Вакантное место

После этого дед произнес за ужином монолог о том, что, как ему удалось выяснить, в физкультурном учебном заведении серьезно преподается ряд полезнейших дисциплин, в частности основы физиологии и психологии человека. Он потребовал, чтобы Адриан отнесся к поступлению максимально ответственно, а не так, будто это фу-фу, шаляй-валяй и верчение колес.

Тренер Олег Пашкевич как бы между прочим сказал Андрею, что сам он готовится сейчас в аспирантуру инфизкульта. И многозначительно присовокупил, что если раньше, несколько лет назад, мастерский значок сразу распахивал перед человеком двери института, то теперь попасть туда труднее, «лафа кончилась, и это, конечно, правильно».

Ответственный товарищ из федерации, беседовавший с Ольшевским по поводу его проступка, выразился так: «Перед нами поставлена задача, чтобы вся наша сборная была поголовно охвачена высшим образованием, и вам, юноша, надо брать пример хотя бы с вашего старшего товарища Соколова, который на протяжении всего обучения является круглым отличником и висит на почетной доске».

Васька же Матвеев, человек практичный и противник всяческих тонкостей, принес Андрею справочник для поступающих в вузы с загнутым на нужной странице уголком и предложил свою помощь по физике и математике.

Таким образом, его взяли в регулярную осаду. Подвели подкопы с минами, наставили стенобитные орудия и ждут-пождут белого флага.

Но он намерен сам принять решение, он, черт возьми, взрослый! Это щенка надо тыкать носом в миску, пока не поймет, что каша вкусная… И если природа наделила его быстрыми и сильными руками и ногами, если он в пятнадцать лет умел делать на треке маневры и рывки, озадачивающие взрослых долдонов, если Ваську, когда они на рыбалке, приводит в восторг его способность голой рукой ловить плотву («эх, вот так реакция, не понимаешь ты своего счастья, Андрюха»), это вовсе не значит, что ему интересно зубрить физиологию и психологию, ничего не значит, дорогие товарищи.

Так размышлял Ольшевский. И когда он отпросился со сбора в Москву под тем предлогом, что пойдет подавать документы в институт, он вовсе не был уверен, что сделает это. Скорее ему хотелось просто пошляться денек по Москве и переночевать в пустой, проводившей дачников квартире.

У ворот пансионата, где проходил сбор, Соколов разговаривал с молодой женщиной. Он не обратил внимания на Ольшевского, а тот оценил мимоходом длинноногую стать собеседницы Соколова, продуманность ее светлого летнего платья и широкой белой ленты, стиснувшей черную башенку волос. Сколько девушек ни встречал Ольшевский в компании Соколова, всех их отличали особая ухоженность и надменная броскость. И если Соколов знакомил их с Андреем, они, вяло подавая руку, улыбались так, как, например, киноактрисы с открыток: «Можете любоваться мною издалека, но не более, молодой человек, не более…»

Андрей вошел в пустой автобус. «Следующая остановка — Москва. Граждане, покупайте абонементные книжечки», — сказал в микрофон — для него одного — заскучавший шофер. И добавил уже вполне запросто, слегка повернув к пассажиру крутые, обтянутые ковбойкой плечи: «Поехали, что ли?»

Автобус заурчал, привалился задом к дачному забору, из-за которого суматошно залаяла собака, взбил скатами тополиный пух за окном — в сизой струе газа вскипела маленькая метель — и выбрался на дорогу.

— Погодите!

По тропинке от пансионата бежала на подворачивающихся каблуках и махала сумкой знакомая Соколова.

«Захватим?» — вполголоса спросил репродуктор. Шофер подмигнул Андрею в зеркале: мол, не теряйся, я бы и сам… но служба.

Андрей поймал тонкую руку с сумочкой на запястье, и девушка, слегка взбросив подол круглыми белыми коленями, вскарабкалась на ступеньку.

— Полный комплект, — басом констатировал микрофон и зашипел. Это вздохнул шофер.

— Вы не разменяете рубль?

— Я вам возьму.

— Спасибо, — царственно кивнула она. Села и тщательно одернула юбку. Вынула зеркальце, бережно провела пальцами по щекам и подбородку. — Вы тоже в Москву? Вы с Павликом Соколовым на одном сборе? Садитесь сюда, мне вас не слышно. Он у вас самый экстра, да?

— Самый-рассамый, — насмешливо подтвердил Андрей.

— Нет, правда. Я ведь видела его на треке, что вы думаете! Я и вас, наверное, видела, только я вас не помню.

— Мы люди скромные.

— Это хорошо, что вы скромный. А то некоторые спортсмены очень воображают из себя. Подумаешь, они бывают за границей, сейчас очень многие ездят за границу, один мой знакомый даже был в Гвинее. Или нет, не в Гвинее, где-то рядом, тоже на «гэ».

— В Гондурасе?

— Возможно, — снисходительно согласилась она. — Между прочим, нам пора познакомиться. Ирина.

— Андрей.

— Красиво — Андрей. Я хотела сынишку назвать Андреем, а потом решила: пусть будет Толик. Это тоже красиво, правда?

— И большой у вас сын?

— Ой, уже совсем большой, уже полтора годика! Сейчас я вам фотокарточку покажу. Правда, хороший пацан? Смотрите, как смеется.

— На кого же он похож, на папу или на маму? — осторожно спросил Андрей.

Она не ответила, только, вытянув губы, сделала фотографии ласковое «гули-гули».

— С бабушкой сейчас на даче. Совсем нас мамка забыла, да, Толик? А папы у нас нет. Нет, вот и все. Вы знаете, я совсем этим не огорчаюсь. Мне даже многие предлагают выйти замуж, вот и Павлик предлагает, ну, а что хорошего? Вы меня извините, только стирать мужу подштанники — это не большое удовольствие. Я вполне самостоятельная женщина, работаю секретарем-машинисткой, а раньше я даже в Доме моделей работала, мой профиль был «девушка-подросток», я худенькая была, прямо спичка, ну, а когда Толика родила, конечно, пришлось уволиться. Но зато у меня связи остались, вот посмотрите — на мне платье, как вы думаете, сколько оно стоит? Ну, примерно, примерно… Восемь рублей, представляете? Это прямо после демонстрации мне девчонки устроили. И вот большинство, что на Павлике надето — а он фирменно одевается, правда? — это я доставала. Ой, как я с вами разговорилась, бывает же — пять минут знаешь человека, а он тебе прямо как близкий, хотя я вообще очень откровенная, меня девчонки ругают, ну, а что, если я так устроена, правда? Просто у меня характер легкий, я все жизненные невзгоды переношу довольно-таки легко. Между прочим, я когда-то мечтала работать стюардессой на зарубежных линиях. Представляете, какая у них жизнь? Сегодня здесь, завтра там, интересные знакомства, и можно расширить свой кругозор, плюс форма и питание. Даже училась на курсах иностранных языков, на французском, но пришлось уйти в связи с материальным положением, а сейчас все-все забыла, только «пардон» да «мерси».

Незаметно доехали до Белорусского вокзала. Ирина взяла Андрея под руку, и он сказал себе, что ничего особенного в этом нет — просто ей так удобнее на каблуках. Встречные мужчины внимательно смотрели на нее, а один знакомый парень, тоже «музраб», так загляделся, что даже не заметил Андрея. А может, и заметил, но решил, что показалось — откуда у Ольшевского быть такой шикарной спутнице?

— Вы меня не проводите? — спросила Ирина у входа в метро. — Мне нужно заехать к Павлику на квартиру, я обещала там прибраться. Или, если не хотите — честно, не хотите, да? — ну, не надо, в другой раз заеду. Хотите, пойдемте в кафе «Молодежное»? Это ничего, что очередь. У меня знакомый в совете кафе, нас пропустят. Идемте, там классный ансамбль и все очень дешево.

В разноцветных колпаках абажуров кафе крутились медленные синие водовороты сигаретного дыма. Сигареты были зажаты между вялыми пальцами многозначительных юнцов или широкими и неловкими, с короткими ногтями — они принадлежали людям, не больно-то часто бывающим в кафе, и лежали эти пальцы напряженно и опасливо возле тонких фужеров с безалкогольными коктейлями, из которых торчали красные и зеленые синтетические соломинки. Петушистые музыканты заглушали партии друг друга вариациями собственного сочинения. Из оконной ниши, из-под торшера, знакомые Ирины, члены совета кафе, строго смотрели, не разливает ли кто-нибудь под столиком напитков более крепких, чем «Гурджиани».

Ирина молчала, подперев кулаком щеку и задумчиво ковыряя соломинкой ягоду на дне бокала. Электрический свет делал заметнее первую, раннюю дряблость щеки и лиловатую тень, кольцующую подкрашенное веко. «Интересно, — думал Андрей, искоса поглядывая на нее, — интересно, о чем говорят они с Соколовым, сидя вот так же в кафе? О нем, о его успехах и победах? Или, может быть, о новых ботинках, новых галстуках и свитерах? Хотя какой уважающий себя мужчина станет всерьез болтать о тряпках? Просто я плохо знаю Соколова и, может быть, думаю о нем хуже, чем он есть на самом деле. Ну, обозвал он меня сволочью, так ведь просто ему показалось, что я все сделал нарочно. А потом он понял, что этого не может быть. И на сборе ни разу мне ни о чем не напомнил».

И правда, Павел Соколов встретился с Андреем на сборе вполне дружелюбно. «Ну что, — сказал он только, — опять нам с тобой рубиться? Никак не могут решить, кого посылать, — тебя или меня, все ответственности боятся. Тоже начальничков посадили, смех один, верно?»

Но во время тренировок Соколов нет-нет да и задевал Ольшевского. Особенно по вечерам, когда играли в баскетбол. Крадется, бывало, крадется на Андрея мягкими скользящими шагами, легонько ведя мяч у бедра и умело перебрасывая его за спиной с руки на руку, а сам улыбается и пристально смотрит в лицо и шепчет тихонько и озорно: «Ать, ать, ать». Ать, финт, рывок, и мяч, взлетая по крутой дуге мимо растопыренной ладони Ольшевского, беззвучно входит в кольцо. Соколов вообще здорово играл в баскетбол, но в его рывках и финтах, нацеленных чаще всего на Андрея, был и второй, подспудный смысл, и это понимали все.

А потом на сборе вышла стенная газета «За скорость». Кроме статьи тренера Олега Пашкевича о соблюдении режима и заметки темповика Салькова, призывающей соблюдать чистоту на территории пансионата, в газете была и карикатура на Андрея Ольшевского. Игорь Николаев нарисовал Андрея верхом на трехколесном велосипеде, а вокруг — разбегающихся в панике гонщиков. Художник добился сходства довольно малыми средствами: он изобразил луковое перо, к верхнему концу пририсовал расчесанные на пробор волосы, к середине — две палочки, которые обозначали острый нос и хмурые брови, и оснастил все это огромными крыльями бабочки — ушами. Под карикатурой было старательно выведено: «Наш Андрюша как пират, все вокруг него дрожат». Подпись принадлежала Соколову, и он спросил у Ольшевского: «Здорово я про тебя сочинил? Пушкин А. Сы. — и гордо похлопал себя ладонью по груди. — Я по-другому хотел: „А поджилочки дрожат“, но так тоже ничего, как ты считаешь?»

…На самом деле, вот живешь с человеком вместе на сборе, в одной комнате живешь, и кровати рядом, твоя в углу, его возле окна, а что о нем знаешь? Так, пустяки… Ну, например, просыпается он по утрам, словно внутри у него будильник — точно за пять минут до зарядки. А засыпая, сам дает себе сигнал. Обнимет подушку, буркнет под нос: «Ну, все», и заиграла в носу тоненькая мерная музыка. Еще он ведет дневник, он даже когда-то, когда они еще не стали конкурентами, в знак особого доверия давал Андрею почитать этот дневник и заодно проверить насчет грамматических ошибок. Андрей читал целую ночь. Искал те особые тренировочные тайны, которые помогли автору стать на треке грозным и непобедимым Соколом. Но ничего такого он там не нашел. Ничего, кроме общих слов, красивых и явно откуда-то списанных: «Я испытал ни с чем не сравнимую радость и гордость, я был счастлив от души, потому что победил во имя…» и так далее и тому подобное. Между прочим, не одному Андрею довелось читать этот знаменитый дневник. Его довольно широко цитировали журналисты в очерках и корреспонденциях о чемпионе. А Игорь Николаев, который чуть ли не с семнадцати лет выступал за сборную и знал все обо всех, рассказал по секрету Андрею, что у Пашки есть и другой дневник, и вот там-то хранятся настоящие тайны по части тренировок и режима. Соколов только однажды издалека показал Игорю тетрадь в черной клеенчатой обложке и похвастался: «Стану тренером — всем перо вставлю».

…Размышления Андрея прервал ликующий вопль:

— Здорово, старче, где это ты скрываешься?!

К столику подсел парень, которого Ольшевский помнил весьма смутно. Парня этого звали не то Коля, не то Костя, был он тощ и сутул, и его большие суетливые руки, далеко торчащие из рукавов кожаной курточки, росли, казалось, от самой шеи, без малейшего намека на плечи. Коля-Костя постоянно мелькал в компании спортсменов, где-то что-то писал или фотографировал, но главным образом выпрашивал значки и, получая, говорил: «Это у меня три тысячи пятьсот седьмой» или что-нибудь в том же духе.

Ирина, как выяснилось, этого Колю-Костю знала, и, видимо, ближе, чем Андрей, поскольку она тут же погладила его по бледной прыщавой скуле, сказала, что он загорел и возмужал, и пожаловалась на своего нелюбезного кавалера, который только и знает что думает и думает, нет чтобы развлекать даму.

— Старче, ты не прав, — авторитетно заявил Коля-Костя, накрывая руку Андрея своей, горячей и мокрой. — Знаешь, что сказал один мой друг одному своему другу, и, между нами, рекордсмену мира? «Старче, — он сказал, — если бы я, как ты, имел одну-единственную извилину в мозгу, я бы тоже был великим спортсменом». Компрене ву?

— Уи, же компран, — бойко подхватила Ирина.

Андрей попытался сбросить цепкую руку Коли-Кости и мрачно поинтересовался, не заехал ли рекордсмен в морду своему нахальному другу.

— Грубо, старче, это грубо. — Коля-Костя по-прежнему цеплялся за Андрея, и пульс его трепетал с лихорадочной заячьей частотой. — Ты пойми, не надо быть мыслителем. Надо знать, чего хочешь. И вся игра. Наш общий друг Павлик Соколов не слишком большой мыслитель, но ты, старче, перед ним щеночек, компрене ву?

Андрей почувствовал, что вот сейчас он отпечатает свой кулак тютелька в тютельку посередине веснушчатой переносицы Коли-Кости, и друзья Ирины, члены совета кафе, вынуждены будут оставить свой пост, чтобы препроводить его под мышки к двери. Дабы этого не произошло, он заслонился от вожделенной переносицы краешком бокала, залпом допил коктейль, взял в рот ломкую пластинку льда, и у него свело зубы.

Потом он посмотрел на Ирину и не узнал ее. Она вцепилась в край стола и выставила голые острые локти, и округлила глаза, и сжала рот так крепко и сердито, что он сделался белым комком с красной каймой помады. И весь этот смешной гнев адресовался несчастному Коле-Косте.

— Ты больно умный, — прошипела она. — Все вокруг дураки. Разговорился тут, мыслители, не мыслители. Топай отсюдова.

Коля-Костя сожалительно улыбнулся Андрею, пожал за неимением плеч шеей и отошел.

…У входа в метро Андрей распрощался с Ириной.

— Вы вот что, — сказала она. — Вы позвоните мне на работу. С десяти до пяти. Завтра позвоните, ладно?

— Стоит ли? — Он изобразил ироническую усмешку. — Разве я конкурент вашему другу?

Ее взгляд ничуть не замутился.

— Это вы про Павлика? И не думайте ничего, пожалуйста. Я просто не хотела вам говорить. Как раз сегодня мы с ним поссорились, и, наверное, на всю жизнь. Что делать, я люблю, когда меня уважают, а Павлик меня очень, очень оскорбил. Это я вам неправду сказала, что мне надо у него прибраться. просто у меня там остались кое-какие вещи. Так что даже не думайте, позвоните, и все. Я буду ждать.

10

Калныньша выписали из больницы. Он обстоятельно и деликатно попрощался за руку со своими соседями по палате, с врачами и сестрами, свернул бумажный кулек и сложил туда яблоки, которые накануне принесли ему ребята из его спортивной секции, и вышел на улицу.

На улице была неподвижная и плотная жара. У ворот стояли, прислонясь к забору, небритые мужчины в больничных пижамах с далеко выглядывающими из брюк бледными ногами. Они завистливо посмотрели на Калныньша, и один спросил, нет ли закурить. Калныньш не курил. Но чувство жалости и заботы по отношению к людям, которых он, здоровый и сильный, оставлял одних на том зеленом острове посреди города, где громко кричали только грачи, потребовало от него немедленно сделать для них что-нибудь важное и нужное.

— Курить не надо, — сказал он, — лучше это. Это витамины. — Он достал три яблока, крепко вытер их ладонью и протянул мужчинам.

Самый молодой сразу оглушительно захрустел, морщась и притопывая ногами от кислинки и удовольствия, а самый старший отдал этому молодому и свое яблоко и сказал Калныньшу:

— Веришь, земляк, душа горит без курева. Когда в другой раз придешь своих навещать, захватил бы «Беломорчику», а?

Они подумали, что он просто чей-то родственник. Вот какой был у него здоровый вид!

Потом он встретил собаку. Собака лежала под деревом, была она маленькая и рыжая, и когда он остановился возле нее, вежливо повозила в пыли хвостом.

— Ну, что ты здесь? — спросил Калныньш.

Собака молчала и жалобно улыбалась.

— А, — догадался Калныньш, — ты хочешь пить, не так ли? Ну, жди меня.

Киоск с газированной водой стоял чуть поодаль, на углу. Калныньш положил на прилавок рубль и попросил налить ему чистой, без сиропа. Продавщица шумно и презрительно прыснула в стакан пены и пузырьков и красными мокрыми пальцами отсчитала девяносто девять копеек медяками. Но когда долговязый гражданин, обидевший ее своей скупостью, вдобавок еще и понес куда-то казенный стакан, она решила, что он вообще жулик и стакан ему нужен известно для чего, а именно — для беленькой. Она заявила об этом на весьма высокой ноте, и Калныньш вынужден был отдать ей последнее яблоко. Он отдал, извинился, улыбнулся, и она улыбнулась ему в знак примирения и несколько приподняла скрещенными руками могучую вислую грудь, и шепнула, чтобы он мигом, так как милиционер за углом. При чем тут милиционер, Калныньш так и не понял. Собака отказалась пить из стакана, пришлось налить в ладонь, которую она щекотно вылизала, кося на Калныньша с тревогой и благодарностью.

Совершив все эти хорошие поступки, Калныньш отправился домой. Войдя в квартиру, он сразу понял, что приехала теща. Он это понял по тому торжественному, самодовлеющему порядку, который царил везде, начиная с прихожей. Как бы желая доказать дочери и зятю, что без нее они непременно зарастут грязью по уши, Прасковья Антоновна, едва появившись, вне зависимости от того, чья из жильцов была очередь убираться, закатывала грандиознейший тарарам с ведрами, тряпками и метлами, после чего полы застилались газетами, преимущественно свежими, нечитаными, и все обитатели квартиры виновато ходили по ним на цыпочках.

Во избежание скандала Калныньш разулся в прихожей и босиком зашлепал в комнату. Здесь купали сынишку. Корыто возвышалось на двух стульях, Клавдия поддерживала Дзинтарса за спинку и головку, а теща, огромная, распаренная, пошевеливая багровыми квадратными плечами (словно она, а не дочь была в свое время перворазрядницей по гребле), мяла и терла маленькое тело лопатоподобными ручищами, и вовсе было не понятно, как это у нее получалось, что Дзинтарс не захлебывался и не задыхался, а, наоборот, издавал тихое урчание, означавшее несказанное удовольствие.

— А, пришел, — сказала Клавдия.

— Тощий стал. Ты его, Клавка, медом корми, — сказала теща.

Айвар соскучился по сыну, однако к корыту его не допустили: в мужских услугах здесь не нуждались.

Потом женщины пили чай с привезенным Прасковьей Антоновной медом, пили долго, потели, вытирались махровыми полотенцами, а Айвар сидел у кроватки и смотрел, как ворочается, и дышит, и бежит, бежит, суча круглыми, нетоптаными пятками, бежит в свой пацаний сон его сын Дзинтарс. От чая Айвар отказался. «Не наш, не чаевник», — осуждающе пробасила теща и дунула в блюдце, произведя там существенный шторм.

— Ну чо, — спросила она, в шестой раз наливая кипяток в самую большую чашку хозяйства Калныньшей, — жилье вам дают ли?

Клавдия пожала плечами.

— Чо жмешься-то? Сколь мужик твой катать будет, катать, а все не выкатает? Вон дядь-Петин Женька на стройке-то года не проработал, а днями ордер обмывали. Ты жучи мужика-то, ты его медом не корми, а жучи, вон он у тебя какой бычина. А сколь вы тут без меня будете маяться?

Калныньш вздохнул. Он представил, какой беспокойной и громогласной станет жизнь в постоянном присутствии Прасковьи Антоновны, и слегка загрустил.

Клавдия сняла со стола и демонстративно грохнула об пол чайник. Сама она могла как угодно пилить мужа, но не терпела, чтобы это делал кто-либо другой.

— Нечего, — сказала она. — Что вы, мама, к нему привязались? На нем и так лица нет. Я сама пойду в жилуправление и перегрызу там всем что надо. А ему нечего. Ему покой нужен, а мне — мужчина в доме. Он старый уже, чтоб задницу об седло тереть. Пусть будет тренером, и хватит с него. А не дадут квартиру, и не надо, не пропадем.

Дальнейший спор поднялся на те эмоциональные и стилистические вершины, при которых Айвару было пора тихо идти на кухню. Здесь соседский сын Алеша, пользуясь отсутствием родителей, ел варенье из банки и пускал в окно голубей, свернутых из страниц тетради по арифметике. Айвар лизнул протянутую ему ложку и сделал такого голубя, что он, пламенея тройкой на хвосте, взвился в немыслимом пике и ринулся вниз, лихо крутя мертвые петли.

Голубь падал в зелень двора, где люди шли по делам, разгружали машину, вешали белье, трясли половики, играли в футбол и «классы», а Калныньш, следя глазами за уменьшающейся белой точкой и ероша рукой припавшую к нему Алешину голову, думал о том, как все-таки ему повезло в семейной жизни, какая у него душевная и все понимающая жена, и как он с его каменным здоровьем просто обязан сделать то, что он по всем статьям должен.

Ну и что же, что он упал и немного ушибся? Могучие предки дали ему такое тело, на котором все заживает буквально как на собаке. А этот мальчик с большими ушами, этот Ольшевский, он ни в чем не виноват, просто он мальчик и он играет в игрушки с жизнью, как, скажем, Алеша со своим бумажным голубем. Для него и спорт пока игрушка, развлечение в свободное от гуляний с девочками время. В действительности же спорт — это очень нелегкое, полное тягот и разочарований занятие. И оно важное и нужное, это занятие, потому что тысячам мужчин, смотрящим с трибун, скажем, на того же Айвара Калныньша, хочется быть сильными и мчаться, побеждая ветер, а тысячам женщин — целовать сильных и мчащихся.

Так думал Калныньш с каким-то даже умилением — о себе в третьем лице. Вот стоит рослый и сильный мужчина. Спортсмен. Настоящий спортсмен и настоящий мужчина, муж и отец, которому все дается вовсе не так легко, как некоторым. Русские говорят: «Терпение и труд перетирают все препятствия». И это правильно. Придет день — нет, Айвар сам заставит его прийти, — и Калныньш повернет ключ в замке новой квартиры. Свой ключ. Своей квартиры. И уверенно зашагает по полу. А пол будет сложен из миллионов километров, которые проехал по треку и шоссе Айвар Калныньш, а стены — это крепкие мышцы гонщика Калныньша, детский гомон во дворе за окном — это задиристые и звонкие голоса учеников тренера Калныньша, и даже пролитый им пот и дожди, омывшие его плечи, станут горячей и холодной водой в кранах ванны. Белый столбик душа протянется от потолка к полу, и Дзинтарс съежится и засмеется, когда струи хлестнут по его маленькому телу.

11

Ждать положено пятнадцать минут — ни больше, ни меньше. Кто это придумал — неизвестно. Известно, что через четверть часа надо гордо уйти, покинуть свой наблюдательный пост у ступеней станции метро. Пусть опоздавшая знает, что у вас непреклонный мужской характер. А вечер будет долгим и теплым, и городской закат, разрезанный на части трубами заводов и шпилями высотных зданий, истыканный телевизионными антеннами, едва дотлевает в Замоскворечье.

Ирина обещала быть точно в восемь. Она сказала по телефону, что у нее нет дурацкой привычки опаздывать. «Это только нынешние девчонки-соплюшки друг перед дружкой выхваляются, сколько кого ждали, а что хорошего? Подождет и уйдет, и ищи-свищи, правда?» Андрей и сам не очень понимает, зачем нужен был ему этот утренний звонок, и от ее поспешного «ой как хорошо, а у нас как раз обед, и я здесь одна, поболтаем, ладно?» — от этого откровенно обрадованного, откровенно ждущего голоса ему стало жаль Ирину, и он представил, как сидит она за своим столом, поджав ногу и просунув локти между пишущей машинкой и стопой бумаг и скоросшивателей, и отмахивается от подруги, занявшей ей очередь в буфете. Андрею и жалко ее немного и не по себе оттого, что очень уж ясно и понятно, как торопится Ирина заполнить пустоту своих вечеров после разрыва с Соколовым. Но легкость, с которой завязываются их отношения, торопливая эта легкость тем не менее заставляет его стоять и ждать на ступеньках метро.

«Уже смешно», — думает он через двадцать минут. И через двадцать пять: «Как минимум глупо».

А рядом стоит и тоже мается бледная, коротко стриженная чернявая девушка, и на круглом ее лице — не обида и не досада, а просто-напросто самое искреннее удивление. И она входит в будку телефона-автомата, и Андрею с его поста видно, как она заталкивает в щель давно зажатую в кулаке теплую, должно быть, монету и, неудобно согнувшись, прижав трубку щекой, листает записную книжку, а потом дергает рычаг и колотит ладонью по серому ящику телефона. Не сработал.

Андрей делает два шага к ней.

— Так можно и сломать…

— Да ну, я не знаю! Заколдованные какие-то телефоны.

— А может, они удачу вам наколдовали? Пойдемте гулять. Ваш все равно, наверное, не придет.

Девчонка смотрит на него исподлобья и задумчиво кусает большой палец.

— Если я уйду, это будет подло.

— А заставлять себя ждать не подло?

— Понимаете, я в глупом положении. Я обещала подруге. В общем, у нее есть мальчик, и они поссорились. И я обещала поговорить с этим Борисом. Потому что моей подруге очень, очень плохо. Они дружат целых два года.

«Вкручивает», — насмешливо соображает Андрей.

— Ну, а что касается меня, — говорит он, катая камешек носком ботинка, — то я и не скрываю. Ну, ждал тут одну. Не пришла. Подумаешь, какая трагедия! Пойдемте, а?

Девчонка хмурит темные, сросшиеся на переносице брови.