По законам гламура

— Казаков Валентин Петрович, — насупившись ответила она. Я чуть не присвистнула — это был ректор нашего университета. — А Женя уже стихи свои в сборнике напечатал! И в газете обзор книжных новинок ведет! А еще!..

— Все! — сказала я, поднимая руки. — Сдаюсь! Я поняла, что твой Женя самый лучший парень на свете и ты готова защищать его изо всех сил!

— Он не мой! — шмыгнула носом девица.

— Значит, дурак завернутый, раз не видит, что нравится такой замечательной девушке! — решительно заявила я. — А ты его еще умным называешь! Как тебя зовут?

— Ксения, — ответила девушка.

— Вот, как увижу его сегодня попозже, так и скажу ему, что он слепой дурак! — пообещала я.

— Ой, не надо! — всполошилась Ксения.

— Да ты не волнуйся, — успокоила я ее. — Я деликатно! А то вы никогда не поймете, что самая подходящая, можно сказать, даже идеальная пара!

— Ну, если деликатно, — нехотя согласилась Ксения.

— А давай-ка мы с тобой вернемся к Толстову, — предложила я. — А то мы отвлеклись.

— Так я про него ничего толком не знаю, — растерялась Ксения. — Я же здесь всего месяц работаю.

— А его личное дело у тебя есть? — напрямую спросила я.

— Есть, только… — испуганно начала было Ксения, но я прервала ее:

— Ксения, он же не засекреченный ученый! И ничего плохого от того, что я узнаю его домашний адрес, не будет.

— Ну, ладно! — поколебавшись, ответила она и, достав из стола связку ключей, подошла к допотопному сейфу, откуда, покопавшись, вытащила коричневую старую папку.

Вернувшись к столу, Ксения открыла папку и начала просматривать бумаги. Меня мало интересовали копии диплома и других документов, а нужен был личный листок по учету кадров. Просмотрев листок, я увидела, что детей у Толстова не было и жил он недалеко от Союза писателей вдвоем с женой, его ровесницей. А было Толстову аж шестьдесят девять лет. Выписав адрес, я спросила у девушки:

— А ты его хоть раз в лицо видела?

— Конечно, когда он на заседание приходил. Точнее, его привезли — он ходит плохо, даже с палочкой. Тут у него за спиной шушукались, что он на стихотворениях о Ленине и партии в союз сумел вступить, а потом его стихи о родной природе никто и не покупал, а их в нагрузку ко всяким дефицитным изданиям давали. А то ими бы все книжные магазины были забиты, — поведала мне она.

— Ты-то откуда все это знаешь? Ты же то время застать никак не могла? — удивилась я.

— А мне бабушка рассказывала, — объяснила она. — Вообще-то она меня и воспитывала — папа с мамой наукой были заняты. Бабушка у меня знаете какая? Самая лучшая на свете!

— Потому-то тебе и нравится, что Женя с такой любовью говорит о своих родных, — догадалась я.

— Да! А еще он говорит, что стихи у Толстова хорошие, просто сейчас поэзией никто не интересуется. Это только на любителя или ценителя.

— Твоя правда, — согласилась я. — Сейчас и «В лесу родилась елочка» никто наизусть без ошибок не прочтет. Не тем люди заняты, — а сама подумала: «Худо! Раз человек лишен личного общения, то он возмещает это разговорами по телефону. Ну, не ставить же мне его телефон на прослушку!»

Попрощавшись с Ксенией, я вышла из Союза писателей и в задумчивости остановилась возле машины. Ехать к Толстову или нет? — думала я. Посмотрев на часы, я увидела, что дело идет к двенадцати, и решила: заеду-ка я сначала в гостиницу, чтобы «жучок» Глахе подсунуть, а потом — в театр и посмотрю, что это за конкурс такой. А там, лично познакомившись с оставшимися членами жюри, уже на местности определюсь, кто из них заслуживает самого пристального внимания.

Когда я уже отъезжала, то увидела, как из подъезда выбежала Ксения и, резво прыгнув в темно-синий джип «Ниссан», бодро взяла с места. «Вот! — подумала я. — Она работает, точнее, пасьянсы раскладывает на полставки и на джипе гоняет! А ты вертишься как белка в колесе и ездишь на старой „девятке“. Эх, где ты, справедливость?!»

В гостинице я сначала заглянула к себе и, взяв «жучок», а аппаратуру поставив на запись, поднялась на пятый этаж. Там я подошла к дежурной и попросила ее открыть мне номер Глахи. Женщина вытаращила на меня глаза и в первый момент опешила, а потом разоралась:

— Да вы с ума сошли, что ли?! Как я могу чужому человеку ее номер открыть? А ну как пропадет чего?

Я не стала с ней спорить и молча набрала номер Пашьяна:

— Здравствуйте, это Иванова. Мне нужно попасть в номер Глахи, а…

— Я все понял, — кратко ответил Арам и попросил: — Передайте трубку дежурной.

— Это Арам Хачатурович, и он хочет вам кое-что сказать. — С этими словами я передала трубку женщине.

Похлопав глазами, дежурная пожала плечами и взяла у меня рубку, а потом, выслушав распоряжение Арама Хачатуровича, вернула ее мне. Взяв ключ от номера, она покорно пошла открывать дверь.

— Подождите меня в коридоре, — попросила я, входя в номер Глахи.

Попав в номер, я очень удивилась — табаком здесь не пахло, хотя, судя по публикациям и фотографиям, Глаха дымила как паровоз. «Наверное, бросила», — подумала я не без зависти. Оглядевшись, я прикрепила «жучок» под столешницей журнального столика и вышла.

— Надеюсь, вы понимаете, что ни одна душа об этом знать не должна? — сказала я дежурной.

Та только испуганно покивала в ответ, и я отправилась в театр.

Оставив машину на стоянке, я вошла в театр через служебный вход. Обо мне действительно были уже предупреждены. Я добралась до зала, села за спинами членов жюри вместе с Вероникой и уже знакомым мне телохранителем Глахи Александром. Сегодня Сереброва была в строгом, но очень красивом костюме. Выглядела она очень величественно — ну, просто императрица Екатерина Великая! Глаха же надела свой обычный наряд: кожаные брюки в обтяжку, куртка, черные очки и большая кожаная кепка. На ногах у нее были грубые тяжелые солдатские ботинки. Я заглянула ей в лицо и удивилась: «Ей же только двадцать два года, а выглядит на все тридцать! А впрочем, при ее-то образе жизни, пьянке и пристрастию к наркотикам! Хорошо еще, что вообще живая! Хотя нет! На наркоманку она вроде бы не похожа! Ну да черт с ней. Она мне совершенно с другого бока интересна».

— Кто есть кто? — тихонько спросила я у Вероники.

— В сером — Толстов, — шепотом ответила она.

Я, наклонившись, заглянула тому в лицо — обычный пожилой человек с нездоровым цветом лица и в довольно поношенном костюме. Все правильно, ходит-то он плохо, вот и проводит большую часть времени дома.

— В черном — Либерман, — продолжала Вероника.

Я посмотрела на холеного, одетого с иголочки мужчину с высокомерным выражением лица.

— А в синем — Елкин.

Я с жалостью посмотрела на него: да уж! Это прожившая с ним всю жизнь жена могла с него пылинки сдувать, а молодая больше собой занята.

Тут занавес открылся, и на сцене появился ведущий — артист нашего драмтеатра. Лучезарно улыбаясь, он передал слово Серебровой для оглашения итогов предыдущего тура. Тамара Николаевна поднялась с микрофоном на сцену и, повернувшись к залу, объявила победителя. Им стал Анатолий. Но по состоянию здоровья, сказала она, молодой человек не сможет принять дальнейшее участие в конкурсе, и поэтому конкурсанты остаются в прежнем составе. Зал встретил слова Серебровой свистом и недовольными криками. Проигнорировав реакцию зала, Тамара Николаевна спустилась со сцены и села на свое место. Ведущий объявил первого выступающего — это был Евгений.

Женя вышел довольно скованно, поклонился и, когда оркестр заиграл, преданно глядя на Сереброву, запел по-английски песню «Последний вальс». А что? Его голосочка на такую песню вполне хватало. Взглянув на Тамару Николаевну, я увидела, что она внимательно слушает и с одобрением качает головой. Когда Евгений закончил и получил свою порцию аплодисментов, слово взяли члены жюри.

— Неплохо, — скупо похвалил Либерман.

— Мне понравилось, — кратко сказала Глаха.

— Вполне профессионально, — заметил Елкин.

— Полностью присоединяюсь, — прошамкал Толстов.

— Не могу не отметить значительный прогресс Евгения по сравнению с предыдущим туром, — ласково сказала Сереброва. — Желаю тебе успехов, Женя!

Тот покланялся со сцены во все стороны китайским болванчиком и ушел. Вторым объявили выход Михаила, и зал встретил его оглушительным визгом и овациями. Этот, опять-таки глядя на Сереброву, правда, я уже знала значение его взгляда, исполнил залихватскую ковбойскую песню, сопровождая ее активной жестикуляцией и недвусмысленными телодвижениями, что вызвало в зале взрыв восторга. Но голос… Правду говорят: уж если господь не дал, то в лавочке не купишь!

— О боги-боги! — прошептала я себе под нос.

— А вот я здесь уже который день мучаюсь, — шепнула мне на это Вероника.

— Сочувствую, — так же тихо ответила я. — А за вредность-то платят?

Она только искоса взглянула на меня, усмехнулась и ничего не сказала.

Но вот Михаил закончил и, победно улыбаясь, оглядел зал, который ответил ему восторженными воплями. Когда публика немного утихомирилась, сидевший рядом с кулисами за небольшим низким столиком ведущий поднялся и передал слово жюри.

— Ничего более похабного мне на тарасовской эстраде еще видеть не приходилось. Очень хочу надеяться, что и впредь не придется, — отрезал Либерман, и зал заглушил его слова свистом.

— Мне жаль, что я вынуждена была на это смотреть, — неприязненно сказала Глаха.

Я с недоумением взглянула на Веронику.

Это сказала Глаха? Что же тогда говорить о ее собственных концертах, где она по сцене полуголая козлом, а точнее, козой скачет и вопит как оглашенная. Да по сравнению с ней Михаил образец скромности и целомудрия! На это замечание Глахи зал столь бурно не отреагировал — любимица молодежи как-никак, но недовольно зароптал. Елкин категорично заявил, что не любитель порнографии, а Толстов недовольно высказался в том смысле, что все это напомнило ему дешевый салун времен покорения Дикого Запада из какого-нибудь старого низкобюджетного американского фильма. Последней взяла слово Сереброва и вынуждена была сказать:

— Мне очень жаль, что Михаил не прислушался к мнению жюри и выбрал для своего выступления эту песню, которая изначально показалась мне неудачной и не соответствующей его стилю. Мише гораздо больше подошло бы что-то в духе «латинос», но теперь уже ничего не воротишь. Должна отметить, что выступление было довольно экспрессивным, и кое в чем даже излишне, однако в целом оставляет неплохое впечатление.

«Это она чтобы в одиночестве не спать, — злорадно подумала я, а вот Михаил, явно ожидавший дифирамбов, ожег ее яростным взглядом. — Значит, придется все-таки в одиночестве!» — расшифровала я его взгляд.

Ведущий объявил выступление Ивана. Тот исполнил песню в стиле кантри. Голос у него действительно был необыкновенной красоты и силы. Почувствовав себя в родной стихии, Иван вел себя более свободно, за что и был вознагражден аплодисментами и одобрительным вердиктом жюри.

Последней, а им всегда труднее всего выступать, вышла Полина. Она исполняла песню из репертуара Уитни Хьюстон «Willways love you», причем спела она ее так, что даже у меня мурашки по коже пошли, а жюри замерло, как и зал. Голос у нее, конечно, был не тот, что у американки, но эмоциональный накал был таков, словно Полина не пела, а клялась в вечной любви. Когда она закончила, несколько минут стояла прямо-таки оглушающая тишина, после которой зал взорвался аплодисментами. Я искренне порадовалась за девушку. Жюри оценило пение Полины очень высоко.

Выступление конкурсантов закончилось. В зале свернули плакаты, и зрители потянулись на выход.

— Где происходит подсчет голосов? — спросила я у Вероники, направляясь вместе с ней вслед за жюри.

— В кабинете директора театра, — ответила она.

— Знаю, где это, — кивнула я.

— Что, приходилось бывать? — поинтересовалась Вероника.

— Да, распутывала я здесь как-то одно покушение, — как бы между прочим ответила я, давая понять, что мы тоже не лаптем щи хлебаем, и спросила: — А конкурсанты сразу в гостиницу возвращаются?

— У них сегодня запланировано посещение музея краеведения, — ответила она.

— Да уж! Это им будет очень интересно, — съехидничала я.

— Культурная программа у них проходит только в день туров, а все остальное время они занимаются, — равнодушно ответила Вероника. — В прошлый раз был художественный музей.

— Ох и веселая у них жизнь! — хмыкнула я, а сама подумала, что неплохо бы резко сократить число членов жюри и тем облегчить себе жизнь. «Говоришь, грубая нахрапистость? Или ты сказала — напористость? А впрочем, не важно! — подумала я и покосилась на невозмутимую Веронику. — Будет вам всем сейчас грубая нахрапистость!»

Увидев меня в своем кабинете, директор очень удивился, однако потом кивнул, показывая, что не только узнал меня, но понял, что явилась я по работе. Я подошла к столу и сказала:

— Дамы и господа! Если кто еще не в курсе, то позвольте представиться. Меня зовут Татьяна Александровна Иванова, я частный детектив. Спонсоры, они же члены оргкомитета, пригласили меня для того, чтобы я оперативно разобралась с теми непонятными случаями внезапных недомоганий, которые косят ваших конкурсантов. У меня есть предположение, что это кто-то из них такими неправедными действиями торит себе дорогу к победе. Этот человек откуда-то точно знает имя промежуточного победителя и убирает его со своего пути. А поскольку отсева в этом случае не происходит, то сам он автоматически остается в списке претендентов на первое место и немалый приз. В связи со всем вышеизложенным прошу ответить мне честно: кто из вас досрочно, то есть до официального оглашения результатов, делится с кем-то этой закрытой информацией? — С этими слова я поставила на стол диктофон и нажала на кнопку. — Госпожа Сереброва?

— Я уже сказала вам и повторяю снова, что никому ничего не говорила, — с неприязнью ответила Тамара Николаевна.

— Это просто для проформы, чтобы остальные не подумали, что я обращаюсь только к ним, — объяснила я и пошла дальше: — Глаха? — Я вопросительно посмотрела на певицу. Та ответила мне удивленным взглядом. — Госпожа Федорова, — поправилась я. — Вы кому-нибудь что-нибудь говорили?

— Нет. — Она покачала головой. — Я же ни с кем не общаюсь.

— Господин Либерман? — Я обратилась к ректору консерватории.

— Нет, меня никто об этом не спрашивал, — заметил Либерман, подчеркивая, что в его кругу такими вещами не интересуются. — А я по собственной инициативе никому ничего не говорил.

— Господин Елкин? — Я повернулась к композитору.

— Да упаси бог! — воскликнул он. — Тогда вся интрига пропадет!

— А вы, господин Толстов? — спросила я у поэта.

— Бросьте, голубушка! — слабо отмахнулся он. — Мне скоро с богом разговаривать! Где уж тут данное слово нарушать? Нас же Леонид Ильич предупредил, чтобы мы никому ни словечка, вот я и молчал. Даже жене своей ничего не говорил.

— И я тоже никому ничего не рассказывал, — сказал свое слово директор театра.

— А вы-то здесь при чем? — удивилась я.

— Так я же считать голоса помогаю, — удивившись, объяснил он.

«Твою мать! — мысленно воскликнула я. — Еще один на мою голову!» — а вслух сказала:

— Так не бывает! Вы все молчите, а преступник откуда-то все узнает. Прошу вас! Подумайте лучше! — Они все переглянулись, и я, обречено вздохнув, совсем недружелюбно сказала: — Ладно! Тогда справочно сообщаю для тех, кто не в курсе, что все равно докопаюсь до истины и сообщу ее тем, кто меня нанял. А это спонсоры конкурса, и они здорово передергались из-за всех этих неприятностей. Так что когда они узнают, откуда просачивалась информация, то отыграются на виновном за все свои истрепанные нервы по полной программе. А у каждого из них своя служба безопасности, и ребята в ней нехилые.

— Прекратите нас пугать! — воскликнул побледневший Либерман.

— Я не пугаю, а рисую перспективу, — заметила я. — Мне и теперь никто ничего не хочет сказать? — Ответом мне было всеобщее молчание. — Ну хорошо! Кто не спрятался, я не виновата! Но учтите, что поскольку спонсоры дали мне самые широкие полномочия, то сегодня я лично буду присутствовать при подсчете голосов и сама узнаю имя победителя. И если с ним потом что-нибудь случится, то… — Я замолчала и многозначительным взглядом обвела присутствующих, потом выключила диктофон и убрала его в сумку. — Пусть у меня будет доказательство того, что вы все подтвердили свою непричастность к этим неприятным событиям, а там посмотрим.

Мне никто ничего не сказал, и я, снова закурив, отошла в сторону. Все вдруг почувствовали себя довольно неловко и к чаю с пирожными и всему прочему, что было накрыто на столе, даже не притронулись. Наконец принесли урны и, когда стол быстро освободили от всего, что на нем стояло, высыпали листки на столешницу.

— Оставьте нас, пожалуйста, — попросила я директора. — Вы все-таки не член жюри, а у меня одним подозреваемым будет меньше.

Директор испуганно глянул на меня и вышел, а я стала ждать, как подействует брошенная мной «бомба» на остальных.

— Тогда я тоже уйду, чтобы облегчить вам жизнь! — сказал, вставая, Либерман.

— Да и мы, наверное, пойдем, — поддержали его Елкин с Толстовым.