, что гонимые актеры любимцы публики, но ее голос остался гласом вопиющего в пустыне, а потом и вовсе заклевали.

– Вы тоже были гонимым? – осведомился Степа.

– Поначалу да… – за сим последовала пауза. Степа приподнял брови, означающие: а потом? Кандыков в сердцах махнул рукой. – А потом плюнул на все.

«Сдался в плен», – припомнил Степа выражение Марины Дмитриевны и обратился к Люсе, сидевшей как на иголках:

– И вы были гонимой?

– Я сейчас гонимая, – ответила та, точно слыть гонимой большое преимущество. – То, что случилось, позор, но и закономерность.

– Значит, у вас есть предположения, кто…

– Нет, предположений у меня нет, – торопливо перебила его Люся. У нее были круглые, как у филина, глаза. Несмотря на это, она их еще больше округляла. – Или так: я могу предполагать, это мое право, но не берусь утверждать. Надо исходить из того, кому это выгодно, правильно? А выгодно Юлиану Швецу и директрисе. Между ними и Ушаковыми возникло огромное противостояние.

Раз Кандыков и Сюкина тайно договаривались дружить против директрисы, закономерно, что сейчас начнут сбрасывать на нее отравления. Скучновато стало. Степа покосился на кудряшку с бюстом, стоявшую у тяжелой шторы, которая закрывала вход в смежную комнату. Неласково она смотрела на Люсю…

– А вам не кажется, что, когда все знают о противостоянии, совершать такие преступления неразумно? – осторожно спросил он Люсю.

– Я не говорю, что она или он собственной рукой… хм, – многозначительно хмыкнула Люся. – У них полно лизоблюдов в театре. Например, Подсолнух. Что он делал у реквизиторского стола во втором акте?

– Люся, – пробасил Кандыков недовольно, – Сенька мог свой реквизит искать.

– Я спектакль наизусть знаю, – слова из Люси вылетали, как пули из пулемета. – Я на всех репетициях сидела. И записывала в тетрадь, кто и что берет, поэтому все знаю. И потом, этому барину реквизит в ручки дают, ты, Женя, забыл?

– А вы, Люся, тоже были заняты в спектакле? Я что-то вас не помню… – прикинулся Степа.

– Я не играю в этом спектакле, но смотрю часто. Актер должен следить, куда движется спектакль, это его профессиональная учеба. Я посмотрела первый акт, второй не стала смотреть, потому что спектакль шел плохо.

– Спектакль шел нормально, – возразил Кандыков.

– Что же вы делали после? – вот теперь диалог представлял интерес для Степы. – Раз вы видели Подсолнуха у стола, значит, находились где-то поблизости?

– Да. Я разговаривала с Анной Лозовской. Скажу по секрету – об этом еще никто не знает, – Ушаков ушел от нее, вернулся к жене, Аннушка очень переживала. Я случайно это узнала. В доме Ушаковых живет моя знакомая, она заведует детской библиотекой. Мы готовим сценарий «Осень в произведениях русских поэтов», я буду ведущей. На днях я пришла к ней, мы поработали, а ушла я поздно. Когда очутилась на улице, смотрю – Ушаков входит в подъезд. Странным мне это показалось. Анна несколько дней ходила как в воду опущенная. Ну а на спектакле во втором акте я с ней разговорилась, утешала.

– Анна тоже видела Подсолнуха у стола?

– Кажется нет, – вздохнула Люся. – Она в жутчайшем состоянии была. Виталик ее соблазнил, переехал к ней, а потом бросил, практически ничего не объясняя. Когда я стала с ней говорить на эту тему, Аня расплакалась. Мы за задником стояли. Потом я решила принести ей воды и валерьянки – у меня в гримерке всегда лежат лекарства, – тогда и увидела Сеню. А потом, когда обнаружилось… ну, что Ушаковы… с Анной истерика случилась, а я находилась неотлучно с ней в подсобке, там никого не было.

– Что такое подсобка?

– Помещение за сценой, там хранятся декорации идущих спектаклей.

– Так, – протянул Степа. Вот уже пошли более конкретные факты, а не эфемерные обвинения. – А какая выгода Подсолнуху убрать коллег?

– О! – всплеснула руками Люся. – Еще какая! Нас каждый день пугают, что театр закроют, куда тогда идти, что делать? Большинство уже близки к пенсионному возрасту, таких не берут на работу. А Сеня с Юликом спят и видят избавиться от Эпохи. Швец хочет в кресло директора, а Подсолнух в кресло Юлика. Но на самом деле Сенька метит в кресло директора, об этом все знают. Любое неординарное событие очень подходит для этой цели. Виновата Эпоха или не виновата, а после такого скандала ее обязаны снять с поста директора. Вот тогда пойдет драчка.

«Накрутила», – подумал Степа.

И высказал сомнение:

– Логичнее было бы убрать директора, вы не считаете?

– Нет, – уверенно и с максимальной категоричностью ответила Люся. – Ушаковы ничего не боялись, шли напролом. Правда, Виталька последнее время сник, но я связываю его пассивность с увлечением Анной. Шесть лет велась непрерывная война с Эпохой и Юликом. Мне передал верный человек, как мэр на последнем совещании сказал, что если не прекратится война в театре, то нас весной расформируют. Значит, все останутся без работы. Но, чтобы прекратить войну, нужен разумный компромисс. Эпоха компромиссов не приемлет. Она не знает, как это делается, к тому же у нее синдром паука – пока мух не перебьет, не успокоится. Ушаковы не упали на колени, потому что их довели до последней черты, когда им терять уже было нечего. Остался один выход – убрать в первую очередь Ушаковых, потом и остальных пощелкать. Если их опять сократить, значит, вновь суды замаячат на горизонте, следовательно, и скандалы. Видите, идет борьба за место под крышей театра.

– Вы начали с Подсолнуха и Швеца, а свели все к директору, – запутался Степа.

Кандыков открыл рот, чтобы высказать свои соображения, но Люся его опередила:

– Сеня и Юлик хотят в директорское кресло, а Эпоха не хочет терять свое место. Опять же, она могла потерять его, если б продолжилась борьба с Ушаковыми – при расформировке театра увольняются все работники, так? Получается, уничтожить непокорную парочку выгоднее. Подбросить яда – это лучше, чем суды. Поди, найди отравителя!

– Тогда… кто же мог выполнить ее заказ?

– Подсолнух, – не задумываясь, выдала она.

– Подождите, – никак не мог сообразить Степа. – Он же со Швецом…

– А ему не привыкать работать на два фронта. Юлик победит, Эпоха победит – он всегда в выигрыше останется при любом раскладе. А там и сам победит.

– Ну, а вас видел Подсолнух в тот момент, когда вы заметили его у стола?

– Нет, – усмехнулась Люся. – У меня привычка ходить на цыпочках во время спектакля, я вышла из-за задника бесшумно. Еще постояла некоторое время, глядя, как он реквизит перебирает, после ушла в гримерку на второй этаж.

– А вы никого не встречали у реквизиторского стола? – спросил Степа Кандыкова.

Тот, усиленно вспоминая, покачал головой:

– Может, и встречал, но не обратил внимания. Я же не знал, что готовится преступление.

Степан отметил, что Кандыков вел себя странно. Он то вставал, словно забыл что-то сделать, то садился на диван после короткого топтания на месте. Создавалось впечатление, будто Кандыков намерен бежать сию минуту куда глаза глядят. Чего или кого он боялся?

– Вы разделяете мнение вашей коллеги? – снова обратился Степа к нему.

– В общем-то да… – вздохнул тот. Степа смотрел на Кандыкова пристально и без всякого выражения. Евгений смутился. – Люся правильно изложила, но не сказала самого главного. Многолетняя война в театре привела к развалу, мы превратились в плохую самодеятельность. Эра, Юлик, Сеня – это люди, которые не остановятся ни перед чем. А когда обозначилась реальная угроза закрытия театра, тут и пошло-поехало. В этом смысле правдолюбцы Ушаковы всем мешали. Представьте такой поворот: Эпоху снимают, Подсолнух и Швец начинают борьбу за кресло, агитируют проголосовать в свою пользу. Думаете, Ушаковы молчали бы? Никогда. Мешали они, мешали.

Степа встал, из блокнота вырвал листок, написал номер телефона и протянул Кандыкову. Один из важных вопросов оставил напоследок:

– Да, не скажете, кому в театре мешает Клавдия Овчаренко?

– Подсолнуху! – выпалила Люся. Вот кто настоящий сыщик, все и про всех знает. – Клавка же тряпка Юлика. На художественном совете Сеню и Юлика одновременно выдвинули на звание, а представить к званию следовало только одного из них, ну разнарядка такая была – только одного. Голоса разделились, Клавка и отдала решающий голос Юлику. Представьте, унижение: Сенька в этом театре отпахал всю жизнь, а звание получил только недавно. Он не прощает несправедливости к себе.

Степа попрощался и в раздумье спускался по лестнице, когда его сверху окликнула кудряшка:

– Погодите…

2

Анна прошла в комнату, с опаской косясь на Юлика. Впервые ощутила животный ужас перед человеком, неосознанную опасность, впервые не знала, как себя вести.

Швец был для нее должностным лицом и партнером на сцене, не более. Он приглашал ее на посиделки в своем кабинете, но никогда не опускался с высоты своего величия, чтобы поговорить с ней, он игнорировал ее, отчего было неприятно и неловко. На посиделки ходила лишь потому, что там бывал Виталий Ушаков, в которого влюбилась без памяти.

Как объяснить всем этим людям, бросающим на нее осуждающие взгляды, что она не завлекала в сети Ушакова? Видеть и слышать его – все, этого было достаточно. Анна не кокетничала, не строила глазки, она просто любила его, любила всем сердцем, вернее, пожалуй, не скажешь. И изо всех сил сдерживала себя, твердила: он женат, никаких пошлых интрижек между нами не будет. А потом начались репетиции.

Подающий надежды режиссер из столицы, о котором, правда, никто ничего не слышал, требовал натуральности, жизненной правды, иначе зрителя не привлечь в театр. Он почти раздел Анну, она боролась со стыдом, однако выполняла требования режиссера. Очень хотелось играть в паре с Ушаковым, тем более что Анна получила возможность открыто говорить о своей любви. Но откровенные мизансцены, которые режиссер придумал для спектакля, заставили Аннушку мучительно и сладостно страдать. Она поняла, что просто-напросто умирает в руках Ушакова, пьянеет без вина. Аня жила от репетиции до репетиции, не замечая окружающих. Ночью видела эротические сны, где она и Виталий играли главные роли. Если бы Ушаков проявил сдержанность, она не посмела бы встать между ним и Леной, но он тоже увлекся. Именно увлекся, вспыхнул, как искра, а потом быстро потух.

На премьере в конце сезона после сцены «полового акта», когда круг на сцене повернулся и увез их от зрителя на задний план, Виталий продолжил целовать Аннушку. Им предстояло переждать небольшую картину, затем вновь «выехать» на круге к зрителю. Все десять минут они непрерывно целовались, и хорошо, что Ушаков не захотел большего, Анна не устояла бы. Спектакль доиграла как в тумане. После банкета Ушаков пошел провожать ее и остался на ночь…

Значительно позже Аня узнала, что откровенные мизансцены – требование Юлика. Руководитель творческого состава приказал переплюнуть кино, где голые девки уже приелись, а вот посмотреть на живую обнаженную натуру обязательно придут. Анна усматривала в этом некий тайный замысел, но никак не могла раскусить, какую именно цель преследовал Юлик. Она по возможности старательно избегала его.

Всегда аккуратный, в наглаженных и чистых рубашках, в галстуке и костюме, Юлик почему-то ассоциировался у нее с липкой и бесформенной массой. И сейчас, стоя перед ним, она наконец поняла, что этот человек похож на спрута, у которого нет лица, лишь глаза вращаются; он прячется в тени, чтобы однажды выбросить щупальца, обхватить ими жертву и задушить. Зачем он выполз из тени, зачем пришел к ней?

Он закрыл дверь, оставаясь у порога, дружелюбно взглянул на девушку, хотя этот человек – теперь она знала точно – быть добрым не умеет. Ведь это он и Эра Лукьяновна вызывали Анну на ковер и распекали за разврат. При этом оба с удовольствием рылись в чужом белье, не могли скрыть удовлетворения. Анна просто еще молода – двадцать пять лет, чтобы вникнуть в тонкости интриг, но интуиция подсказала: она стала игрушкой в чьих-то руках.

– Ты прошла мимо меня, я думал, заметила, – произнес он и указал на сумки. – Не тяжело? Может, поставишь их?

Аннушка спохватилась, опустила поклажу на пол и вновь подняла растерянные глаза на Юлика. Надо что-то говорить, а что – никак не приходило на ум. Он прошел к столу, оглядывая скромную комнатушку, где не было даже телевизора, сел на стул и еще раз огляделся. Водрузив дипломат на колени, достал белый конверт, аккуратно положил на стол и сказал покровительственным тоном:

– Я принес деньги. Немного, тысячу. Это мой личный вклад. Постараюсь Эру Лукьяновну уговорить, чтоб оплатила расходы на похороны. У тебя есть бокалы?

Анна молчала, соображая, чего он хочет. Не додумалась отказаться от денег, ведь Карина Глебовна уже обещала помочь, а она держит слово. Да и нельзя при Юлике упоминать Гурьевых – воспримет обращение к ним, как личное оскорбление. А он несколько насмешливо изучал ее, спросил:

– Или стаканы? Стаканы есть?

По спине Аннушки пробежал мороз – Юлик достал бутылку аперитива, засмотрелся на этикетку. Потом глаза спрута скользнули по Ане, раздевая, развеселились:

– Ты подумала, что я принес отраву? Давай стаканы, я намерен выпить с тобой.

– Вы же не пьете, – проговорила Анна и с дрожью в коленях направилась к платяному шкафу, где на полках находилась посуда.

– Мда, сплетнями обо мне кишит весь театр, – сокрушенно вздохнул он. – И не только он, слухи успешно распускаются по городу. Ну, что еще обо мне тебе наговорили?

Анна принесла два стакана, хотя пить ей не хотелось, особенно в компании с Юликом, но не придумала, как отказаться. Поставив стаканы, скромно встала у стола, словно это она явилась незваным гостем, а не он. Юлик, наливая аперитив, усмехнулся:

– Садись, в ногах правды нет.

– Ее нигде нет, – подметила Анна, садясь. Она уже догадывалась о причине его прихода, тем не менее напряжение не уменьшилось. Аннушка усиленно думала, что отвечать и как, когда он после прелюдии подойдет к главному.

– Да, ты права, ее нигде нет, – согласился Юлик, сосредоточенно рассматривая дно стакана. – Про меня и Эпоху столько грязных сплетен ходит… обидно иной раз слышать. И хоть бы кто-нибудь задумался, насколько слухи соответствуют действительности? Ты не задумывалась?

– Меня театральная возня не интересует, – сухо сказала Анна.

Два глаза спрута пронизали ее насквозь. Аннушке стало не по себе, словно в чем-то провинилась перед ним. Выдержать взгляд его не получилось, потупилась, слушая голос Юлика:

– Но ведь тебе все равно влили в уши, что Эра моя любовница. Грустно. Потому что ей семьдесят лет, в таком преклонном возрасте нет тяги к сексу. Между нами разница в тридцать лет, я и она на одном матраце – это смешно. Но нет, люди любят копаться в чужом белье, им приятно думать, что кругом разврат. Смешно…

– Зачем вы все это мне говорите? – робко спросила Аннушка.

– А черт его знает, – устало вздохнул Юлик и отпил пару глотков. Только после этого Анна решилась пригубить стакан. – Иногда хочется поделиться… а не с кем.

Он поднялся, Анна тут же вскочила. И вдруг… В первый момент она не поняла, что произошло, лишь успела хватить ртом воздуха, который задержался в верхней части легких, вызвав удушье. Но возможно, удушье вызвал привкус аперитива с сигаретами вперемежку, мокрый клюв спрута и его щупальца, сжимавшие Анну до боли. Этот внезапный порыв, имитирующий дикую страсть, привел ее в смятение, руки и ноги одеревенели, голос пропал. А Юлик продвигался с нею к кровати, толкнул Анну, та, как безвольный тюфяк, упала, не издав ни звука. Очевидно, молчание и покорность Аннушки Юлик воспринял по-своему. В следующий миг навалился сверху, елозил по телу щупальцами, вызывая у Анны омерзение.

– Прошу вас… пожалуйста… – удалось ей выговорить и упереться руками в грудь Юлика, когда он снова вознамерился мокрым клювом впиться в ее губы.

Он запрокинул назад голову, глубоко вдыхал, так сказать, укрощал нечаянно нахлынувшую страсть, затем поднялся:

– Извини, я сорвался.

Юлик прошелся по комнате, остановился у окна; Аня на подоконнике держала косметичку и пафюмерию, повертел в руке флакон с туалетной водой и повторил:

– Извини.

Анна лежала на кровати, словно ее кто приковал. Юлик взял дипломат, направился к двери, а у порога бросил через плечо:

– В связи с непредвиденными обстоятельствами мы срочно берем в работу новую пьесу, уже созвонились с режиссером. Тебя ждет бенефисная роль… До встречи.

Ушел. Анна лежала еще некоторое время, переваривая в уме этот странный визит. Поднявшись, прошлась по комнате, ежась и растирая руками предплечья. На столе остались бутылка аперитива, стаканы. Припомнила мокрые губы, липкие руки… и помчалась в общую ванную комнату чистить зубы.

3

Яна забросила книги, болтала с Толиком, который старательно развлекал ее:

– Слушай еще. «Дипломат» – дипломатичный мат. «Барбос» – хозяин бара. «Кашалот» – овсянка на аукционе. «Придурок» – охраняющий дурака. Это все я сам придумал. Послать, что ли, в газету? Еще. «Лизоблюд» – проголодавшийся…

Не на все «залипухи» Яна реагировала одинаково, но смеялась, чтобы не обидеть Толика. Вскоре и «залипухи» иссякли, а Степа все не возвращался. Яна, зевая, уставилась в окно. И тут заметила актрису Башмакову с мальчиком лет шести. Они пришли на детскую площадку, мальчик тут же залез на горку, а Нонна села на скамью, достала книгу, но не читала, смотрела в землю. Яна схватила авторучку и учебник, выпрыгнула из машины, сказав:

– Я сейчас.