Вакантное место

«Они не родственники, они всего лишь тезки. Кроме имен, нет ничего общего между спринтом велосипедным и спринтом легкоатлетическим или конькобежным.

Представьте, что вы видите на гаревой дорожке стадиона странную картину. Бегуны не срываются с колодок, не набирают стремительно темп, но медленно, плавно лавируют, выписывая вдоль и поперек дорожек сложные вензели, минутами почти замирают, лишь обозначая, как говорится, бег на месте.

Ни на гаревой, ни на ледяной дорожке такой картины вы не увидите. Только на велосипедном треке. По-русски мы называем трековый спринт гонкой на скорость. Это не совсем точно. Современный велоспорт имеет четыре скорости: собственно скорость, скорость маневра, скорость реакции и скорость мысли. В легкой атлетике и коньках царит скорость чистая. Королева велоспринта — ее величество Тактика.

Двое на старте. Звучит выстрел, и осторожно, как бы крадучись, они трогаются с места. Они не сводят глаз друг с друга. Сдержанность в движениях и огромная внутренняя напряженность. Так стрелок ведет мушку к яблочку. Первый круг — экзамен на нервы.

Звон колокола тревожит и предупреждает. Второй круг. Последний. Финишный. Тот, кто идет вторым, на вершине виража чуть приотстает и сворачивает вниз, влево. Прорваться сейчас к бровке, прочно „оседлать“ ее, не пропустить вперед соперника и броском на последней прямой выиграть заезд, видимо, это входит в его задачу. Умудренные теоретики называют такую схему „работа первым колесом с акцентом на последней прямой“.

Действие рождает противодействие, и план наталкивается на контрплан. Первый гонщик начеку — он вовремя отреагировал и прикрыл своим телом, своей машиной путь к заветной бровке. У второго крепкий характер. Он круто меняет курс. Его путь должен лежать теперь вправо, к вершине. Вправо, а потом влево и вниз — все-таки вниз, на бровку. Но снова соперник принуждает его отказаться от этого замысла.

И странно: второй притих. Он мирно „сидит на колесе“. Он склонил голову, и на лице полное, безмятежное спокойствие. В чем дело? Противник пытается оторваться. Мгновенно — словно электролампочку включил. И выключил. И оглянулся. Нет, вот он, упрямый второй. Его колесо — в кильватере. Значит, он затаился до поры до времени. До последнего виража и последней, финишной, прямой.

Серый, круто изогнутый бок виража заставляет гонщиков идти на высокой скорости почти параллельно земле. Спринт на треке — высший пилотаж велосипедного спорта. Тот, кто шел вторым, сейчас поворачивает по большему радиусу. Его путь длиннее, и зрителям кажется уже, что он проиграл. Лишь у соперника дрогнуло сердце да понимающе переглянулись в ложе тренеры и судьи. Они-то знают, в чьих ножнах более надежное оружие — финишный спурт.

Прямая. Спортсмены пригнулись к рулям. Нет, „пригнулись“, пожалуй, звучит слишком слабо. Их тела — древки натянутых луков. Мускулистые руки буквально швыряют вперед стальные рамы машин. Просвет всего лишь в колесо определяет победу.

Прежде, лет десять назад, все выглядело проще. Строже и суше — параграфы правил, беднее — арсенал приемов. Все сводилось к одному: кто быстрее на последнем круге. Айвар Калныньш, чьи первые победы относятся к этому времени, как раз и воплощает сейчас открытую, благородную и бесхитростную, но несколько лобовую, по мнению молодежи, манеру езды лучших мастеров прошлого.

А потом появился Павел Соколов — коротенький, лобастый, отчаянно упрямый и хитрый парнишка из-под Костромы. Соколов явился на трек, и пошли трещать по всем швам догмы и каноны прошлого. Первым попробовал и стал камнем падать на соперника с верхушки виража — тогда его и прозвали „Соколом“. Это он, говорят, в одном из заездов столько времени стоял на месте, балансируя, чуть-чуть колебля педали и ужасно нервируя этим другого спортсмена, что судейская коллегия успела провести заседание и постановила разрешить „сюрпляс“ (остановку) не больше чем на две минуты. И наконец, в последние годы Соколов усвоил новый метод психологического воздействия. Вот движется он по треку чуть справа и выше остальных, медленно-медленно, угрожающе-вкрадчиво, и это похоже на гипноз, но гипнотизер смотрит на жертву, а Соколов не смотрит. Зато другие впились в него глазами, и робость сковала им колени. А потом незаметно и мощно давит он на педаль и мчится вперед один, и побежденные только провожают его глазами.

Правда, чтобы действовать так, надо иметь грозную и неколебимую спортивную репутацию. Ее же в этом сезоне Соколов утратил. А одновременно на треке появились другие, совсем молодые ребята, и в их неуверенных еще действиях проглядывает будущая свободная и красивая манера современных мастеров высшего трекового пилотажа. Первый и лучший из них сегодня — Андрей Ольшевский».

Так писал, поминутно снимая очки и вытирая лиловой ладонью глазницы, мокрые от пота и вдохновения и тоже лиловые — от чернил, студент, проходящий практику в редакции спортивной газеты. Но заведующий отделом сказал, что материал получился слишком выспренним, отдельные оценки — неточными и вольными и вообще все это не пойдет.

7

— Слушай, Олег, итальянские-то однотрубки получили? — спросил Соколов.

— Да ты понимаешь… — Пашкевич заморгал и в некотором замешательстве тронул оправу очков. Тренер сборной был молод, недавно утвержден на своем высоком посту и пока не очень умел, не научился разговаривать с прежними партнерами по спорту в том тоне, который отметает всяческую фамильярность. — Ты понимаешь, получить-то получили. Но распределять будет федерация.

— Ага. — Соколов заложил пальцы за резинку тренировочных брюк и слегка покачался — с каблука на носок. — Ага. Ну, Олесь, мне все ясно.

— Понимаешь, ты всегда получал в первую очередь. Ведь так? А сейчас положение сложное. Ты это не хуже меня знаешь.

Соколов улыбнулся. Так, как умел только он. Со всеми ямочками и лучиками, со всем обаянием. От этой улыбки почему-то бывает неуютно.

— Благодарю вас, — отчеканил он. — Спасибо за разъяснения, Олег Александрович.

Он долго еще потом улыбался. Улыбнулся Ольшевскому, у которого спросил, не жмут ли ботиночки, Калныньшу («Как здоровьишко, старик?»), своему тренеру Николаю Ивановичу Букину («может быть, я сам должен пришивать себе номер?») и разным прочим людям. «Хорошо, — холодно тикало в висках, — хорошо, хорошо. Вилять? Рано вилять с ним, с Соколовым, зачуханному Олежке. Как бы не пришлось кое-где за это ответить. В том самом „кое-где“, где едва зайдет речь о велоспорте, в первую очередь упоминается заслуженный мастер спорта Соколов, а кто такой Пашкевич, это там вовсе не известно».

Первенство страны открылось в Туле, на прославленном тамошнем треке. Прошагали гуськом по бровке участники парада, клацая шипами туфель и ведя за рули нетерпеливо дрожащие велосипеды. Бравый военный оркестр задрал в небо медные пасти труб, и чемпионка страны Люба Агафонова, старательно склонив набок хорошенькое лицо, пошла-пошла привычно перебирать пальцами белый тросик флага. А остальные чемпионы и рекордсмены, в том числе Соколов, стоявший по росту на левом фланге, провожали флаг глазами, в которых отражалось его косо вытянутое полотнище. Ветер был довольно сильный.

Сухой веткой сломался первый судейский выстрел. Темповик Игорь Николаев, выгнув жилистую спину в своей неповторимой, предельно аэродинамичной посадке, начал накручивать километры, и как ни кричали, как ни стучали кулаками по барьеру тульские зрители, поддерживая своего земляка, все равно земляк этот, старательный, шумно, даже с постаныванием дышащий парнишка, заканчивал круги метра на три позади Игоря. Это была индивидуальная гонка преследования, и ее Николаев выиграл легко.

Потом началась командная гонка. Четверки стрелами вытягивались на прямых, мелькали в такт колени — четыре справа, четыре слева, — разнящиеся только количеством боевых ссадин, примазанных зеленкой. На виражах передний по крутой дуге взмывал вверх, пристраиваясь замыкающим, а второй, ставший первым, бодливо наклонял шлем, сходясь грудью с упругой грудью ветра.

В предварительных заездах спринтеров и Ольшевский, и Соколов, и Калныньш заняли именно те места, которые обеспечивали им выход в полуфинал. Встречаться между собой они должны были завтра. Андрей сидел на скамье под репродуктором, который то простуженно гундосил голосом судьи-информатора, передавая разное там: «На старт вызываются…» и «Победитель показал результат», то в промежутках грохотал развеселыми записями ансамбля «Веселые ребята». Примостившемуся рядом Василию Матвееву в потертой кожаной куртке и жестяном шлеме, похожем на половинку яйца, — ему еще предстояло стартовать на мотоцикле в гонках за лидером — музыка очень не нравилась.

— Что бы чего душевное передать, — ворчливо говорил он. — Успокоить, понимаешь, спортсменам нервную систему, а не трах-бах, дзынь-тарарах, как в кузнечном цеху…

— Ты, Вася, темный. Человек, как известно, произошел от мотоцикла, только ты еще не окончательно произошел, — сказал ему Игорь Николаев, темповик. Игорь жевал травинку и притоптывал ногами. Место в сборной было ему обеспечено, и в успокоении он не нуждался.

Андрей в разговоре участия не принимал. Он дулся на Ваську. На усатого следовало иногда дуться, иначе он просто мог на шею сесть. Только что, например, он устроил истерику: видите ли, в одном из заездов Андрей проспал момент рывка, а потом слишком рискованно полез вперед, а потом стал работать на пределе, только на выигрыш, хотя второе место так же точно обеспечивало выход в полуфинал, и в довершение всего оглянулся перед финишем на отставших, что было уж полным пижонством. И Васька все это ему высказал и поставил в пример Калныньша, который выплыл в полуфинал тихо и скромно — где можно, там и на вторых местах. Но Калныньш, правильный, расчетливый, нерискующий, был, по мнению Андрея, просто утюг. Чугунный утюг, честное слово, такой же скучный, и спит он, наверное, с правилами соревнований под подушкой, а когда начинает нудить, что нельзя-де так резко ездить, что спорт не есть хулиганство, но есть здоровье и отдохновение, так вообще уши вянут. То ли дело Пашка Сокол! Что ни заезд, посмотреть приятно! И Андрей вдруг подумал, что Калныньш похож на его сестру Лену — оба они считают, что жить надо как надо, по правилам и рецептам, и даже для счастья есть правила и рецепты. И Васька Матвеев такой же. Ребята они в общем все хорошие, но утюги.

Андрей улыбнулся этому внезапно пришедшему на ум сходству.

— Ты что смеешься? — спросил Васька Матвеев. — Можешь смеяться, но я считаю, что для соревнований надо писать специальную музыку, чтобы успокаивала нервную систему. Нет, что ли?

«Га-ах!» — что-то оглушительно рявкнуло над ухом Андрея. Он вздрогнул и обернулся.

— Гляди, какой ты нервный, — сказал Соколов, тепло и тяжело ложась локтями Андрею на плечи. — А я и не знал. Что же ты за границей будешь делать, на первенстве мира, если ты такой нервный?

— Молодой ишшо, — заметил Николаев, который, между прочим, был ровно на два месяца старше Андрея. А Васька, тот ничего не сказал, только нагнулся и почистил щеточкой сапог, и лицо у него сделалось злым.

— Конечно, молодой. Значит, должен брать пример со старших. Вот дедушка Калныньш — отъездил, купил в буфете кефира с булкой и потопал в гостиницу спать, это я понимаю.

— Еще неизвестно, как мы с тобой поедем, когда нам тридцать пять стукнет, — философски заметил Николаев, выплюнув травинку и сорвав другую.

— Почему неизвестно? Мне все известно. Я, ребята, до тридцати пяти за это дело цепляться не собираюсь. Зачем чужое место занимать? Честно — зачем? Надо красиво уйти, непобежденным. Годика три еще покручу, и привет, айда на тренерскую, — меланхолично сказал Соколов, и Андрей почти с восхищением подумал, какой же самоуверенный черт этот Сокол — три года еще не собирается проигрывать!

— Вот Андрюшка. Этот нам покажет годочка через три, этот всем врежет. Подрастет только. — Соколов прижал голову Ольшевского к своему теплому боку, пахнущему хорошим мылом и чуть-чуть потом. — Пойдешь тогда ко мне тренироваться?

Васька Матвеев встал, сказал, что трепотня трепотней, а ему надо мотор прогревать, и вразвалку пошел прочь.

— Пусти, жарко, — мотнул головой Ольшевский. Уши его горели, крепко намятые ладонями Соколова.

…Утро в гостинице, населенной спортсменами, наступило поздно — около одиннадцати. Захлопали двери, заходили по коридорам с полотенцами через плечо парни в рубашках, не скрывавших хорошо выделанной мускулатуры, и вспыхнул крик дежурной по поводу того, что пол в умывальной залит, и крепенькая румяная динамовка кокетливо заприставала ко всем встречным и поперечным: «Ребята, одолжите гаечку».

К Айвару Калныньшу пришли в гости земляки — спортсмены из команды Латвии, Альгис и Лева. Они поговорили о делах, о том, как много новых домов построено в Риге за то время, пока Айвар там не был, а потом пошли гулять по городу — рослые, краснолицые и светловолосые, один в одного. Они заглянули в магазины, поинтересовались, что есть в продаже из питания и мануфактуры, холостой Лева купил серую немецкую шляпу с начесом, а семейные Альгис и Айвар покупку похвалили, но для себя поскупились. Потом, так же не торопясь, они отправились в городской парк, где ходили по дорожкам, глубоко дыша спокойным, настоенным на поздней сирени воздухом.

На веранде кафе под красным полотняным грибом они увидели Павла Соколова в компании незнакомых им ребят и девушек. Павел помахал Калныньшу рукой.

— Привет известному в прошлом ветерану!

Калныньш остановился, потом повернулся и по газону пошел к веранде. Он подошел вплотную, и его грудь оказалась на уровне ботинка Соколова.

— Как ты сказал? — спросил он, глядя в веселое и добродушное лицо, склоненное к нему из-за барьера.

— Чудила, газеты читать надо. Это в газетах так пишут: «Известный в прошлом ветеран». Непонятно, но здорово, верно?

Калныньш смотрел прямо ему в глаза, но они ничуть не изменились — карие до черноты, с влажным вишенным блеском.

— Да, сказал Калныньш. — Ты прав. Газеты иногда смешно пишут.

Когда он повернулся, за его спиной, словно по команде, захохотала, наверное, чему-то своему компания Соколова. Лева и Альгис Молча шагали рядом.

Чуть позже они пошли обедать в ресторан, где кормили только спортсменов, по талонам, и у дверей которого толпились и скандалили местные молодые люди с пышными шевелюрами. Альгис, Лева и Айвар тихо, никого не толкая, прошли сквозь расступившуюся толпу, и швейцар, сменив надменно-официальную мину на интимно-почтительную, распахнул перед ними дверь, причем задел козырьком за массивное плечо Левы.

Проходя между столиками, Калныньш заметил Андрея Ольшевского, молодого парня, весьма ему симпатичного. Он приостановился и двумя пальцами поймал ложку, которой Ольшевский жестикулировал, доказывая что-то своему соседу, мотоциклисту Матвееву.

— Кушать надо, молодой человек, — пошутил Калныньш. — Когда я ем, я глухой и молчаливый.

— Привет, — бросил через плечо Ольшевский и вырвал ложку.

Калныньш удивился и обиделся: неужели, подумал он, Ольшевский все еще сердится за то, что Калныньш не дал ему в долг пять рублей? Конечно, следовало бы объяснить, что деньги — все до копейки — жена Калныньша кладет на свою сберегательную книжку, что они должны накопить сумму, достаточную для покупки мебели. Следовало бы высказать еще и мнение о том, что молодому человеку надо приобретать вещи недорогие, чтобы и ходить в них на работу, и танцевать с девушками: сносил, купил еще, по крайней мере не жалко. Но такое большое количество слов не сразу пришло тогда на ум Калныньшу, а когда пришло, Ольшевского уже не было. Однако, быть может, он сердится из-за чего-нибудь другого, хотя трудно предположить, что «другим» для такого хорошего парня была необходимость спорить с Калныньшем за место в команде. Размышляя надо всем этим, Калныньш съел не только суп, но и весь хлеб из тарелки, и Альгис с Левой, пошептавшись, потихоньку взяли несколько ломтей с соседнего, еще пустого стола.

Калныньш вообще очень много ел, чем тяготился всегда, еще с детдомовских времен. Он стеснялся своего огромного тела, своей силы, здоровья, тяготился тем, что легко мог в гонке при случайном столкновении с кем-либо серьезно того покалечить, и его сверхаккуратный стиль выкристаллизовался, быть может, именно из-за этой особенности его характера.

…Андрей Ольшевский и Василий Матвеев ходили этим утром в кино. Смотрели картину из жизни современной молодежи. Судя по картине, современная молодежь жила не скучно: гуляла в полосатых свитерах и модненьких платьицах, пила вино (сухое!) и танцевала под бульканье электрогитары, а в промежутках вкалывала у станка и проявляла взаимопомощь и взаимовыручку. Андрею картина не понравилась.

— Надо же, какая чушь! — говорил он за обедом Ваське Матвееву. — Помнишь ту сцену, когда они надумали в троллейбусе политинформацию проводить? Один читает в газете: «Голод в Индии». И тут все эти жлобы пригорюнились, а другой басом выдает: «Предлагаю отработать смену для Индии. Кто „за“? Кто „против“? Единогласно!» Помнишь?

— А что? — сказал Васька, деловито дуя на суп. — У нас работали.

— Я не о том. Иногда самые правильные вещи говорят так, что тошно делается. У тебя было когда-нибудь такое чувство, что буквально тошно от правильных вещей?

Васька задумчиво подергал ус.

— У нас парторг участка такой мужик: вот, допустим, план горит, так? Он в обед сядет с рабочим классом, покурит, «козла» забьет, а потом говорит: такие-то и такие дела. Я вас, говорит, за коммунизм агитировать не буду, вы и без меня грамотные. Но надо поднатужиться. Надо! Дошло? Напишите на бумажке, что вам нужно для бесперебойной работы, а цех заготовок я сам за хобот возьму. Вполне деловой разговор. Как отказать? Плюнешь, заругаешься, а поднажмешь и сделаешь. Ну ладно, будет тебе по пустякам заводиться. Подумаешь, кино. На то оно и кино. Сейчас пообедаешь и ляжь часок полежи, только не спи ни в коем случае, а то вялость появится в организме. Лучше почитай, у меня интересная книжечка есть, как чудак через океан на резиновой лодке плыл. Только верни, мне самому на пару дней дали.

8

Ольшевский с завистью смотрел на Соколова. Соколов только-только выиграл заезд, причем с трудом, «на зубах», каких-нибудь полколеса, и не у сильного соперника, а так себе, у середнячка. Другой бы в подобной ситуации долго еще шлялся по треку, приставал ко всем с разными маловажными разговорами, предлагал свою никому не нужную помощь, выслушивал советы и сам их давал — одним словом, старался унять, перебороть возбуждение и показать другим, что он в полном порядке, и все ему хоть бы что. Некоторые еще начинают усиленно разминаться, разогреваться и крутят на станке с таким видом, будто здесь все и решается, на валиках, которые хоть и стрекочут и летят под колеса, а все равно остаются на месте, и ты на месте тоже. А Соколов просто лежал на скамейке, подложив руки под голову и прикрыв лицо носовым платком, и свежие складки на платке ровно колебались от его дыхания. Вот это нервы, черт побери! Вот это нервы!

Ольшевский сжал кулаки и мякотью ладоней ощутил, какие у него холодные и мокрые пальцы. Он зевнул и свел лопатки.

— Говорил, не спи после обеда, — проворчал Васька.

Андрей, между прочим, и не думал спать.

Калныньш ехал по траве, неторопливо двигая широкими, в позолоте щетины коленями. Белый шлем был низко надвинут на его сведенные брови, и по глубокой поперечной складке между ними качалась треугольная тень брелочка, привязанного к шлему. Только тень и казалась живой на неподвижном и сосредоточенном лице Калныньша. В полуфинале он встречался с Ольшевским.

Хлопнул выстрел, и почти сразу же еще два подряд. Фальстарт. Это Матвеев поторопился вытолкнуть вперед машину Ольшевского. «Еще раз, и ваш участник будет снят», — сурово сказал Матвееву молоденький судья, которого в обычное время все звали просто Кузей и посылали за пивом. Спринтеры прокатились нейтральный круг, встретились на прямой, Калныньш чуть-чуть улыбнулся, отнял руку от руля, провел ею по лбу и стряхнул ладонь — мол, вспотел даже. Ольшевскому было зябко.

Второй старт оказался удачным. Они тронулись разом и медленно пошли вдоль бровки, потом так же медленно взобрались на вираж, к барьеру, и зрители увидели вблизи их лица со скошенными друг на друга глазами. «Давай, давай!» — сорвался петухом мальчишеский голос, но его никто не поддержал. Впереди и слева от Калныньша светилось в закатных лучах большое оттопыренное ухо Ольшевского, и Калныньш весело подумал, что это хороший ориентир. У него было совсем неплохое настроение. Он знал: сделает все, что может.

Синее пятно справа за спиной Ольшевского было Калныньшем. Кажется, летучие мыши обладают способностью ощущать на расстоянии контуры предметов. Для Ольшевского мир сконцентрировался сейчас в этом синем пятне, размытом по краю, поскольку видно оно было лишь уголком глаза. Но и спина, и плечи, и шея, и затылок, скрытый под кожаными полосами шлема, словно стали локаторами, от которых не ускользало ни одно движение Калныньша.

У второго виража стоял, глубоко засунув руки в карманы замшевой куртки, и неотрывно вел свои очки вслед за спринтерами тренер Олег Пашкевич. Рядом присел на корточки и, торопливо чертыхаясь, сучил руками в черном мешке мальчишка-фотограф. Неподходящий он выбрал момент, чтобы перезарядить аппарат!

Тоненько затараторил колокол, гонщики пошли быстрее, взмыли на вираж и вынеслись на прямую, полоснув толпу внутри трека опасным холодком схватки. Снова вираж. Они поднялись к барьеру. «Пора», — не подумал, не понял, а почувствовал Калныньш и, пригнувшись, направил машину вниз, к бровке. И успел только заметить, что вкось не рядом, как надо, как положено, как только и можно, а именно вкось, под острым углом — на него летит колючий блеск переднего колеса машины Ольшевского. Сейчас они столкнутся. Калныньш рванул руль вбок, в лицо кинулись вздыбленная зелень травы и черный комок, который был парнишкой-фотографом, так и не успевшим выпростать руки из мешка. Ударили судейские выстрелы — один, другой, третий, пока не кончилась обойма, испуганно захрипели динамики: «Заезд остановлен, внимание, заезд остановлен!»

Ольшевский пересек белую черту финиша и шагнул с седла на неловко подвернувшуюся ногу. Тяжело, словно после бега, дышащий Матвеев взял машину за раму. От виража шли две небольшие толпы, внутри которых колыхались носилки. На одних был Калныньш, а кто на других, Ольшевский не знал. Позади тренер Олег Пашкевич нес на плече велосипед с вывернутым в восьмерку передним колесом и в руке какой-то черный мешок.

Ольшевского грубо толкнули в плечо. Он обернулся. Перед ним стоял Соколов. Стоял и щурился.

— Ты что же? — раздельно спросил Соколов. — Ты таким путем? Ты дорожку себе расчищаешь? Учти, сволочь, это тебе так не пройдет.

Полчаса спустя радио объявило, что поскольку Айвар Калныньш не сможет продолжать соревнования, а Андрей Ольшевский за намеренный кроссинг дисквалифицирован, финал спринтерской гонки не состоится. Звание чемпиона страны присваивается заслуженному мастеру спорта Павлу Соколову.

Медленно идет автобус. Дорога на Москву прочно забита — много разного везут в Москву, много ей всего надо. Везут молоко в огромных белых цистернах и коров, от которых, наверное, то молоко надоено, и коровы жмутся друг к другу и смотрят с грузовика большими печальными глазами и привычно машут хвостами, отгоняя мух и слепней, которых и близко нет — всех прогнала бензиновая гарь. Везут в Москву лес, бревна пружинно колышутся на прицепах. Везут помидоры и огурцы в дощатых ящиках. Везут в контейнерах тульские самовары, чтобы продавать иностранцам в магазинах сувениров. Сложную аппаратуру с харьковского электрозавода. И льва из симферопольского цирка — лев заболел, его надо срочно показать московским ветеринарным светилам, он рычит и скребет лапами клетку, и шофер гордо улыбается и говорит гаишникам в тех местах, где образуются пробки: «Пропустите, товарищ начальник, имейте совесть, мучается животное».

Ползет и ползет автобус. Подремывают гонщики, придерживая свои велосипеды. Ребята рано встали сегодня, они торопятся домой. Покачиваются головы, уложенные на плечи соседей. Автобус тормозит, и они просыпаются. Шоссе медленно переходит цепочка вислогузых гусей с нашлепками на широких носах. И кто-то из пассажиров вспоминает, как однажды в многодневной гонке какой-то парень-латыш устроил завал: сам свалился, а на него другие попадали. И когда у него спросили, почему он упал, он сказал, что птичка попала под колесо. «Какая птичка?» — «Ну, русский такой птичка. Забыл, как называется. Ага, вспомнил. Гусь».

— Кто же это был?

— Да Калныньш. Он тогда еще на шоссе гонялся.

— А-а, Калныньш. Не повезло вчера ему.

Ольшевский на заднем сиденье. Сидит и не смотрит по сторонам, уставился в колени. Очень у него скверно на душе. Ребята по-разному отнеслись к случившемуся. Одни сказали: «Ну, бывает, с каждым может быть. Что он, нарочно, что ли?» Другие: «Ездить надо уметь». Третьи: «Нечего было пижонить». Никто не предположил, что Андрей сшиб Калныньша, чтобы устранить конкурента. Никто, кроме Соколова. Но Соколов сказал ему это, обозвал сволочью, и теперь Ольшевский думает: «Неужели сволочь? Ведь не хотел же, ведь правда случайно. И все-таки сволочь. Если бы повернуть все назад… Если бы повернуть время назад, то пропади он пропадом этот спорт, этот трек, все. Может, у Калныньша был последний шанс».

Васька Матвеев сидит рядом. Подбородком и локтями он держит, оберегая от толчков, пару зачехленных колес. Это те самые — легкие и пружинистые, что приготовил он Андрею для финала.

— Ты хоть посмотри, какой товар, — в который раз уныло предлагает он. — Какой класс! Пушинки! Надо же, вот и не пригодились… Вообще-то втулку еще можно облегчить. Как ты считаешь?

Что с него возьмешь, с Васьки!

Обметя стекла пыльным шлейфом, автобус обгоняет черная «Волга». В Москву возвращается Павел Соколов. Он едет один. Правда, попросились под Серпуховом какие-то двое, видать, грибники. В кепочках и резиновых сапогах. Сели и забубнили. Один принялся рассказывать другому за что пятнадцать суток заработал: «Взял половинку, иду. Гляжу: негр. Сидит в скверике. Черный такой негр, с пробуждающей нации, понял? Жалко мне его стало. Сбегал, принес стакан. С автомата для газировки. Налил, говорю: „Пей“. Стесняется. Еще пробуждающая нация, понял? Я говорю: „Пей, у меня есть. Мир, дружба“. И стал ему стакан тыкать. В губы, понял? Замели».

Соколов послушал, послушал, потом резко затормозил, так что грибники ухнули головами вперед, вышел:

— А ну жмите отсюда.

— Да ты что, мужик? Довези хоть до Подольска! Мы ж не задаром, мы заплотим, Понял?

— Пошли, пошли, пошли, — сквозь зубы сказал Соколов.

У него тоже было неважное настроение. Не такой он хотел победы. Не дареной. Не привык он к дареным. Он взятой с боя хотел. Он утешал себя тем, что много сделал для спорта и много раз побеждал, и могла, в конце концов, судьба разок улыбнуться ему «за так», а не за плату, не за траченые-перетраченные силы. Но это не утешало, все равно был он зол, и тормоза его «Волги» свистели и выли на перекрестках.

И Ольшевский, и Соколов полагали, что вопрос о месте в сборной команде решен. Они не знали еще, что на другой день на заседании президиума федерации тренер сборной Олег Пашкевич скажет, что неправильно будет определять первый номер команды сейчас, когда на ход соревнований повлияла случайность. «Не случайность, а хулиганство», — поправят его с места. «Допустим, даже хулиганство. Ольшевский уже наказан, дисквалифицирован». С места: «Мало». — «Допустим, даже мало». С места: «Вы либерал». — «Допустим, даже либерал. Но ехать во Францию должен сильнейший. А я не уверен, что это сейчас именно Соколов». С места: «Пять лет были уверены, а сейчас не уверены?» — «Да, не уверен. Понимаете, Соколов привык быть первым. Остановился в своем росте. Мы не склонны ставить на нем крест, но его надо, понимаете, просто необходимо встряхнуть! На Ольшевского в этом смысле можно надеяться, у него есть перспектива. Кроме того, Калныньш получил легкую травму и может через какое-то время принять участие в сборе». С места: «Значит, все снова?» — «Да, снова. Решать будем на Кубке страны».

Одно дело убедить федерацию принять ваше предложение. Это легче. Труднее договориться с отделом, которому надо оформлять выездные визы, а кто едет — не ясно. Труднее выбить в бухгалтерии лишнее место на сборе. Олег будет ходить, просить, канючить, жалобно моргать через очки, и постепенно его заявление обрастет всеми необходимыми резолюциями.

9

Письма отец писал в ироническом тоне: «Кланяемся низко драгоценным нашим чадам со домочадцами». В последнем письме говорилось так: «Что же касаемо возлюбленного отпрыска и его дальнейших планов, то хотя не имеющий никакого систематического образования рабочий нашей партии Бободжон Сабиров почитаем мною за мудрость и доброту паче многих высокоученых коллег, однако я всегда мечтал, чтобы мой сын, подобно моему отцу, избрал своим поприщем учительство. Учить же физкультуре не менее почтенное занятие, чем учить литературе. А посему, Андрейка, не морочь людям голову, поступай в свой физкультурный — благословляю, чадо».