Вакантное место

— Интересно вы рассуждаете. Нет, вы мне не нравитесь. Разве так можно? «Подумаешь, какая трагедия!» А если у вашей знакомой случилось несчастье? Вы не должны ее бросать в беде, езжайте сейчас же к ней. У вас есть ее адрес?

— Извините, пожалуйста, — Андрей становится снисходительно высокомерным, — сколько вам лет? Хотя этот вопрос женщинам, кажется не задают?

— Мне двадцать один. И я никогда не буду скрывать свой возраст. Вы хотите сказать, что я рассуждаю наивно. Так ведь?

— Приблизительно.

— А я ненавижу молодых старичков. Таких знающих-всезнающих, скептиков-прескептиков. Кстати, вы можете меня не провожать.

Они идут рядом, метрах в двух друг от друга, и эти два метра все время пересекают разные прохожие, и Андрей теряет девушку в толпе, проталкивается, догоняет, она не смотрит в его сторону и не сворачивает.

— Послушайте, — умоляюще говорит он, — я не хотел вас обидеть. А потом — вдруг мы встретим этого вашего Бориса? Я с ним сам потолкую. короткий мужской разговор, ладно?

— Ничего не получится. У него первый разряд по боксу. Не могу же я подвергать риску жизнь незнакомого мне человека.

Чернобровую девочку зовут Ксеня Нестерова. Она библиотекарша, она учится заочно в библиотечном техникуме, она занимается в самодеятельной балетной студии. Давно-давно, много лет назад — целых пять лет, — она заболела и ушла из балетного училища. А когда выздоровела, начинать сначала было поздно. Ее бывшие однокурсницы выступали уже в отчетных концертах — старательно взбрасывали худые коленки, маленькие лебеди и большие гусята, серединка-наполовинку. А Ксеня со своим чемоданчиком, в котором лежали розовые балетки с оттоптанными носами, стала кочевать из студии в студию. Она уходила, чуть только обнаруживалось, что кружок клуба завода огнетушителей или фабрики вязальных спиц не дает достаточной профессиональной подготовки, а Одетты-Одиллии предпочитают нудному «и-раз-два-три» неутомительный флирт с принцами и злыми гениями. Ксеня — человек серьезный и упорный, и походка «третья позиция, носки врозь» для нее единственно возможная походка. Может быть, она так и родилась — с развернутыми крохотными ступнями.

Все это выяснилось уже в аллее Центрального парка культуры. Здесь клубилась пылью и взволнованно дышала танцплощадка. Всхлипывали лодочные уключины в маленьких тенистых прудах, где толстые лебеди мешали грести и требовали подачек. «Чертово колесо», скрипя, возносило к звездам и луне уютные двухместные пеналы.

Когда кабина, в которой сидели Ксеня и Андрей, повисев наверху, пока на земле проверялись билеты у следующей партии желающих, медленно ухнула в пустоту, девушка прижалась к Андрею, и его плечу стало тепло от ее ладоней.

— Неужели тебе не было страшно?

— Ты трусиха.

— Я на спор прыгала в воду с трехметровой вышки. А с тобой я могу спокойно бояться, потому что ты не боишься.

Оба заметили нечаянное «ты», но сделали вид, что не заметили, и стали повторять, чтобы оно стало привычным.

— А ты какой-нибудь чемпион, да?

— Я тебе говорю — простой мастер, таких тысячи.

— Наверное, мечтаешь быть чемпионом? Чтобы музыка «тра-та-та-та!», а ты где-нибудь на высокой-высокой башне, и на шее у тебя золотой венок с лентами, а внизу — люди, а вверху — самолеты, а на крыльях у них твоя фамилия — во-от какими буквами.

— И космические ракеты? Ну, ты даешь…

— Не знаю… Только я бы на твоем месте обязательно вот так мечтала.

— А ты, значит, сама — чтобы быть как Надя Павлова?

— Ты знаешь, нет. Нет, вру. Где-то, конечно, в чутошной клеточке — да, а вообще-то я знаю, что скорее всего ничего не получится. Просто я без этого уже не могу. Когда я танцую — я плохо танцую, но это неважно, — я, понимаешь, как бы говорю. О себе, обо всем мире, — как я его вижу. Вот мы с тобой идем, и здесь цветы, и лодка плывет, а в ней один человек, и, может быть, он очень счастливый, а может, очень несчастный. Вот это я все говорю. Смешно?

— Нет, не смешно.

Провожал он ее домой поздно, уже за полночь. Сначала — он, потом — она. До автобуса. Автобус долго стоял, поджидая последних ночных пассажиров, и Ксеня стояла на остановке, смутно белея лицом и полосками опущенных рук. Андрей оторвал билет и крикнул в окно:

— Смотри, счастливый!

— Надо съесть, — отозвалась она, — иначе не будет счастья… Ты с ума сошел, я же пошутила!

Андрей добросовестно прожевал и проглотил клочок бумаги, язык и небо стали деревянными.

— Все! Мое счастье со мной!

Автобус тронулся, и тут же появился контролер. Собственно, он не появился, он просто тихо сидел на переднем сиденье, незаметный такой старичок с чисто вымытой бородкой, в очках, в соломенной шляпе, похожий на врача или учителя. Пенсионер. Общественник.

— Граждане, — сказал он, — будьте любезны, приготовьте, пожалуйста, ваши билеты.

Очередь дошла до Андрея.

— Нету, — сокрушенно развел он руками.

— Как же так? — удивился старичок. — Некрасиво. Платите тогда штраф.

— И денег нет. — Андрею стало смешно. Ничего себе счастье! Денег действительно не было.

Автобусная публика прислушалась и загомонила. Суровая старуха, из тех, которые непременно вмешиваются в подобные конфликты, отметила, что нынешняя молодежь всегда норовит нашармака. Парень с заднего сиденья, остриженный под ноль, как новобранец, пробасил, что Андрей брал билет — он сам видел.

— Ну хорошо, если вы брали, так где же он? — обрадовался контролер. — Вы поищите. Возьмите себя в руки, успокойтесь и поищите.

— А я его съел, — весело признался Андрей.

— Как, простите?

— Да так. Элементарно съел. Ам-ам.

— Эй, малый, давай я штраф заплачу, — крикнул стриженый.

— Все заодно. Притворяется психическим. Тащите его, товарищ главный, куда следует. Пусть ему пятнадцать суток влепят за хулиганство, — деловито предложила старуха

Из автобуса пришлось выйти. И пришлось все объяснить. Старик погладил бороду.

— Суеверие, — сказал он веско. — Больше читать надо, молодой человек. Работать над собой. На дорогу-то у вас есть?

Вынул кошель-подковку, потряс, отсчитал тугими старческими пальцами пять копеек и посоветовал в другой раз поедать билеты по окончании рейса.

Так закончился этот вечер. Лег Андрей около двух, а заснул, пожалуй, к трем, чем серьезно нарушил свой спортивный режим.

12

У Ирины действительно был легкий характер. Такой, при котором вчерашние неприятности выглядят сегодня вроде бы и не неприятностями, и даже неизвестно, были они или нет, а если и были, то, может, все и обойдется. Поэтому она и решила вместо свидания снова поехать на сбор к Соколову. А вдруг, размышляла она, тот последний разговор ничего не значит? Что особенного, если она мельком рассказала Павлу о варианте квартирного обмена — однокомнатная плюс комната в малонаселенной на прекрасную двухкомнатную — о таком вот роскошном варианте, предложенном подругой. Павел поковырял травинкой в ядреных мелких зубах и сказал задумчивым голосом: «Ты вот что. Ты ключик мой завези мне днями, ладно?» Она знала, что это значит — вернуть ключ от его квартиры, — и она сразу заплакала, высоко держа лицо и промокая углом платка подкрашенные веки. А Павел стоял и молчал, как каменный, только травинку грыз. Но ушла она с достоинством, успокоилась и ушла, и про ключ он больше не напомнил.

В кругу девчонок, подобных Ирине, девчонок, внешне предельно модернизированных, следящих за веяниями эпохи — по журналам «Вог» и «Бурда», — привозимым знакомыми из-за границы, крепко, однако, бытует вынесенная из родных таганских переулочков убежденность в том, что мужчины — сволочи. Матери, брошенные не раз и не два, бабки, люто битые дедами под пьяную лавочку, утверждали одно: «Мужик до сладкого падок, а потом — ихнее, мол, дело — не рожать, раз, два и бежать». Ирина про себя и в задушевных беседах с подругами ругательски ругала Павла за то, что он такой черствый, такой неласковый и все, что она для него делает, это как будто так и надо, но разве он ее Толику хоть когда-нибудь в жизни шоколадку принес? Паршивую шоколадку, за сорок копеек? Черта с два! И не потому, что он жадный, он вовсе не жадный, просто ему наплевать. Но в глубине души Ирина считала все это вполне естественным, и ей нравилась мужская суровость Соколова, и она знала, что его надо «захомутать», а если она не «захомутает», значит, сама дура, а он здесь ни при чем.

К Павлу она поехала не одна. Умолил взять его с собой — извинялся, клялся и все-таки умолил — тот самый Коля-Костя, который подсел позавчера за их столик в кафе. Ирина знала его давно, собственно говоря, он ее когда-то и познакомил с Соколовым. Она его знала и опасалась, потому что Борька Быбанов (а не Коля и не Костя) был не только фарцовщиком, но и кое-кем похуже — водилась раньше с ними, маленькая была и глупая, а теперь хватит.

По дороге Ирина пыталась разведать, что понадобилось Борьке от Павла. Но Быбан только попрыгивал на заднем сиденье да помаргивал дурашливо своими кругляшами: «Ты соскучилась, и я соскучился. Компрене ву?»

Павел вышел к ним за калитку в своем голубом тренировочном костюме, который так любила на нем Ирина, с разноцветной итальянской шапочкой в кулаке. Он шел натруженной походкой, шлепая сандалиями, лицо было хмурым, а складки у рта — мокрыми от пота. Тренировка на выносливость по уныло ровному и душно пахнущему горячим гудроном шоссе любого может укатать, и вовсе не до гостей было Павлу, особенно не до таких.

— Приветик, — сказал он со вздохом. — Охота вам было в жару переться?

Ирина тут же, изловчившись, обтерла платком его лицо, и то, что он не отстранился, а бытовато подставил коричневый влажный лоб с жесткой челкой, было добрым знаком.

— Старче, имею разговор. — Быбан закинул голову, вроде даже любуясь на соколовскую стать, и было в этом нечто издевательское, еще больше насторожившее Ирину.

— Ладно, пойдем. А ты погоди, — кивнул ей Павел.

Отошли в сторонку, к глухим зарослям крапивы и репейника возле забора. Быбан двумя пальчиками достал из нагрудного кармана мятую пачку «Мальборо», из пачки — сигарету «Столичная», затянулся, проводил глазами дым.

— Пашка, вот какое дело. Ты мне не можешь кинуть три куска? Разумеется, заимообразно.

Соколов удивленно и презрительно хмыкнул. Ишь, чего захотел мокрогубый Быбан! Ну, верно, бывал когда-то Павел в его комнатухе на Солянке, ну, таскались туда кое-какие веселые девочки — на выбор. Но, во-первых, было это незнамо когда, а во-вторых, за все Быбану плачено-переплачено: и заграничным шмотьем, и сигаретами, да и просто походами в рестораны, где пьешь сухое, а денежки выкладываешь за чужой коньяк. Нет, дудки, пусть катится отсюда слюнявый Быбан со своими очередными несбыточными аферами.

— Я тебе, Пашка, честно скажу. Я горю. Мне надо рвать когти. В Питер, а может, в Ригу. Мало меня милиция таскала. Теперь эти приклепались — комсомольцы-добровольцы. Знаешь, есть такая штука — «общественный суд»? Поболтают, проголосуют, и кати по указу за сто верст от родимой. А то и дальше. Мне, Пашка, срочно надо когти рвать. Я думаю, ты мне поможешь, ты мне друг все-таки. А то, знаешь, станут меня таскать, я расколюсь и тебя нечаянно впутаю… Ну зачем тебе неприятности? Ты все-таки известный человек…

Быбан говорил горячо и убедительно и даже нежно, и от горячности в уголках его маленького треугольного рта вскипали пузырьки слюны, и он обтирал их веснушчатыми слабыми руками. А Павел прикидывал: не увидит ли кто-нибудь из окна их корпуса, как сейчас полетит головой во крапиву этот «деловой человек», как он сам себя величает.

Но он не ударил. Он сунул потяжелевшие пальцы за резинку брюк — жаль, карманов не было — и пошел вперед. По колени в крапиве, и Быбан пугливо попятился, обзеленяя серенькие брючки.

— Ладно, ладно, — затараторил он, прижатый к забору. — Ну ладно, нет так нет. А я думал, у тебя есть башли, ну а нет, так нет, я к кому-нибудь еще съезжу, у меня много друзей, кто-нибудь да выручит.

— Чтоб за версту здесь тобой не пахло. — Соколов брезгливо сморщился и отстранился, открывая Быбану дорогу к автобусу.

Тот пошел, пошел, потом обернулся и замер, готовый рвануть стометровку:

— А ты смелый, Паша. Спортсмен. Надо мне тоже спортом заняться. Как, чемпионов милиция не трогает? Или все-таки трогает? Ну, оревуар.

И резвенько заковылял к автобусу, расшибая носки мокасин на местных камнях. И исчез. Будто его и не было. Только пыльный хвост, завитый автобусными колесами, висел и таял над дорогой, только летели стрекозы, судорожно сцепленные одна с другой, чесался крапивный ожог на ноге, и неспокойно было на душе у Соколова.

— Ну что, ну? Зачем он приезжал? — клушей кинулась к нему Ирина.

— А, пустяки. Все гады, все сволочи, одна ты у меня, Ирка, человек. Устал я, знаешь.

Она притихла под его рукой и медленно, стараясь попадать в такт его шагам, пошла с ним по дороге за шлагбаум, за овсяное поле, за ручей, туда, где синел сумеречной полоской дальний лес. В тот вечер Соколов вновь не вспомнил о ключе от своей квартиры.

13

В велосипедном мире Василий Матвеев обладал репутацией чудака и оригинала. Даже если верить половине баек, рассказываемых о нем, да и то с уценкой на неизбежный в долгие вечера тренировочных сборов треп, и тогда Матвеев вполне подтверждал эту свою славу. Рассказывали, например, что однажды он в порядке эксперимента просверлил и залил свинцом велосипедные рамы и путем заковыристых математических формул доказал, что при таких рамах можно бить любой рекорд. И один малый из сборной Москвы даже взялся якобы бить рекорд, но через полкруга свалился с седла и стал биться в судорогах. Утверждали также, что как-то раз Матвеев увлекся стрельбой из лука. Лук он сделал из полосы легированной стали, в качестве тетивы приспособил жилу матерого лося. И они вместе с Андреем Ольшевским принялись пулять в коридоре Васькиной квартиры в мишень из прессованного картона, но первым же выстрелом пробили мишень насквозь, а стрела тюкнула наконечником по лысине некоего соседа-пенсионера, варившего себе на кухне кашу из «геркулеса». И якобы этот самый пенсионер мчался потом с лестницы, размазывая по лицу вышеупомянутую кашу, а во время товарищеского суда по делу о нанесении холодным оружием ущерба жилому фонду и здоровью квартиросъемщиков Васька успел вывести формулу, согласно которой голова, обмазанная «геркулесом», увеличивает скорость и аэродинамичность бегуна. Кое-кто утверждал, что жена Матвеева ушла от него, потому что ей негде было спать — тахта была завалена болтами, гайками и шестернями, а сам Василий проводил ночи на подвесном ложе с кронштейнами собственной конструкции. Но уж это последнее было чистейшей воды трепом. Васька был отъявленным холостяком, поскольку взаимоотношения с женщинами никак не укладывались в квадратные корни и интегралы формулы его жизни.

При всем том фотография слесаря Василия Матвеева третий год выцветала на Доске почета его завода, в зачетке студента-заочника института физкультуры красовались пятерки по точным и тройки по гуманитарным предметам, а за расшлепанным и заплатанным мотоциклом лидера Матвеева считали честью проехаться лучшие гонщики страны.

И не только страны. Однажды, несколько лет назад, за границей Васька возил на тренировке самого чемпиона мира, бельгийца ван дер Далема. Далем терпел сорок кругов, а потом стал просить, чтобы потише, и через некоторое время после финиша подошел, сверкая полным набором золотых наград на ленте через сухую грудь и золотых зубов взамен высаженных в бесчисленных катастрофах, и уже через переводчика, совершенно официально, предложил господину Матвееву переехать в Бельгию и начать выступать в паре с ним, Далемом, для чего господину Матвееву будет незамедлительно выправлена лицензия и оформлен контракт с фирмой электрокофейников. Господин Матвеев застенчиво вытер о ковбойку ладони, обмазанные тавотом, суковатыми пальцами осторожно взял предложенную сигару, повертел ее, не зная, с какого конца закуривать, и сунул в карман. «Передайте ему большое спасибо, — сказал он, — только у меня дома шесть детей, шесть, понимаете, и все мал мала меньше. И потом я кофе не люблю, я, понимаете, больше чай предпочитаю. И еще, — добавил он, почувствовав себя вдруг тонким дипломатом, — еще мне трудно будет с этим господином сработаться, не тот у меня спортивный класс, очень быстро ездию, это ему не подойдет». Находчивый переводчик преподнес его ответ так: «Господин Матвеев считает, что его спортивный класс уступает вашему, и он поэтому не сможет принять ваше лестное предложение». Далем оскалил свое золото и похлопал Ваську по плечу: расти, мол, тренируйся. В местной газете на следующий день написали: «Советский чемпион Василий Матвеев восторженно отозвался о манере и классе езды прославленного Альфонса ван дер Далема». Все были довольны, потому что Васька имел тройку и по французскому языку и из заметки, естественно, ничего не понял.

Да, сколько ни смеялись, сколько ни подшучивали над Василием Матвеевым, а лидером он был отличным и выглядел даже в старом, потертом кожаном костюме великолепно, когда сидел в седле мотоцикла, прямой, как ружейный ствол, расправив широченную грудь, о которую разбивался ветер. Ни дать ни взять какой-нибудь императорский кавалергард. И Андрей Ольшевский любил усатого Ваську, человека мягкого и безобидного во всем, что не касалось велосипедного спорта.

Ваську никто не назначал тренером Андрея Ольшевского. Собственно говоря, и сейчас официально у Андрея был другой тренер, который руководил всей командой спортивного общества. Просто однажды в перерыве соревнований к Андрею подошел рослый парень в очках, криво сидящих на широком, задранном к небу носу, под которым вольготно кустились длинные и жидкие желтые волосики. Парень поднял с земли велосипед Андрея и потребовал:

— А ну сядь. Нет, сядь как обычно сидишь, как в заезде. А ну прокатись. Посадка у тебя не та. Куда локти идут? Смотри, легкие ведь сжаты! Ты у самого себя процентов тридцать скорости крадешь…

Понемногу-понемногу, и они стали заниматься вместе, и Васька, суровый в вопросах режима, даже принес Андрею вырванный из тетради листочек, где было расписано, что и сколько должен есть, сколько спать и сколько гулять «будущий чемпион» Андрей Ольшевский. Там был и такой пункт: «20–21. Чтение худ. литературы. классики и сов. пис.».

…Будничным утром на пляже было пустовато. Только худые подростки в сатиновых трусах, закатанных, как плавки, скрестив ноги, сидели у самой воды, играли потертыми картами в подкидного дурака и дожидались, пока, распушив седые усищи, промчит по реке катер на подводных крыльях. Тогда они, весело крича, прыгали в воду и качались на косых тугих волнах.

Андрей и Ксеня лежали на песке лицами вверх, и его ухо касалось ее горячего плеча. Небо выцветало от жары, в нем высоко-высоко плыли брассом ласточки, обещая надолго такие же ясные дни. Время от времени он, не глядя, протягивал руку, и пальцы касались то пряди волос, то листа подорожника, прикрывавшего Ксенину переносицу. «Иди окунись, — говорил он тогда. — Ты обгоришь». «Пойдем вместе, — звучало в ответ неразборчиво-сонно. — Я без тебя не хочу».

К действительности Андрея вернуло резкое тарахтение, послышавшееся со стороны шоссе. Голос матвеевского мотоцикла можно было узнать из сотни — Васька ездил без глушителя, а какие-то особые приспособления, над которыми он «химичил» последнее время, придавали этому голосу несказанно противный тембр. Андрей лениво сел, потом встал и через мгновение увидел нелепую фигуру в ковбойке с закатанными рукавами, в кожаных штанах и сапогах, ковылявшую по песку и пристально, из-под ладони, изучавшую пляж. Васька Матвеев неотвратимо приближался, неся под стеклами очков молнии справедливого гнева.

Подошел, расставил ноги, по щиколотку увязшие в песке, и, скрестив руки на груди, воззрился вначале на Андрея, потом на Ксеню, которая смешно и непонимающе вертела своим подорожником.

— Так, — сказал он бесстрастным голосом следователя из детективного кино. — Все ясно. А на сборе, между прочим, тебя хватились. И никаких документов ты в институт не подал. Можешь не врать.

— Ты как меня нашел, чудило? Раздевайся, лезь в воду — хоть бензин отмоешь раз в жизни!

Васька закусил кончик уса. Ковбойка чуть не трещала от гневных его вздохов.

— Гражданочка, — просипел он Ксене, явно не зная, как к ней обратиться. — Слушайте, может, вы ему скажете? Мои слова, видать, не доходят. Со сбора он сбежал — раз. На солнце ему нельзя валяться больше пятнадцати минут — два. Всю зиму с ним бился, все лето, а теперь насмарку? Ну, мне он в рожу плюет. Ладно. Но, может, вам не все равно, будет он чемпионом мира или нет? На Ваську ему плевать, на команду плевать, на честь нашей, понимаете, страны ему плевать. Может, ему на вас не плевать?

Ксеня встала, быстро собрала в комок свои вещи.

— Извините, — испуганно сказала она. — Я не знала. Я, честное слово, ничего не знала.

— Да брось ты, Василий, что ты петушишься? Ну, поеду я на сбор. Сегодня вечером. А документы я почему не подал? Понимаешь, я раздумал. — Он говорил все убежденнее, и ему казалось, что и впрямь все это именно так. — Понимаешь, может, мне вовсе и не стоит в инфизкульт? Я решил годик еще поработать, а там видно будет.

Васька хмыкнул, обессиленный собственным гневом.

— Трепло. Сегодня задумал, завтра передумал, что с тобой говорить? Поеду я. А то машину где не положено поставил. Того и гляди инспектор придерется. Извините, девушка.

— Нет, постойте. — Ксеня стояла перед ним, уронив руки с платьем, и уголок его свисал жалко, как белый флаг. — Вы оставайтесь. Лучше я уйду.

— Да брось ты! — закричал Андрей. — Васька, поезжай, в конце концов! Я тебе клянусь, что сегодня же буду на сборе.

— Если тебя еще не отчислили, — уныло сказал Матвеев.

— Андрюша, не надо. Я правда пойду. Так лучше. Когда не думаешь, что делаешь, получается подлость. И лучше нам не видеться, ладно?

Он хотел ее удержать, но она вырвалась, побежала к кабине для переодевания, и Андрей увидел, как на стенку кабины легло платье, потом — мокрый купальник, как внизу, в щели, быстро задвигались ее тонкие босые ноги.

— Со мной поедешь? — спросил Васька.

— Черт бы вас всех побрал! — захлебнулся злостью Андрей и упал лицом в песок. В то самое место, на котором таял под ветром угловатый отпечаток Ксениных плеч.

…Он так и не поехал на сбор в тот вечер. Злой и растерянный, он вернулся домой и еще с порога заметил, что в квартире кто-то есть. Дверь в комнату была распахнута, половик смят, и возле вешалки стоял, раздув бока, словно в одышке, толстый, как и сестра Лена, ее портфель.