Мои московские улицы

Известный историк Москвы Лев Колодный в своих «Хождениях по Москве» упоминает дом № 6 на Страстном бульваре. По его словам, в 30-х годах прошлого века на пятом этаже этого дома жил Евгений Яковлевич Хазин, любимый брат Надежды Яковлевны, жены Осипа Мандельштама. Именно сюда она пришла утром после первого ночного обыска, когда искали стихи поэта о Сталине. Брат сопровождал сестру на вокзал, откуда началась первая ссылка О. Мендельштама.

Не менее драматичной оказалась судьба этого дома. Старинный особняк, стоящий на этом месте, в 1933 году надстроили тремя этажами и раздвинули по фасаду. В основе этого нового советского «доходного» дома вошел особняк, построенный в 90-х годах XVIII века неизвестным архитектором на участке земли, приобретенной подполковником Нарвского пехотного полка, племянником шефа жандармов Николая I, Иван Ивановичем Бенкендорфом. Особняк был возведен фасадом к стене бывшего Белого города, которая проходила тогда по Страстному бульвару. Бенкендорфы славились своим гостеприимством. В их доме собиралась вся литературная Москва того времени: Карамзин, Херасков и др. У них же останавливался, наезжая в Москву, Иван Андреевич Крылов, который, как известно, до сорока лет и не мечтал о большой литературе. Именно здесь Крылов написал свои первые басни, посвященные десятилетней дочери Бенкендорфа Софье, с которых началась литературная известность автора.

В 1812 году особняк Бенкендорфа не сгорел, но был разгромлен и разграблен французами. При последующих владельцах он был восстановлен, и в 1885 году перешел во владение княгине А. П. Ливен, которая распоряжалась им до революции.

Для нашей школьно-студенческой компании это здание представляло интерес не своим прошлым, а тем, что в нем находилась квартира семьи Урновых, в которую мы довольно часто наведывались.

Митькина «берлога»

Не знаю, как в настоящее время, но тогда в годы нашего студенчества мы установили, что в магазине «Армения» продавались сухие вина по самым низким в Москве ценам.

Обычно мы забегали в этот магазин перед тем, как завалиться к Митьке Урнову. Или, по-нашему, к Лошади. Митька не только не обижался на такую кличку, но, кажется, даже гордился ею, реально понимая свое бесспорное моральное превосходство перед нами, поглощенными в то время игрой в футбол и бросанием снежков в учениц 360-ой школы, находившейся напротив нашей 170-й: процесс школьного обучения мальчиков и девочек был тогда раздельным.

Митя заслужил свое прозвище «Лошадь» еще в 5 классе, когда он, начитавшись «Холстомера» и других художественных произведений о лошадях, собственноручно написал письмо маршалу Советского Союза Семену Михайловичу Буденному, известному радетелю коневодства и конного спорта в СССР. В нем пионер Митя Урнов просил маршала помочь ему вступить в конно-спортивную секцию, если таковая имелась в Москве, ведь шел 1948 год. К всеобщему удивлению на Митькино наивное полудетское обращение вскоре пришел ответ, в котором пионеру Дмитрию Урнову объясняли куда, в какое время подъехать, к кому обратиться для того, чтобы его зачислили в конно-спортивную секцию при Московском ипподроме. Вот с этого времени Митька и стал Лошадью, поскольку «лошадиные занятия» навсегда вошли в распорядок его жизни, став её составной частью наряду с семьей, школой, литературой и нашей школьно-студенческой компанией в сложном и увлекательном процессе взросления.

Увлечение лошадьми не отражалось на Митькиной учебе. Учился он хорошо, выделяясь в классе своей эрудицией, знанием литературы, выступлениями-экспромтами по произвольно заданной тематике.

Митя-Лошадь жил на Пушкинской площади, которая как бы вытянулась со строительством сквера и кинотеатра, хотя по официальному адресу на Страстном бульваре, в том самом доме, в основании которого сегодня выведен вход-выход в метро «Чеховская». Этот бывший советский «доходный» дом сегодня полностью расселен и выпотрошен. Ровными рядами новеньких окон он равнодушно смотрит на бывший кинотеатр «Россия». Кто его сегодня занимает? Не знаю. У меня в памяти он сохранился другим.

Полутемный подъезд в центре дома с глухо хлопающей входной дверью без каких-либо запоров, широкая каменная лестница с чугунными балясинами и стертыми ступеньками, высокие лестничные пролеты, тусклое освещение на этажах – все это было в далеком прошлом, когда здесь жили Урновы.

Дверь в квартиру нам обычно открывала Митина мама – высокая крупная женщина, профессиональная художница, сохранившая в замужестве свою девичью фамилию Воробьева. Пока мы раздевались, она расспрашивала нас о наших школьно-студенческих делах, планах, а мы, вежливо отвечая на её расспросы, стремились быстрее проскочить эту «зону собеседования», пройти по коридору дальше, где стояла приставная лестница, ведущая на Митькину антресоль – небольшую комнатенку под потолком. Из коридора через полураскрытую дверь в соседнюю комнату был виден большой письменный стол, заваленный бумагами, журналами и книгами. За ним, насколько помню, всегда сидел Митькин дед в халате и всегдашней тюбетейке. Он не обращал на нас никакого внимания. Мы о нем знали только, что он работал с самим Циолковским. Митькиного отца мы также видели лишь изредка и мельком. А младший брат Лошади был еще слишком мал, чтобы представлять для нас какой-либо интерес. Правда, о его наследственных литературных способностях, проявившихся уже в начальных классах, нам было известно. Митя как-то прочитал нам отрывок из пьесы своего младшего брата, который начинался словами: «Король в отчаянии бегал по краю озера в зад и в перед».

Митина мама еще продолжала что-то выпытывать о наших текущих делах, а мы уже кучно топали по узкому коридору к знакомой приставной лестнице, по которой дружно, один за другим, карабкались на Митькину антресоль. Здесь была его персональная территория, значит, по нашему разумению, и наша тоже.

В этой замкнутой, тесной, как кубрик подводной лодки, каморке, прилепившейся под потолком высоченного коридора, мы провели много счастливых часов как в школьные, так и студенческие годы.

Здесь, в наглухо изолированной от внешнего мира «норе», мы чувствовали себя надежно защищенными от бесцеремонных вторжений взрослых, их нравоучений и морализирования, от казенного прессинга комсомольских будней, от всех наших настоящих и мнимых невзгод и огорчений.

Теснота антресоли еще больше сближала нас, раскрепощала и поощряла откровенно говорить о том, что тогда казалось самым важным и волнующим. Здесь было легко шутить, острить, мечтать, фантазировать, каламбурить, разыгрывать друг друга, не опасаясь нарваться на насмешку, непонимание или обиду. Что было особенно ценным – в таком общении можно было без стеснения поделиться сокровенным, спросить совета, выверить свои поступки по реакции друзей.

Обмен новостей во время очередной встречи «гусар» на Митькиной антресоли быстро перетекал в словесную круговерть, когда шутки лихо перемежались последними услышанными анекдотами, а устные зарисовки подмеченных необычных бытовых сценок и ситуаций накладывались на красочные описания происшествий в школе или институте. Лицедейство сопровождалось острыми текстовыми экспромтами, а сопутствующие розыгрыши были, как правило, занимательны и остроумны, во всяком случаи для присутствующих. Такой словесный ералаш обычно заканчивался «бредом» – так мы называли процесс, когда какая-то конкретная жизненная ситуация, обрисованная одним из «гусар», неожиданно дополнялась или преломлялась необычным поворотом, деталью или сюжетным ходом, затем еще чуднее замыливалась следующим волонтером, и так шла по кругу, обрастая немыслимыми подробностями до полного абсурда, пока мы не сползали с узкой Митькиной кровати на пол, изнемогая от смеха.

Лучшими по «бреду» бесспорно были Гена Гладков и Вася Ливанов, способность которых к яркому, образному ассоциативному мышлению и фантазии наглядно проявляется в их взрослой творческой жизни. Как вспоминал в одном из своих интервью Ю. Энтин, когда он принес свой первый вариант сценария будущего мультипликационного фильма «Бременские музыканты» В. Ливанову и Г. Гладкову, уже через пять минут в нем по предложению режиссера и композитора фильма появились новые герои: принцесса и трубадур, возникли новые сюжетные линии, наметились новые сцены и диалоги, а в образе разбойников заиграла знаменитая гайдаевская троица.

В студенческие годы, когда удавалось пронести на антресоль бутылку вина, мы всегда перед тем, как чокаться бокалами – чайными чашками – просили: «Лошадь, выдай тост!». Митька никогда не отказывался. В зависимости от преобладающего эмоционального настроя «гусар» в данный момент он выдавал яркое, образное, краткое устное эссе на вечные темы: любви, дружбы, добра, зла, смысла жизни.

Наши посиделки у Мити в течение целого ряда лет были естественны и неизменны, точно так же, как и личный состав нашей компании. Мне трудно определенно сказать, что именно притягивало нас друг к другу, таких различных молодых людей по характеру, темпераменту, укладу жизни, профессиональной устремленности. Казалось бы, какой общий знаменатель может быть у юношей с таким разбросом выбранных профессиональных ориентиров: филолог, актер, математик, врач, скульптор, химик, архитектор и востоковед. Возможно, сама такая личностная разновекторность создавала некое поле взаимного притяжения. Может быть, что-нибудь другое. Хотя именно у Митьки прошла знаковая для нас встреча, когда мы собрались здесь в последний день декабря 1957 года, чтобы впервые разойтись встречать Новый год в разных компаниях. Счастливая пора затянувшейся юности подходила к концу.

Жизнь разбросала «гусар», некоторые вообще ушли в мир иной. Сам Дмитрий вот уже много лет преподает в каком-то американском университете. Многострадальный дом, где была квартира Урновых, оказался выпотрошен и начинен новыми перекрытиями, пролетами лестниц, вставными окнами, скоростными лифтами, подземными проходами в метро. Теперь у него новое «содержание» и внешний вид, а вокруг новые соседи… одним словом, другая жизнь – тот «нарождающийся мир, где новые садятся гости за уготованный им пир».

«Новое время» и «Юность»

С Пушкинской площадью, как ни странно, связан и мой неожиданный дебют в журналистике. Мой коллега по работе в управление по торговле со странами Африки МВТ СССР Владимир Катин, когда я вернулся из краткосрочной командировки в Ливию, предложил мне написать о своих впечатлениях от пребывания в этой стране. В. Катин в это время оформлял свой переход на новую работу во вновь созданное Агентство печати новости. Особо не задумываясь, написал что-то вроде очерка на 16 страницах об экономических проблемах этой страны, её сложных отношениях с нефтяными, – главным образом, американскими компаниями, приступившими в это время к коммерческой добыче нефти на территории Ливии. Отдал этот материал Катину и забыл об этом.

Неделе через две, к моему полнейшему удивлению, мне позвонили из отдела проверки журнала «Новое время», редакция которого находилась на Пушкинской площади в здании, примыкающем к недавно открытому кинотеатру «Россия» – бывшем общежитии Страстного монастыря, и сказали, что мой очерк по Ливии утвержден к публикации в следующем номере журнала. Им в отделе проверки хотелось бы уточнить некоторые цифры и убедиться в достоверности источников, на которые делались ссылки в моем материале. Этот влиятельный журнал был одним из основных внешнеполитических изданий Советского Союза, еженедельно выходящим, помимо русского, на четырех европейских языках.

В. Катин, оказалось, сократил и профессионально отредактировал мой очерк, приписал в конце арабскую пословицу, изменил его название и передал своим знакомым в этом журнале. В мае 1963 года внешнеполитический еженедельник «Новое время» вышел с моей статьей по Ливии. Эту дату считаю началом своей публицистической карьеры, которая не принесла мне каких-либо лавров, но с легкой руки моего «крестного» – Владимира Катина, сопровождала мою профессиональную деятельность министерского служащего, делая жизнь более насыщенной и интересной, помогая при этом преодолевать рецидивы собственного комплекса неполноценности.

Этот первый прорыв в журналистику был закреплен почти двухлетней работой в качестве внештатного корреспондента АПН под кураторством того же Катина, который в то время успешно работал в этом агентстве.

Несколько слов о тех, кто еще помогал в моих первых шагах в журналистике. Напечатать что-либо по международной тематике в советских изданиях для непрофессионала было делом почти невозможным. Эта область была уделом узкого круга советских журналистов-международников, периодически выезжающих в зарубежные страны в качестве специальных корреспондентов ведущих советских средств массовой информации. С журналистами-любителями, побывавшими в других странах по роду своей основной работы и предлагающими свои материалы для печати, советские редактора, мягко выражаясь, иметь какие-либо дела не желали. Кто знает, что представляет собою автор предлагаемого материала? Насколько этот материал достоверен? Пригоден ли он для советского читателя? Преобладало мнение – лучше с такими авторами не связываться.

После возвращения в 1976 году из пятилетней командировки в США, где работал в торгпредстве СССР, у меня накопился материал на несколько очерков по различным аспектам американской жизни, естественно, с упором на экономическую подоплеку происходящих в Америке событий. Но, куда бы я ни обращался, везде получал отказ как в вежливой, так и не очень любезной форме. О моих невзгодах на поприще журналистики случайно узнал мой приятель, Олег Комов, скульптор, только начинающий свое профессиональное творческое восхождение. Работы молодого скульптора уже были отмечены на нескольких всесоюзных выставках, и он попал в поле зрения журнала «Юность». Его пригласили показать свои скульптурные «зарисовки» в помещении редакции, наверное, самого популярного в то время советского молодежного журнала «Юность». Такая у них была практика – устраивать небольшие выставки начинающих художников в коридорах редакции. Небольшая выставка скульптуры малых форм Комова прошла здесь с большим успехом. Он подружился с заместителем главного редактора «Юности», Андреем Дементьевым, и ответственным секретарем Алексеем Пьяновым. После весьма лестной для меня «протекции» Олега я встретился с Алексеем Пьяновым, которому мои «творения» по американской тематике понравились. К тому же журналу как раз нужно было что-то в этом духе. «Юность» в те годы вышестоящие инстанции критиковали за «аполитичность», а на вульгарное обличение американского образа жизни редакция журнала во главе с Б. Н. Полевым не шла. Мои пояснительные очерки о том, почему в Соединенных Штатах жизнь устроена так, а не иначе, пришлись ко двору. За 1977–1978 годы опубликовал три или четыре очерка, но затем мой творческий порыв был приостановлен самим Полевым.

У меня до сих пор хранится его рукописная рецензия на мой очерк об американской корпорации «быстрого питания» МакДоналдс. Б. Полевой так оценил его: «С интересом прочел эту статью, прославляющую американскую предприимчивость, американскую заботу о маленьком, вечно спешащем человеке, о том, чтобы он был сыт и не тратил много времени для получения обеда. Разъезжая по Соединенным Штатам, не раз пользовался забегаловками МакДоналдса. Они действительно такие, о каких пишет автор: вас там быстро обслужат, бесплатно поулыбаются, снабдят котлетой в булке, которая почему-то называется гамбургером, фирменной улыбкой. Ну и что? Мы хотим рекламировать американский образ жизни? Иначе эту статью не прочтешь. А вот прочтет её студент или молодой рабочий, которому приходится выстаивать очередь перед грязными столами для того, чтобы купить тот же бутерброд с кружкой пива, и невольно скажет: «Живут же люди». Нет, братцы мои, предлагать такую статью для «Юности» – это ошибка или нелепость. Как говорится, не те времена. Вряд ли её и вообще где-то напечатают, а если такой дурак-редактор найдется, то я ему не завидую». Борис Полевой, 6 июля 1978 г.

Не понимаю, почему Б. Полевой был так суров к моему очерку. Ведь в нем я пытался показать, что скрывается за фирменными лоском обслуживающего персонала этих закусочных «быстрого питания», каким образом владелец этих заведений, начиная этот бизнес в возрасте 56 лет на заемные средства, к концу жизни оказался обладателем миллиардного состояния, почему в самой Америке гамбургеры этой компании не редко называют «junk food» – помойной едой.

Б. Полевой, очевидно, исходил из других соображений, не желая подвергать критическому анализу то, что определенно имеет видимые потребительские достоинства.

Мне кажется, что отзвуки такого отношения к МакДоналдс до сих пор превалируют в значительной части наших средств массовой информации и общественности. Ведь такие закусочные и сегодня у нас величают ресторанами МакДоналдс, хотя они, как представляется, могут претендовать на звание ресторана, главным образом, только по одному параметру – своим ценам.

Мнение Б. Полевого в журнале «Юность» было решающим. В редакции с ним по поводу моего очерка никто спорить не стал. Пришлось предложить его в журнал «Новое время», где его немедленно напечатали.

Вскоре после этого на Пушкинской площади на первом этаже дома, где жила звезда советского кинематографа Любовь Орлова, что удостоверяет мемориальная доска с портретом актрисы скульптора Ю. Л. Чернова, с большой помпой открылась первая в Советском Союзе закусочная американской корпорации МакДоналдс.

Но и на этом мои взаимоотношения с МакДоналдс не завершились. В 1984 году издательством «Молодая гвардия» была выпущена моя книга о США, в которую вошли и очерки, опубликованные в «Юности», а также отвергнутый этим журналом материал о «котлетной империи МакДоналдс».

Возвращение С. В. Рахманинова

Границу дальнего конца Пушкинской площади, остающуюся за плечами памятника А. С. Пушкина, визуально формирует внушительный фронтальный козырек бывшего кинотеатра «Россия»/«Пушкинский». За кинотеатром скрываются еще два здания, обосновавшиеся на примыкающей к Пушкинской площади территории Страстного бульвара.

Вплотную к бывшему кинотеатру «Россия» прислонился дом, который, по заверениям москвоведов, служил гостиницей при Страстном монастыре в последние годы его существования. После революции дом заселили коммунальные жильцы, которых в 1957 году, когда в Москве проходил Всемирный фестиваль молодежи и студентов, из него выселили. Здесь стал работать комитет по проведению этого фестиваля, а после его завершения большую часть этого здания заняла редакция журнала «Новое время».

Между бывшей «гостиницей» Страстного монастыря и началом «зеленой» территории сквера Страстного бульвара расположено еще одно примечательное пятиэтажное здание под номером 5. В настоящее время его занимает Федеральное агентство по печати и массовым коммуникациям, а в 1970–1980 годы здесь размещалось только что созданное Агентство печати новости (АПН). До революции в этом доме, построенном в 1879 году, находилась Первая женская гимназия, а часть его сдавалась в аренду квартиросъемщикам. После 1917 года гимназию закрыли, но она оставила о себе память своими ученицами, среди которых можно, к примеру, назвать выдающихся советских актрис – Алису Коонен (Камерный театр) и Веру Пашенную (Малый театр).

Федеральное агентство по печати и массовым коммуникациям на Страстном бульваре. До революции в этом доме снимал квартиру С. Рахманинов

В этом же доме № 5 на четвертом этаже снимал квартиру Сергей Васильевич Рахманинов. Об этом напоминает мемориальная доска, укрепленная на стене дома. Он здесь жил с 1905 по 1917 годы преимущественно зимой, а летом выезжал в свое подмосковное имение Ивановку. Из этого дома в 1917 году он отбыл в Петербург, чтобы выехать далее по приглашению на гастроли в Скандинавские страны. На родину Рахманинов больше не вернулся. Великий композитор, пианист и дирижер вернулся в Россию, к сожалению, только в виде монумента, установленного в центре Страстного бульвара. Лаконично скомпонованный и изящно выполненный памятник С. В. Рахманинова впечатляет. Рахманинов задумчиво сидит, откинувшись на спинку кресла. Погруженный в свои мысли он смотрит на дом, где прожил 12 лет, вспоминая те годы, а, может быть, прислушивается к нарождающимся мелодиям новых произведений. Удивительно, что автор этого памятника опять же хорошо знакомый мне человек – скульптор Олег Комов, тот самый, который когда-то поддержал меня в моих журналистских начинаниях. К сожалению, памятник Рахманинову – последняя работа рано ушедшего из жизни Олега Комова, которой он завершил цикл своих талантливых монументальных произведений в Москве: памятники Андрею Рублеву, Александру Суворову, Александру Блоку, Индире Ганди. Помимо Москвы его памятники установлены: Федору Коню – в Смоленске, Ярославу Мудрому – в Ярославле, Чайковскому – в Воткинске, Пушкину – в Болдино, Венецианову – в Вышнем Волочке. И это далеко не полный перечень законченных работ О. Комова.

Памятник С. Рахманинову на Страстном бульваре. Скульптор О. Комов

И последнее. Известный писатель, журналист, историк Москвы Лев Колодный в одном из своих очерков упоминает, что в доме № 5 на Пушкинской площади (Страстном Бульваре) после отъезда С. В. Рахманинова продолжал жить друг Сергея Васильевича, известный врач-акушер Григорий Львович Грауэрман. За профессиональные заслуги этого врача его именем в советские времена назвали родильный дом на Большой Молчановке, оказавшийся после уничтожения арбатских переулков в самом начале Нового Арбата.

В феврале 1963 года в этом родильном доме появился на свет наш с Лианой сын Андрей, символично приобщенный таким совпадением к нашему прошлому и конкретно к Пушкинской площади, хотя он и его поколение, конечно, живут в своем времени и в своей Москве.

Брюсов переулок и Поклонная гора

Брюсов переулок, расположенный в самом центре московской паутины улиц, является одним из древнейших и, возможно, одним из самых известных переулков столицы России. С 1962 по 1994 годы он именовался улицей Неждановой. Знаменитая певица действительно проживала здесь. Переулок извилисто тянется от Тверской улицы до Большой Никитской, начинаясь немного ниже здания Московской мэрии на Тверской и заканчиваясь на Большой Никитской перед Московской консерваторией. Здесь на пересечении переулка с Б. Никитской находится исторический памятник – усадьба графа А. Р. Брюса, племянника и наследника соратника Петра I, генерал-фельдмаршала и ученого Якова Брюса. Потомки обрусевшего шотландца проживали здесь более 100 лет. Со временем к этому переулку, называвшемуся в то время Воскресенским, перешло имя знатных домовладельцев.

Усадьба Брюсов в начале Брюсова переулка

Примечательно, что потомки знаменитого шотландца не являются единственными представителями туманного Альбиона, обосновавшимися по прихоти судьбы в этом московском закутке. Недалеко от усадьбы Брюсов по нечетной стороне домов этого переулка находится Англиканская церковь (дом № 5). Правда, она выходит на Брюсов переулок только своим южным фасадом, а северным – главным – на соседний Воскресенский. Англичане, работавшие в Москве, в 1828 году в складчину выкупили у прапорщика Наумова принадлежащий ему участок земли, и построили на этом месте «британскую часовню». Позднее британской общиной в Москве было принято решение опять же на добровольные пожертвования построить настоящую церковь в стиле поздней английской неоготики, которая была построена и освящена в 1885 году во имя святого апостола Андрея, первосвятителя Шотландии: подавляющее большинство британской колонии в Москве в те годы составляли выходцы из Шотландии.

Англиканская церковь в Брюсовом переулке

После революции 1917 года английская церковь была закрыта, а с 1932 года это помещение использовала Всесоюзная студия грамзаписи (затем государственная фирма «Мелодия»). С 1992 года в церкви возобновились регулярные англиканские церковные службы.

Сохранилась в этом переулке и православная церковь, находящаяся на стыке Воскресенского и Брюсова переулков (Брюсов переулок 15/2). Деревянный храм Успения Пресвятой Богородицы на этом месте существовал с 1548 года. В народе его называли «что на Успенском Вражке». Между Никитской и Тверской проходил глубокий овраг – «вражек», по которому протекал приток реки Неглинной. По соседству с деревянным храмом в 1630 году был возведен каменный храм Воскресения Словущего. После пожара 1812 года был восстановлен только последний, в пределы которого были перенесены престолы деревянного храма.

После революции храм Воскресения Словущего почему-то не прикрыли, он продолжал работать. Более того, ему были переданы иконы ряда закрытых в то время церквей.

Помимо религиозных и архитектурных достопримечательностей Брюсов переулок в советские времена выделялся среди других мест элитарного московского жилья своей чрезвычайно высокой плотностью проживания в нем советской творческой интеллигенции.

Вот далеко не полный перечень выдающихся личностей, проживавших здесь:

В доме № 12, который расположен слева сразу за аркой при входе в переулок с Тверской улицы, жил режиссер Всеволод Мейерхольд с женой Зинаидой Райх и её детьми от первого брака с С. Есениным. В этом же доме проживали также известные артисты, как И. Н. Берсенев, А. П. Кторов, С. В. Гиацинтова, балерина М. Т. Семенова.

Следующие два дома, отступающие от красной линии переулка, были построены в начале 50-годов для советских композиторов и преподавателей консерватории. Здесь были квартиры композиторов Д. Б. Кабалевского, А. И. Хачатуряна, Д. Д. Шостаковича, скрипача Л. Коган, пианиста С. Рихтер, знаменитой пары – М. Ростраповича с О. Вишневской.

На противоположной стороне переулка в доме № 17, поостренном в 1928 году для артистов МХАТ по проекту известного нам архитектора Щусева, жили: В. И. Качалов, Л. М. Леонидов, балерина Гельцер. В настоящее время 3-й этаж этого дома занимает художник Н. Сафронов.

Далее по переулку ближе к его середине находится дом № 7, также построенный по проекту архитектора Щусева. Это громадное здание предназначалось для артистов Большого театра. Его обитателями были: А. В. Нежданова, И. С. Козловский, Н. С. Голованов, О. В. Лепешинская, М. П. Максакова, М. О. Рейзен, А. Ш. Мелик-Пашаев, скульптор И. Д. Шадр, художник Ф. Ф. Фаворский.

Напротив этого здания на другой стороне Брюсова переулка стоит скромный 5-этажный дом (№ 2/А), который сегодня, правда, подновили, облицевали светлым отделочным материалом, чтобы он не портил своим затрапезным видом общей благостной картины окружающего благоустройства и славного интеллектуального прошлого.

Дом № 2/А изначально был трехэтажным. Его нарастили на несколько этажей, и перед войной он служил гостиницей одного из государственных наркоматов. В военные годы этот дом превратился по количеству своих обитателей в типичный советский коммунальный «муравейник», под завязку набитый жильцами, оказавшимися здесь по прихоти судьбы и воле московских городских властей.

На третьем этаже этого здание находилась квартира № 28, подняться к которой можно было только на своих двоих по плохо освещенной лестнице, зайдя в темный подъезд со двора этого дома.

В многосемейной коммунальной квартире, о которой идет речь, в двух смежных комнатах в послевоенные годы проживала семья Черновых, вернее, то, что от неё осталось – три брата: Дмитрий, Юрий и Александр. Родных отца с матерью у них не было. Отец был расстрелян в феврале 1939 году. Тогда только что пришедший в конце 1938 года к власти Берия инициировал расследования «правотроцкистского уклона» в комсомоле. По этому обвинению арестовали и расстреляли всех сто двадцать членов ЦК комсомола, в том числе и Ефима Опендака – отца трех сыновей. Их мать от пережитых потрясений и тяжелой работы в трудные военные годы скончалась в 1944 году. От типичной судьбы детей «врагов народа», которых в тот период обычно воспитывали по отдельности в особых детских домах, осиротевших братьев спас друг и дальний родственник их отца – Лев Ильич Чернов, который их усыновил. Последнему такая «инициатива» дорого обошлась. Он расплатился за это своей служебной карьерой и здоровьем, но ребят не бросил, дал им свою фамилию, отстоял для них жилье, куда они были переселены после ареста отца, и по мере своих сил и возможностей, без мелочной опеки следил и помогал им обрести себя в сложном процессе человеческого взросления.

Так сложилось, что братья Черновы жили в Брюсовом переулке, а их приемные родители на Соколе. Пожилые люди были не в состоянии опекать своих приемных детей каждодневно.

Вынужденная необходимость рассчитывать только на собственные силы и поддержку друг друга приучила братьев к взрослой самостоятельности при организации собственного повседневного быта, учебного процесса, всех сторон своей жизнедеятельности. Ничего не оставалось делать, как признать такое положение естественным и неизбежным, пусть зачастую и утомительным, скучным и трудоемким.

Юрий Чернов был первым из братьев Черновых, с которым я познакомился, когда учился в восьмом классе. Его представил нашей компании Василий Ливанов. После окончания седьмого класса общеобразовательной средней школы № 170, Василий поступил в Московскую среднюю художественную школу (МСХШ), где уже учился Юрий Чернов.

Посторонние молодые люди как мужского, так – правда, значительно реже – женского пола, оказавшиеся в сложившейся еще в школьные годы сплоченной группе ребят-единомышленников, редко в ней задерживались. Наша напускная заумь, вычурный ритуал общения с устоявшимися ассоциативными вывертами и собственным слэнгом отпугивали нормальных юношей и девушек. Однако Юра Чернов, молодой человек нашего возраста, внешне отличавшийся от остальных «гусар» курчавой шевелюрой да страшной худобой, не стушевался перед показушным гусарским выпендрежем. Он держался в общение с нами с достоинством, с независимой самостоятельностью и очень скоро без каких-либо усилий с обеих сторон занял достойное место в наших рядах.

Со временем центр «гусарской» активности полностью переместился в коммунальную квартиру в Брюсовом переулке, где Юрий Чернов, не претендуя на эту роль, стал для нас своего рода авторитетом по поведению, реакцией которого мы стали невольно соизмерять свои собственные поступки. Он, кстати, ввел в нашу компанию нового члена – студента-медика Тельмана, – лицо, как теперь говорят, кавказской национальности, зарабатывающего себе на проживание и учебу в Москве работой на «Скорой помощи».

Юрий никогда не стремился привлечь к себе внимание, хотя был настоящим эрудитом и потрясающим рассказчиком. Мысли свои он высказывал четкими логически выверенными фразами и всегда по существу. Однако о своем раннем детстве, трагедии, постигшей их семью, трудном периоде эвакуации из Москвы в годы войны, смерти матери, появлении приемных родителей избегал говорить вообще.

В числе наши знакомых взрослых, преподавателей, родителей, что было тогда объяснимо, не находилось желающих поделиться с нами соображениями об изъянах общественного устройства, в котором мы жили. Очевидно, если такие желающие потенциально и имелись, то у них еще были свежи воспоминания о том, что им пришлось пережить в предвоенные годы. Не давала возможности забыть об этом борьба с учеными-генетиками, космополитизмом, врачами-убийцами, волнами накрывающая общество в первые послевоенные годы.

Вся информация, поступающая в те годы в Советский Союз извне, была, как известно, не только скудной, но и строго рецензируемой. Поэтому мы, как и большинство молодых людей, проживающих в условиях столь плотной информационной блокады и всеохватывающего воздействия партийно-комсомольско-пионерской индоктринации, мало чем, кроме, пожалуй, таких исключений, как братья Черновы, отличались по восприятию окружающей нас действительности от типичных представителей советской молодежи.

Некоторая вольность суждений, этакое показушное фрондерство, присущее в те годы нашей компании, проистекало не от широты нашего политического кругозора и объективных знаний, а были скорее производным от вольнодумства, свойственного иным молодым людям, претендующим на интеллектуальность.

Близкие товарищеские отношения с Юрием Черновым помогли лучше узнать других членов его семьи. Познакомились мы с Львом Ильичом Черновым, приемным отцом братьев, во время его визитов в Брюсов переулок, и с Константином, родным сыном Льва Ильича, четвертым братом Черновых, вернее, первым, если считать по возрасту. Константин иногда заходил к Дмитрию. Нас он замечал лишь постольку, поскольку мы были друзья Юры Чернова. Сам он прошел всю войну в разведроте, был несколько раз ранен, имел много наград, но никогда их не носил. Когда бывал в настроении, рассказывал нам немного о войне, но не о той плакатно-приглаженной, которая представлялась нам по военно-патриотическим книгам, кинофильмам и театральным постановкам, а о той настоящей – тяжелой, грязной и кровавой, через которую он прошел.

В моей памяти навсегда сохранится тот летний день 1956 года, когда Юра Чернов вошел в комнату и бросил на стол какие-то деньги и сдавленно произнес: «Мне сегодня сказали, что теперь я могу не указывать в анкетах, что мой отец был врагом народа».

Нахлынувшие воспоминания заставили меня отклониться от основной темы повествования – моих московских улиц. Хотя должен сказать, что тесные дружеские отношения с Юрием Черновым значительно расширили мои познания в истории Москвы и московских улиц.

Первая профессиональная скульптурная мастерская Юрия Чернова находилась недалеко от дома Пашкова, при слиянии Волхонки и Знаменки (бывшей улицы Фрунзе) на Боровицкой площади, рядом с правительственной трассой, ведущей в Кремль через Боровицкие ворота.

Знаменка – одна из древнейших улиц Москвы – была одной из дорог, соединяющий Кремль с речной переправой через Москву реку у села Дорогомилова, и идущей далее на Можайск и Смоленск. Сегодня Знаменка заканчивается зданием Генштаба (бывшим Александровским юнкерским училищем), выходящим на Арбатскую площадь. На противоположном конце этой улицы, на её левом «берегу», через дорогу от дома Пашкова стояло небольшое строение – одноэтажный деревянный домик, чудом сохранившееся в те годы, учитывая близость правительственной трассы.

Это ветхое строение давно снесено, но в те годы оно служило скульптурной мастерской Суриковского института. Это помещение предоставляли выпускникам-скульпторам этого учебного заведения на 3–4 месяца для подготовки дипломной работы по окончанию института. За то время, которое было Юрию здесь предоставлено, он сделал то, что другой на его месте не сотворил бы и за несколько лет: два десятка этюдов, несколько портретов, ряд набросков скульптурных композиций – и это не считая самой дипломной работы.

В те месяцы 1959 года он здесь много и напряженно работал. Чтобы повидаться с ним, приходилось посещать его в этой мастерской – он из неё практически не вылезал, максимально используя предоставленное ему время и место. Однако и свои встречи здесь он проводил с условием – позировать ему в качестве модели. Профессиональный результат такого его общения со мной – «портрет друга» стоит сегодня в музее подмосковного Абрамцево.

Потом у Ю. Чернова в течение 11 лет была мастерская в подвале жилого здания площадью 32 метра и высотой 2.87 метра на пересечении Ленинградского шоссе и Песчаной улицы, а затем более 20 лет он работал в своей скульптурной мастерской рядом со станцией метро Багратионовская по Филевской линии метрополитена. Регулярно заходил к нему в мастерские, когда был в Москве, и эти районы и улицы города стали для меня тоже своими. Точно так же, как и те места и улицы Москвы, где были установлены его памятники, которых у него насчитывается более 30. Правда, географический разброс их необычайно широк. Они несут свою благородную службу не только в Москве, но и в Архангельске, Оренбурге, Кургане, Новгороде, Шадринске, Вологде. Стоят его памятники и в зарубежных странах: Германии, Канаде, Японии, Индии, Коста-Рике, Армении и Киргизии.

В данном случае мне бы хотелось рассказать о сложной судьбе мемориала Победы, сооруженном в Москве на Поклонной горе и о непризнанном участии Юрия Чернова в его создании. Решение о создании такого мемориала на этом месте было первоначально принято правительством СССР. Но утвержденный проект не был реализован. Одним из авторов несостоявшегося мемориала был Юрий Чернов вместе с коллегой-скульптором Олегом Кирюхиным. Авторский коллектив этого проекта включал архитекторов Я. Б. Белопольского, Б. Р. Рубаненко, а возглавлял его видный советский скульптор, действительный член Академии художеств СССР, лауреат Государственных и Ленинских премий, Герой социалистического труда Н. В. Томский. По целому ряду как объективных, так и субъективных обстоятельств строительство по утвержденному проекту было заморожено на несколько лет, а потом в спешном порядке проект был перекроен, сохранив общую конфигурацию первоначального замысла и вобрав в себя все проделанные подготовительные работы по его созданию, но уже другим авторским коллективом. Об этой истории, думается, стоит рассказать. Его первоначальные авторы дорого заплатили за свою причастность к этому проекту.

Если говорить конкретно, то решение о сооружении памятника Победы – Мемориала Победы, как он сейчас называется – было принято Политбюро ЦК КПСС 31 мая 1957 года. А 23 февраля 1958 года на высшей точке Поклонной горы был установлен гранитный закладной камень с надписью: «Здесь будет сооружен памятник Победы советского народа в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов». Был объявлен всесоюзный открытый конкурс на этот памятник. Студент 3-го курса Суриковского института Юрий Чернов вместе со своим дальним родственником по линии жены архитектором Александром Рычаговым приняли участие в этом конкурсе и получили поощрительный приз за свой проект. Но победителя этот конкурс, как и последовавших за ним других, не выявили. Увековечить себя через этот Мемориал было слишком много желающих, в том числе, имеющих связи во властных структурах, которые у нас, как известно, все же время от времени менялась. И одним из пришедших во власть руководителям нравилось одно, другим – другое. Объективная же оценка результатов конкурсов по своим художественно-монументальным достоинствам в этих условиях была труднореализуемой, если не сказать больше.

Советский Союз – страна-победительница – не могла определиться с вариантом памятника до неприличия долго. Только в 1980 году после проведения 14 конкурсов в течение 23 лет был, наконец, установлен коллективный исполнитель заказа, о котором говорилось выше.

Проект этого коллектива, возглавляемого Н. Томским, представлял собой скульптурно-архитектурный ансамбль с тематическими скульптурными композициями, посвященными основным этапам Великой Отечественной войны. В такой скульптурный ландшафт гармонично встраивались образцы настоящей военной техники, участвовавшие в конкретных сражениях прошлой войны. Композиционной осью этого проекта должно было стать 70-метровое Знамя Победы. Это в обязательном порядке предусматривалось в решении о создании данного Мемориала.

Проект, после рассмотрения на многочисленных разноуровневых художественных советах, был утвержден Политбюро ЦК КПСС. Его непосредственным куратором стал секретарь МК КПСС, член Политбюро ЦК КПСС В. Гришин.

В начале 80-х годов развернулись и пошли полным ходом работы по сооружению этого Мемориала. Чернову с Кирюхиным была предоставлена большое просторное помещение на набережной Т. Шевченко для создания макета Мемориала. Для детальной разработки такого рабочего проекта его авторы привлекли целую плеяду наиболее талантливых мастеров скульптуры, которые с энтузиазмом включились в творческое воплощение замыслов авторов.

Однако созидательная активность на Поклонной горе продолжалась сравнительно недолго. В 1984 году, к сожалению, скончался Н. В. Томский. Авторский коллектив остался без своего руководителя. Появились желающие занять его место. Как обычно в таких случаях делается, началась критика утвержденного проекта. Критические замечания, как это в нашей практике часто случается в аналогичных ситуациях, в начале подавались общественности в форме так называемых рационализаторских предложений, якобы призванных улучшить привлекательность и значимость Мемориала, одновременно сократив при этом затраты на его сооружение.

Наступивший период «гласности» позволил перейти к более решительным шагам по дискредитации утвержденного проекта Мемориала – ведь он был утвержден Политбюро КПСС. Умело инициированная волна «общественной» критики обрушилась на строящийся Мемориал, вернее – на его оставшихся авторов, которых осуждали за, якобы, неоправданно раздутую скульптурную составляющую проекта. Особенно доставалось 70-и метровой скульптурной композиции «Знамя Победы» – обязательной составной части первоначального государственного заказа. Требования «общественности» были на удивление конкретны: привести в соответствие архитектурную часть Мемориала, что, по мнению критиков, позволило бы создать по-настоящему гармоничный ансамбль, достойно прославляющий подвиг советского народа в войне с фашизмом.

Протестные настроения широкой общественности, накопившиеся в стране за долгие годы партийного диктата, в условиях наступившей перестройки и гласности умело вызывались и направлялись на выбранный объект критики. Накал страстей, дискуссий, споров вокруг строящегося Мемориала нарастал, ход его строительства замедлялся. «Джинн» инициированного общественного возмущения этим проектом как «детищем Политбюро» вырвался на волю, и никто уже просто не знал, как сдержать его разрушительную силу в разумных пределах. Стройка остановилась. Мемориал вместе с Советским Союзом и КПСС медленно агонизировал в своем недостроенном виде. И здесь еще один удар судьбы – умирает друг и соавтор проекта Олег Кирюхин. Ю. Чернов остается в одиночестве, но пытается как-то защитить проект своего учителя Н. В. Томского, своего друга и собственный. Его аргументация в споре с критиками проста и логична. Он говорит своим оппонентам: давайте оставим политику. Мы все жили в стране идеологизированных мифов. Вчера нас осеняло знамя Ленина, потом Сталина, затем опять Ленина. Давайте отойдем от этого. Давайте посмотрим на проект недостроенного Мемориала с точки зрения его монументальной выразительности, архитектурной законченности, строительной логики, общих пропорций, наконец. Насколько он в целом в новых условиях соответствует поставленной задачи, что требуется подкорректировать.