Мои московские улицы

На первом этаже в полуподвальном помещении, выходившим окнами во двор, находилась коммунальная квартира с многочисленными жителями. В этой квартире одну комнату занимала семья Поповых: мать и два сына. Мать все время была на работе, старший брат периодически сидел в тюрьме, а младший Сергей все свое время проводил во дворе, выступая организатором досуга дворовых ребят. У Сергея были «золотые» руки. Помнится, из собранных нами на помойке дощечек, он смастерил настоящий танк, с башней, через люк которой можно было залезать внутрь корпуса, и поставил танк на ролики. Вместо пушки у этого танка была труба, в которую мы вкладывали куски кинопленки, завернутые в бумагу, и поджигали. Из «пушки» танка валил черный и едкий дым – похожая имитация выстрела. Главным конструктором и исполнителем проекта был Сергей. Как сложилась его взрослая судьба, к сожалению, не знаю. Его семья переехала в другой район города.

В нашем же подъезде на пятом этаже жил паренек по имени Генка, года на три старше меня. В общих играх он не участвовал, но любил, собрав вокруг себя нескольких ребят, рассказывать о своих «подвигах», вроде того, как послали его за хлебом, а он вместо хлеба, якобы, купил печенье и по дороге домой съел половину пакета. Мы слушали его байки с раскрытыми ртами, поражаясь его «смелости», которая, по нашим дворовым понятиям, все же заслуженного уважения не вызывала.

На самом верху на седьмом этаже в нашем же подъезде проживала семья Косургашевых: мама, по виду ответственный работник, Максим, её старший сын, дочь Зоя и младший сын, Алеша. Максим в нашем представлении слыл настоящим героем. Во-первых, он был года на два-три старше, чем большинство нашей постоянной дворовой компании. Во-вторых, и самое главное, он никого и ничего не боялся. Черноволосый, как цыган, жилистый, ловкий, с блатным говорком и хрипатым голосом, он своими поступками постоянно стремился самоутвердиться, доказать свое первенство в каждом конкретном случае или ситуации, и почти всегда ему это удавалось. Свою способность преодолевать любые трудности он, в частности, продемонстрировал еще раз после окончания нашей школы. Максим заканчивал десятый класс в возрасте, подпадающем под призыв в армию – он пропустил по какой-то причине школьный год или два. Еще шли выпускные школьные экзамены, когда ему доставили по месту жительства повестку с требованием явиться в военкомат для прохождения медицинского осмотра, в связи с предстоящим призывом в ряды советской армии. Максим прилюдно эту повестку разорвал в клочья, и никуда не ходил. Точно также он поступил со второй и третьей повесткой. Когда же, наконец, через месяц к ним на квартиру явился патруль из военкомата, чтобы «доставить» Максима на призывной пункт, он предъявил справку о том, что сдал вступительные экзамены и принять в студенты педагогического института им. В. И. Ленина на Пироговке, что тогда освобождало от обязательного призыва в армию. Но больше всего Максим удивил меня позднее, где-то в конце 70-х – начале 80 годов. В то время в московский эфир вышла радиостанция «Юность», нацеленная на молодежную аудиторию страны, сразу ставшая чрезвычайно популярной. Не знаю уж, каким образом, но Максим оказался одним из ведущих обозревателей этой радиостанции. Его хрипловатый голос, часто вызывающе звучащий в эфире в те годы, невольно напоминал мне о нашем дворе и годах беззаботного шалопайства.

Удивил меня и Толя Тараскин, проживавший на самом верхнем этаже нашего дома в квартире, выходящей окнами во внутренний двор. Я случайно столкнулся с Тарасом на Пушкинской площади уже во взрослой жизни, когда мы оба давно распрощались с нашим домом и двором. Толя выглядел солидно, можно сказать – фундаментально и, кажется, даже стал выше ростом. Правда, у него почти в нетронутом виде сохранился густой ежик каштановых волос с завитком на лбу, где, как говорят, «лизнула корова». Тараскин теперь говорил медленно и тихо, тщательно подбирая слова: «Собираюсь в Голливуд, оформляю документы». А что ты там будешь делать? «Работать, ведь я драматург малых форм». Каким образом этот бывший сорви-голова – Толян-Бу-Бу – стал драматургом малых форм? Уму непостижимо! Не знаю, доехал ли Тараскин до Голливуда, и как сложилась его дальнейшая судьба, если он до него добрался, но в авторах сюжетов для киножурналов «Фитиль» встречал его фамилию неоднократно.

С сыном нашего дворника Айсина, Костиком младшим, тем самым «Киссеем», которого призывно зазывали домой обедать громким криками «ашарга», как-то случилось ехать вместе в троллейбусе. Было это еще до перестройки. Костик держался с достоинством. Сообщил, что заведует овощным магазином, жизнью доволен. Правда, ещё не женился. Родители пока не подобрали невесту. У его родителей в этом отношении строго. Любовь-любовью, но в вопросах выбора невесты для своих сыновей решающее слово принадлежит родителям.

Что стало с другими участниками наших детских и не детских игр – не знаю, больше никого из знакомых, вышедших из дома 22 по Б. Дмитровке, не встречал и уж больше вряд ли увижу.

Большая Дмитровка, 22

Годы детства, плюс десять школьных и шесть лет учебы в институте, я прожил в доме на Пушкинской улице, в коммунальной квартире, где в одной из двух комнат, принадлежащих нашей семье, было выделено место для моих занятий. Там стоял большой канцелярский, письменный стол, а на стене висел портрет В. И. Ленина. За этим столом я занимался и в школьные годы, и во время учебы в институте. Никаких компьютеров, ноут-буков, планшетов, магнитофонов, смартфонов, шариковых ручек, фломастеров, счетных машинок тогда у нас не было. Чернильница-непроливайка, тетрадь, карандаши, тоненькая круглая деревянная ручка с металлическим наконечником, в который можно было вставлять стальные перья разных типов. Такие перья продавались отдельно, наиболее популярным у нас было перо под маркой «№ 86». Вот таким набором орудий «труда» и вспомогательных средств мы располагали для познания мира, не считая, конечно, книг и учебников. Правда, если в школьные годы я проводил во дворе больше времени, чем в школе, то в студенческие годы «дворовые занятия» отошли на задний план. Изучение двух иностранных языков и других дисциплин высшей школы требовало времени. Да и появившиеся новые жизненные интересы и ценности оттеснили в сторону соблазны свободного дворового времяпрепровождения.

Финальным и заключительным актом моего пребывания в доме на Пушкинской 22 стала наша свадьба с Лианой Ларенцовой, которую сыграли в нашей коммунальной квартире 26 апреля 1961 года. После свадьбы мы с Лианой начали «самостоятельно» жить вместе с её родителями в их двухкомнатной квартире на Хорошевском шоссе. Квартира находилась на первом этаже двухэтажного дома, целый типовой квартал которых был построен здесь с использованием труда немецких военнопленных. Почему-то первоначальный проект таких домов не предусматривал ванную комнату. Её пришлось устраивать самостоятельно позднее, отгородив занавеской часть кухни. Думали, что проживем так недолго, однако пробыли там почти десять лет.

На Пушкинской в своем бывшем доме я в последний раз побывал летом 1962 года, когда помогал родителям переезжать в отдельную двухкомнатную квартиру, которую они получили на Университетском проспекте.

60 лет спустя

Но довольно воспоминаний, пора возвращаться к реалиям сегодняшнего дня. Как выглядят наш дом и двор сегодня, спустя почти 60 лет после последнего «свидания»?

В путеводителе «От воскресных ворот до Трубной площади» (2010 г.) о нашем доме – Пушкинская 22 – говорится: «…в первую очередь обращаешь внимание на роскошный коричневый дом с треугольными эркерами, огромными витринами и решетками в стиле «модерн». Похоже – что необычайная редкость, – выходящий на улицу фасад не исказил даже ни один встроенный стеклопакет».

Лестная заочная характеристика для московского сторожила. Но сегодня на первый взгляд этот дом мне уже не кажется таким импозантным и большим. Хотя никаких радикальных внешних изменений в нем не произошло. Он такой же по-старомодному представительный, с эффектной волной эркеров по фасаду. В окнах дома, выходящих на улицу, действительно не заметно присутствия вездесущих евроокон. Этим он отличается от своего соседа – дома № 20, который в новой внешней облицовке смахивает на знакомого человека в возрасте, вдруг объявившегося в сверхмодном костюме с подкрашенными волосами.

Наш дом по-прежнему смотрит на архитектурно невыразительное, сменившее свой традиционный темно-серый цвет на более светлую окраску, здание Генпрокуратуры РФ, стоящее на противоположной стороне Б. Дмитровки за оградой с автоматическими воротами. Но теперь он не только пассивно смотрит на своего грозного визави: авторитетная государственная организация прибрала к своим рукам часть первого этажа нашего дома. У главного подъезда в наш дом висит медная табличка, оповещающая, что здесь находится «Бюро пропусков Генпрокуратуры РФ». Здесь же сообщается, что некогда чье-то ведомственное общежитие на втором этаже здания преобразовано в частный «Хостел Дмитровка». Предлагаются спальные места «в ассортименте» от двух до восьми человек в комнате с общим для всех душем и туалетом». Помимо этих новшеств, бросается в глаза, что стены в арочном проходе на внутренний двор обклеены рекламными приглашениями и объявлениями, которые призывают посетить студию танцев, студию маникюра и педикюра, туристическое агентство. Специфические показатели достижений в развитии малого бизнеса добрались и до подворотни нашего дома.

Однако первое впечатление сохранившейся неизменности знакомых очертаний родного дома обманчиво. Если приглядеться более внимательно, нельзя не заметить, что он выглядит не совсем так, как раньше. Наверно, правильнее сказать, что ты не воспринимаешь его так, как раньше. 60 лет большой срок как для любого строения, так и для человека. Дом (или ты сам), как бы усох, стал меньше ростом, ссутулился. Время на все накладывает свой неизбежный возрастной отпечаток. Как и люди, дома стареют, хотя и пытаются выглядеть моложаво, как это бывает после косметических ремонтов.

Внутренний двор, казавшийся когда-то безбрежным, сегодня схож с малогабаритной квартирой, заставленной мебелью. Только вместо мебели двор забит припаркованными автомобилями. Автомашины демонстрируют свое явное превосходство над людьми. Для ребят здесь больше места нет. Большинство московских дворов в центре города, кажется, постигла аналогичная участь. Да какие здесь теперь могут быть игры или просто место встреч и общения ребят? Правда, у современных городских ребят и времени для этого нет. Их время расписано по минутам, а свободное максимально занято общению с гаджетами, а не сверстниками или, в лучшем случае, в платных кружках или секциям по «интересам» по выбору родителей.

Наш сосед с другой стороны – дом № 24 – за прошедшие годы изменился качественно. Из рядового коллеги своих собратьев-домов этой улице он превратился в объект государственного значения. Вместе со зданием бывшего Госстроя СССР (дом № 26), построенного в 1984 году по проекту архитектора И. А. Покровского, его включили в комплекс зданий разместившегося здесь Федерального собрания РФ, представляющего высшую законодательную власть страны.

Дом № 24, наш сосед по уличному ряду, был построен в 1885 году. Он принадлежал известному виноторговцу г-ну Леве. После революции здесь находился Первый пролетарский музей, потом Институт Ленина при ЦК ВКП(б), затем Академия архитектуры. За свои заслуги, а вернее за то, что оказался в нужном месте, он в конце 1980 годов был включен в состав комплекса административных зданий, занимаемых в настоящее время Федеральным собранием России.

Теперь основное здание Федерального собрания наглухо перекрывают проход к нашей школе № 170. Сегодня пройти к школе с Б. Дмитровки невозможно, нужно пробираться к ней окружными путями со стороны Петровки или Петровского переулка. Когда же я, наконец, недавно в порядке эксперимента добрался до неё, на пороге родной школы меня остановил окрик охранника: «Ваши документы!». Новые времена, новые порядки и правила.

«Гусары» с нашей улицы

Особо хотелось бы выделить два переулка, находящиеся в непосредственной близости от нашего дома. Один берет свое начало от Тверской улицы и выходит на Б. Дмитровку прямо напротив комплекса административных зданий Федерального собрания РФ, а другой отходит от Б. Дмитровки к Петровке после дома № 28. В наше время первый назывался улицей Немировича-Данченко. Теперь он – Глинищевский переулок. Ему возвращено древнее название этой местности – Глинищи. Второй в начале XIX века был Богословским переулком, по имени находившейся в нем церкви Григория Богослова, затем Петровским, названный так из-за близкого соседства с Высоко-Петровским монастырем на Петровке. В 1946 году переулок переименовали в «улицу Москвина», хотя знаменитый мхатовский актер жил не здесь, а в Глинищевском переулке. Лишь в 1994 году переулку вновь вернули его историческое имя Петровский.

Оба эти переулка сами по себе имеют все основания претендовать на статус исторических памятников. Но для меня они еще имеют определенную эмоциональную составляющую, личное притяжение ностальгического характера. С ними связаны счастливые годы юношеской дружбы и тесного товарищеского общения с друзьями по духу, интересам и поискам себя в этом мире. Свой небольшой коллектив, сложившийся еще в школьные годы, мы по-мальчишески наивно окрестили «обществом гусар», а себя гусарами – в разных номинациях.

К седьмому классу некогда превалирующий интерес, объединявших всех ребят класса – футбольное помешательство – стал ослабевать. Появились другие увлечения. Наш класс стал распадаться на группы по индивидуальным интересам, которые все заметнее заявляли о своем праве на существование, разрушая сложившуюся модель господствующего классного единообразия. К этому времени меня прибило к группе ребят разных по характеру, темпераменту, воспитанию, но в чем-то единых по своему внутреннему настрою, отношению к происходящим вокруг нас событиям и окружающим людям. В нашу компанию входили: Гена Гладков, Митя Урнов, Павлик Алексеев (Буба), Олег Ряшенцев и Вася Ливанов. Разнообразие в личностных характеристиках членов нашей группы делали взаимное общение не только занимательным, но и взаимообогащающим интеллектуально, – если так можно сказать об отношениях 14-летних мальчишек. Нас объединяла, – сегодня это звучит не совсем понятно, – определенная книжная начитанность. Мы беспорядочно, но много читали. Это не проистекало от нашего стремления к знаниям. Просто в наш век – дотелевизионный и докомпьютерный – книга была самым доступным для нас методом познания мира вообще, и взрослого в частности. Мы читали все, что попадалось под руку, обмениваясь книгами и впечатлениями от прочитанного, часто в разговорах между собой фантазируя и домысливая продолжения различных сюжетных линий поведения книжных героев. Лихо к месту и невпопад козыряли понравившимися фразами и словечками из чеканных формулировок Остапа Бендера и «Бравого солдата Швейка», на свой лад переиначивали словесные изыски персонажей Чехова и Дюма, Зощенко и О’Генри, Марка Твена и Бабеля. Такая камерная книжная общность невольно приводила к единому знаменателю в восприятии окружающего мира и, тем самым, еще больше сближала нас.

Мы усиленно гнали время вперед, стремясь поскорее стать взрослыми и независимыми людьми, не сознавая, что убегаем от лучших лет своей жизни.

Геннадий Гладков и Василий Ливанов были первыми из нашей компании, кто самостоятельно принял взрослые решения, радикально изменившие условия и само направление их жизненного пути. После окончания седьмого класса Геннадий поступил в химико-технологический техникум, а Василий – в художественное училище при МГХИ им. В. И. Сурикова.

Как ни странно, выход наших друзей из закрытого от многих жизненных напастей пространства школьного существования в открытый мир почти взрослой ответственности за свои поступки не только не привел к распаду компании «гусар», – как мы продолжали называть себя по привычке, но наоборот – еще более сплотил нас впервые осознанным ощущением хрупкости человеческих привязанностей и желанием во что бы то ни стало сохранить их. Наши встречи превратились в регулярный и приятный ритуал постоянного общения. В хорошую погоду мы вытаскивали друг друга на вечерние прогулки по привычному кольцевому маршруту: от Петровского переулка, где жили Г. Гладков и О. Ряшенцев, – по Большой Дмитровке к «Полтиннику», затем вверх по Столешникову переулку к Тверской площади, далее вдоль Тверской улицы до Пушкинской площади и вновь на Б. Дмитровку к Петровскому переулку. Если погода или настроение требовали другого времяпрепровождения, заваливались к Митьке Урнову в квартиру его родителей на Страстном бульваре в тот дом, в подножье которого сегодня проделан проход на станцию метро «Чеховская», или к Павлу Алексееву в Глинищевский переулок, или, наконец, оседали у Геннадия Гладкова, благо его мама обычно работала допоздна.

Гладковы жили в центре Петровского переулка во дворе дома № 8, смотрящего через дорогу на причудливое здание в русском, можно сказать – сказочно-теремочном стиле. Это здание бывшего до революции частного театра антрепренера Корша, в котором затем давал свои спектакли филиал МХАТ, а ныне здесь – Государственный Театр Наций «с невнятным репертуаром и знаменитым шефом – актером Евгением Мироновым».

Появилось это здание сравнительно недавно. В 1885 году три брата Бахрушины, купцы и меценаты, пожертвовали участок своей земли в Петровском переулке и 50 тысяч рублей помощнику присяжного поверенного Ф. А. Коршу для строительства первого в России частного театра. По проекту и под руководством архитектора М. И. Чичагова здание Русского драматического театра Ф. А. Корша было, менее чем за полгода, построено из неоштукатуренного кирпича в нарочито русском стиле. В этом театре впервые в России были поставлены такие спектакли, как «Власть тьмы» Л. Н. Толстого и «Иванова» А. П. Чехова.

Бывший театр Корша в Петровском переулке, ныне Государственный Театр Наций

Шесть многоэтажных, похожих друг на друга доходных домов рядом с театром, из которых только два выходят в переулок, построили сами братья Бахрушины в середине 90-х годов позапрошлого века. В этом своеобразном квартале в 1918–1923 годах в квартире своего приятеля А. Мариенгофа жил Сергей Есенин. Позднее здесь проживала знаменитая советская актриса Мария Бабанова. В нашу «гусарскую» бытность в одном из этих домов жил со своими родителями наш товарищ по классу, будущий архитектор и скульптор – Олег Ряшенцев.

Как уже говорилось, напротив театра Корша – Театра Наций, на противоположной стороне Петровского переулка стоит дом № 8, ампирный особняк, выстроенный архитектором О. Бове для собственной семьи. Тогда это был двухэтажный особняк. В начале XX века этот особняк был перестроен в доходный дом.

Если пройти по туннелеобразному проходу во внутренний двор дома № 8, то оказываешься в небольшом внутреннем пространстве этого дома, полукруг которого разрывает непритязательный двухэтажный домик, похожий на куб со стертыми гранями. Официально это – строение № 2. Такие служебные постройки почти всегда сопровождали доходные дома. Второй этаж в таких постройках предназначался для персонала, обслуживающего технические потребности основного доходного дома, а нижний использовался как складское помещение. В советское время квадратные метры в таких служебных помещениях превратились в официальную «жилую площадь», куда судьба каким-то образом забросила семью Гладковых.

Первый раз у Геннадия дома я побывал, когда учился в четвертом или пятом классе. В тот день у нас по какой-то причине не состоялась после школы наша обычная футбольная баталия. И мы с Геной, в сопровождении Вовы Крафта, нашего одноклассника, оказались во дворе дома № 8 по Петровскому переулку, где жили Вова и Геннадий. Двор этого дома был плохо приспособлен для футбола. Круглый по своей конфигурации двор, был мал по площади для нашей любимой игры, а первый этаж огибающего двор здания изобиловал большими беззащитными окнами. Учитывая это, мы поставили безотказного Вову в ворота – туннелеобразный въезд в этот двор – и лениво «стучали» ему резиновым мячом с разных точек, довольные тем, что Вова безропотно бегал за каждым пропущенным мячом и послушно возвращал его нам для продолжения нашей тренировки. Наконец, наш уставший вратарь взмолился о перерыве, и Гена повел нас к себе домой напоить водой.

До сих пор хорошо помню узкую темную лестницу, ведущую на второй этаж, скрипучую дверь на втором этаже и резкий неистребимый запах коммунальной кухни тех лет. Еще два-три шага по узкому неосвещенному внутреннему коридорчику – и мы входим в крохотную комнату с одним маленьким окном справа, все жизненное пространство которой занято квадратным обеденным столом, кроватью и прижавшимся к стене пианино. Передвигаться по комнате можно было только боком вокруг стола. Матерчатая занавеска отделяла вторую «комнату» этой «квартиры»: слепой, пеналоподобный закуток, в котором с трудом помещалась одноместная кровать – это комната Геннадия. Вот на этой жилплощади и проживали Гена с братом Костей и их мамой. Их отец, Гладков Игорь Иванович, профессиональный музыкант, – как потом пояснил Геннадий, ушел из семьи. Тогда же обратил внимание на аккуратную стопку нот, лежащую на пианино. «Ты играешь?» – поинтересовался, указывая на пианино. «Только учусь», – коротко пояснил он и перевел разговор на другую тему. Но уже через несколько лет, когда началось наше регулярное «гусарское» общение, уже нельзя было не замечать его музыкальную одаренность. Без каких-либо усилий с его стороны Геннадий стал нашим безоговорочным музыкальным авторитетом, лидером и просветителем.

Когда мы собирались у него дома, он обычно занимал место у пианино и, рассказывая что-то, постоянно иллюстрировал свое повествование музыкальными заставками. Часто по нашей просьбе он проигрывал нам последние музыкальные новинки, услышанные в советских и зарубежных кинофильмах, в редких радиопередачах «Зарубежные эстрадные мелодии». Откуда-то у него появилась гитара, игрой на которой он моментально овладел и, аккомпанируя себе, пел несильным, но абсолютно правильным и выразительным голосом гусарские баллады, цыганские романсы, популярные песни советских композиторов, частушки и блатные песни из репертуара Коли Кондаурова, криминального авторитета, проживающим во дворе их дома.

Вероятно, я ошибаюсь, но мне думается, что одна из первых музыкальных композиций будущего популярного композитора Г. И. Гладкова прозвучала в Петровском переулке. По случаю праздника 1 мая нам, школьникам восьмого или девятого класса, – не помню точно, родители разрешили отметить это праздничное событие в своей компании. В тот майский день мы собрались в комнате у Геннадия. Его мама ушла в гости, а брата взяла к себе соседка. Компания у нас была естественно исключительно мужская. В складчину мы заранее заготовили себе набор деликатесов тех лет для праздничного стола: винегрет (забота родителей), колбаса, сыр, хлеб. Винный вопрос тайком от родителей был решен нами тогда на редкость удачно. Кто-то посоветовал купить разливное вино в магазине «Молдавские вина», находившимся в те годы на Тверской (ул. Горького) рядом с Филипповской булочной. Там прямо из бочки нам наполнили молочный бидон красным молдавским вином типа «Лидия» за весьма умеренную по тем временам цену.

Праздновать в тот день мы начали рано – часа в четыре дня. С гусарским размахом, как нам представлялось, дружно чокались бокалами – то бишь чайными чашками с красным вином, сопровождая свои возлияния цветистыми тостами о вечной дружбе, о гусарском братстве, о том, что наступившая весна окажется для нас счастливой, что в нашей жизни произойдет что-то хорошее, новое, большое, теплое и пушистое. Нас просто душили восторг и чувство любви друг к другу.

Тамадой на наших сборищах всегда был Митя Урнов, красноречие которого в тот вечер было особенно выразительно и цветисто. Основная тема его выступлений сводилась к близкой и хорошо понятной нам мысли: «Господа гусары! Вас ждут великие дела!». Мы были с ним согласны. Однако часам к семи наш «винный погреб», к сожалению, опустел, зато нас самих к тому времени переполняла неуемная энергия, зовущая на героические свершения и подвиги.

Вышли на улицу. Москва после массовой первомайской демонстрации еще отдыхала. Народные гулянья в центре Москвы начинались позже, когда зажигались огни иллюминаций на здании Центрального телеграфа на улице Горького и других общественных зданиях в центре Москвы.

Сделали привычный круг Столешников – Тверская – Пушкинская площадь, вернулись к исходному пункту нашего маршрута. В Петровский переулок мы вошли развернутой шеренгой, шагая посредине мостовой. В переулке, как и на всех улицах в центре Москвы, не было в то время ни автомобильного движения, ни одного запаркованного автомобиля у тротуаров. Несколько одиноких прохожих маячили вдалеке. Неожиданно Гена, шедший в центре нашего боевого порядка, остановился, взял наизготовку гитару, а в то время он повсюду ходил с гитарой, и голосом, еще не нашедшим нужную тональность тихо затянул: «Жить хочу, жить хочу…» – мы молча стояли, ожидая рождения музыкального шедевра. «Жить хочу, жить хочу», – повторил он более уверенно, подбирая при этом нужные гитарные аккорды и, наконец, завершив свой композиционный замысел, грянул фортиссимо: «Жить хочу, жить хочу, половою жизнью жить хочу!»

На несколько секунд мы замерли, пораженные откровенной точностью формулировки нашего друга и её прекрасным музыкальным обрамлением. Оправившись от шока, вызванного комбинированным воздействием текста, музыки и молдавского вина, мы не могли не выразить свой восторг по поводу услышанной художественно-музыкальной композиции нашего друга на столь актуальную для нас тему, и с энтузиазмом во все свои четыре дурацкие глотки более-менее стройно заорали слова о любви к жизни.

На такой эмоционально возвышенной ноте завершился тот вечер. Мы вскоре разошлись по домам.

Исполнительный репертуар Геннадия и уровень нашего общего внеклассного музыкального образования значительно пополнились после того, как наша компания зачастила в гости к нашему Павлику Алексееву или Бубе, – как все его всегда звали и зовут до сих пор. Буба жил вместе с матерью в знаменитом доме № 5/7 в Глинищевском переулке, бывшем с 1943 по 1994 год улицей Немировича-Данченко. В 1934 году здесь была снесена знаменитая церковь Святого Митрополита Алексия, построенная в 1685–1690 годах. На этом месте в 1938-м году корифей советской архитектуры, автор Мавзолея Ленина на Красной площади, Казанского вокзала, метро «Комсомольская» – кольцевая, гостиницы «Москва», здания НКВД на Лубянке, архитектор Алексей Викторович Щусев, возвел представительный «актерский» дом, где проживал цвет артистов и режиссеров отечественного театра и кино: Немирович-Данченко, Кедров, Книппер-Чехова, Москвин, Мордвинов, Хмелев, Тарханов, Еланская, Марецкая, Юткевич и другие. Памятные мемориальные доски, облепившие стены дома, наглядно подтверждают это.

Глинищевский переулок, «актерский» дом

Семья Алексеева, вернее, то, что осталось от неё к тому времени, занимала в этом доме небольшую трехкомнатную квартиру на втором этаже. Мать Бубы – Елизавета Владимировна, урожденная Алексеева, была дочерью Владимира Сергеевича Алексеева – старшего брата Константина Сергеевича Станиславского (Алексеева). В советские времена Владимир Алексеев вместе со своим тогда еще не знаменитым младшим братом Константином режиссировал постановки спектаклей в Оперной студии Большого театра, в Оперном театре. Нетрудно представить, в какой атмосфере, и среди каких людей прошли детство и юность Елизаветы Владимировны.

Когда наша компания познакомилась с ней, она была уже не первой молодости, с не сложившейся личной жизнью и затухающей актерской карьерой. Её еще иногда приглашали на «Мосфильм» – сниматься в эпизодических ролях. Но такие обращения поступали к ней все реже, а потом и вообще иссякли. Однако все это не проявлялось в её отношение к нам. Она, мне кажется, всегда была искренне рада, когда мы вваливались в её квартиру, и моментально полностью погружалась в наши интересы, заботы, переживания. Она умела просто, по-товарищески, без снобизма и взрослого морализирования общаться с нами, тактично обучая, как правильно говорить, держать себя на людях, носить шляпу, завязывать галстук, что читать, какую музыку слушать, какие кинофильмы и театральные постановки обязательно необходимо посмотреть.

Елизавета Владимировна – или по-нашему Тетечка – одинаково доброжелательно отзывавшаяся на оба обращения, научила и сама с увлечением играла с нами в театрализованные шарады, устраивала что-то вроде маскарадов, объясняла нам суть и символику традиционных народных и православных праздников.

Тетечка владела английским и французским языками, и именно она еще до самого первого приезда в Москву в начале 50-х годов Ива Монтана ознакомила нас «вживую» с французским шансоном в своем исполнении. Помнится, мы все буквально бредили французскими песнями из репертуара М. Шевалье, Э. Пиаф, Ш. Азнаура и других, которые она с блеском и, как нам казалось, с истинным французским шармом исполняла нам. Одна из них, начинавшаяся словами «же тандре тужур», помниться, надолго сделалась нашим фирменным выходным номером. Когда мы приходили в гости к нашим знакомым, Геннадий по нашей просьбе исполнял «же тандре», а мы в унисон шевелили губами, изредка тихо произнося, якобы, французские слова, но все же так, чтобы они были слышны присутствующим девушкам, поражая их широтой и исключительностью нашего музыкального образования в ту пору.

Вот такой набор отрывочных воспоминаний обязательно всплывает в моей памяти, когда речь заходить об этих двух переулках Б. Дмитровки.

Чтобы завершить рассказ о переулках этой улицы, назову последний – Козицкий, который встречается в конце нашего пути при подходе к Пушкинской площади. Он начинается сразу за театром Станиславского и Немировича-Данченко и соединяет Б. Дмитровку с Тверской улицей.

На четной стороне Б. Дмитровки на Козицкий переулок смотрят представительные дома № 30 и 32. Первый – бывший доходный дом Григорие-Богословской церкви, построенный по проекту архитекторов С. И. Тихомирова и Л. Н. Кекушева. Саму церковь, находившуюся в Петровском переулке перед театром Корша, разбирали, перестраивали еще до 1917 года, а в 1929 году полностью снесли. Второе здание № 32 – торговый дом Р. Левиссона, было построено в 1901–1902-х годах. Этот дом, украшенный двухцветной плиткой, выложенной в форме арки на фасаде, отличается идеальными сохранившимися пропорциями, несмотря на появившийся в советские годы дополнительный этаж. После революции в этом доме обитали и столовая, и мебельный магазин и автосалон. В настоящее время первый этаж здания занят кафе, рестораном, – как говорят, предприятиями общественного питания. Остальные помещения сдаются в аренду по ставке 21000 рублей в год за метр, что оговаривается в рекламном объявление при входе в здание.

На противоположной стороне Б. Дмитровки на подступах к Пушкинской площади в многоэтажном доходном доме на первом этаже находится известный магазин «Академкнига». Этот дом был построен в 1910 году по проекту архитектора С. В. Баркова, а принадлежал он до революции княгини М. А. Ливен, которая сдавала в нем квартиры в аренду. Напротив дома княгини на Б. Дмитровке сохранилось здание старой университетской типографии, построенной в 1827 году по проекту архитектора А. Г. Григорьева. Оно значительно старше окружающих соседей. В настоящее время его занимает Центральная научная библиотека Союза театральных деятелей России.

Большая Дмитровка

Пушкинская площадь вчера и сегодня

Б. Дмитровка выходит к Пушкинской площади к началу Страстного или Нарышкинского бульвара. Страстной бульвар – часть Бульварного кольца Москвы, далее он переходит в Петровский и тянется до Трубной площади, а после Трубы поднимается в гору – уже как Рождественский – и, следуя по полукругу в своем бульварном одеянии, почти окружает центр Москвы зелеными звеньями своего кольца.

Страстной бульвар похож на небольшой парк. Он – самый широкий из всех своих собратьев по Бульварному кольцу, хотя был разбит в городе только в 1872 году, позже других московских бульваров. До этого по краю обширного пустыря – предшественника будущего бульвара тянулась чахлая аллея деревьев, доходившая до Петровских ворот. Там, где сейчас центральная часть этого парка – сюда два раза в неделю съезжались продавцы сена, соломы, угля и дров. Шумная торговля этими товарами происходила здесь до тех пор, пока живущая на Страстном бульваре 9, хозяйка особняка Елизавета Алексеевна Нарышкина, не решилась покончить с рыночной суетой под своими окнами. Она оплатила работы по созданию на этом месте сквера, в компоновку которого была органически включена и существующая здесь аллея. Московская городская дума в знак благодарности нарекла появившийся сквер Нарышкинским.

Страстной бульвар, как и все скверы Бульварного кольца в наше время, днем был излюбленным местом гуляния мамаш с детьми, а вечером – пунктом свиданий влюбленных пар. В вечерние часы в любое время года и зимой, и летом, лавочки, стоящие на аллеях этих бульваров, были заняты парами, ищущими уединения. Других относительно приватных и общедоступных общественных мест, помимо, пожалуй, кинотеатров да катков в зимнее время, для встреч влюбленным в Москве тогда не было.

Сегодня Страстной бульвар преобразился. Вместо песочниц и мест для детских игр на его лужайках появились новые памятники и летнее кафе, дорожки бульвара отделаны мраморной окантовкой, стоят новые под старину фонари и скамейки. Бульвар во многом потерял свой «домашний» уют, превратился в туристический объект.

Еще сравнительно недавно вдоль Страстного бульвара, прижимаясь к его ограде, пролегали трамвайные рельсы, по которым ходила та самая «Аннушка». Трамвайные пути демонтировали, проезжую часть прилегающих улиц расширили, фасады зданий, смотрящих на бульвар, подновили, а то и просто возвели новые дома вместо старых. Однако работы по реконструкции этого уголка Москвы еще не закончены. Вот уже который год «реставрируется» знаменитый ансамбль и территория Ново-Екатерининской больницы (Страстной бульвар, 15), стоящей на пересечении этого бульвара с Петровкой. Территория больницы обнесена забором, а главное здание – дворец комплекса с 12-колонным портиком, на данный момент, – середина 2014 года, – закрыт строительной сеткой.

Судя по скупым сообщениям прессы, здесь полным ходом идут работы по перепланировке территории и перестройке бывшего дворца князей Гагариных (бывшего Английского клуба, бывшей с 1833 года до недавнего времени популярной московской больницы) в служебный комплекс помещений, пригодных для деятельности Московской городской думы.

В каком окончательном виде продолжит существование этот уникальный памятник русского классицизма XVIII века – пока не известно.

Страстной бульвар сохранил имя, которым сравнительно недавно называлась примыкающая к нему площадь. Ведь Пушкинская площадь стала официально носить имя великого русского поэта только с 1937 года, когда она, наряду с некоторыми московскими улицами, была переименована по случаю столетия со дня смерти А. С. Пушкина. До этого она с 1918 года называлась площадью Декабрьского восстания, перед этим была Страстной площадью, а в далеком прошлом – площадью Тверских ворот.

Исторически это место московского городского ландшафта на пересечении дороги на Тверь и стеной Белого города, опоясывающей столицу Московского княжества, начало формироваться в XVI веке как стратегически важное направление развития города. Ведь Тверь, как говорили, открывала в Москву дверь, а позднее служила перевалочным пунктом по дороге из Москвы в новую столицу империи – г. Санкт-Петербург.

Начиналось же здесь все с того, что на этом месте были поставлены Тверские ворота, которые на ночь запирали на замок. Москву тогда опоясывал земляной ров с бревенчатой стеной, которая проходила там, где сегодня проходит Бульварное кольцо. Около ворот стояли торговые ряды, теснились мясные лавки, кузнечные мастерские. В 40-х годах XVII века москвичи у Тверских ворот встречали икону Богоматери Страстной, перенесенную по велению царя Михаила Федоровича из нижегородского имения князей Лыковых. Икона считалась чудотворной. На ней были изображены два ангела с орудиями «страстей» Иисуса Христа – орудиями, которыми его пытали. В 1641 году у Тверских ворот построили церковь в честь Страстной иконы. Здесь же позднее была сооружена колокольня и открыт женский Страстной монастырь.

Когда снесли Тверские ворота и разобрали стену Белого города, образовавшееся городское пространство стали именовать Страстной площадью – по имени монастыря. Страстной монастырь упразднили в 1919 году, разместив в его стенах антирелигиозный музей Союза безбожников. А в кельях монастыря еще несколько лет продолжало жить около 200 монахинь, соседствуя со студентами Коммунистического университета трудящихся Востока. Вплоть до 1937 года это городское пространство называлось площадью Декабрьского восстания в память о событиях 1905 года в Москве. Наконец, в 30-х годах прошлого века снесли колокольню и сам монастырь, а площадь переименовали в Пушкинскую. Многострадальный памятник А. С. Пушкину, установленный на Тверском бульваре в 1880 году, лицом к площади, казалось, призывал к этому.

Идея увековечить память поэта впервые возникла у его друзей и почитателей в 1860 году, когда отмечалось 50-летие Царскосельского лицея в Петербурге. Как тогда было положено, обратились к Александру II за разрешением соорудить памятник А. С. Пушкину на территории лицея. Царское соизволение на создание и установку такого памятника было получено вместе с милостивым разрешением на добровольный сбор средств у населения для его сооружения. Однако за последующие десять лет из-за отсутствия денег дело с места не сдвинулось. Тогда инициативная группа приверженцев первоначальной идеи учредила в Москве комитет по активизации сбора средств на памятник. Обращения к населению через прессу, в конце концов, дало результат. С большим трудом, но нужную сумму собрали. В эти же годы было решено поставить памятник не в Петербурге, а в Москве на Тверском бульваре, где в свое время поэт любил прогуливаться. В 1872–1874 годах провели три открытых конкурса на скульптурный проект памятника. Победа была присуждена проекту памятника А. Пушкину, созданного скульптором Александром Михайловичем Опекушиным, бывшим крепостным, удостоившимся к концу жизни звания действительного члена Российской Академии художеств. Памятник был установлен в начале Тверского бульвара, и открыт 6 июня 1880 года. А в ночь с 13 на 14 августа 1950 года 70 тонный монумент перенесли с его первоначальной площадки на Тверском бульваре на Пушкинскую площадь – на то место, где стояла снесенная колокольня Страстного монастыря, и развернули его на 180 градусов. За памятником был разбит сквер с фонтаном. Окончательное оформление площади завершилось открытием в 1961 году нового современного по тем временам кинотеатра «Пушкинский», ставший позднее «Россией». Кинотеатр открылся премьерой фильма Г. Данелия по сценарию Г. Шпаликова «Я шагаю по Москве».

Пушкинская площадь – одна из старейших градообразующих площадей Москвы. Правда, в наши дни найти на ней какие-нибудь материальные свидетельства, подтверждающие её почтенный возраст, к сожалению, не удастся. Время и люди сделали свое дело, перекраивая архитектурный облик этого исторического московского перекрестка, следуя прихоти переменчивой градостроительной мысли, идеологическим соображениям, требованиям городского развития и коммерческого интереса.

Наше поколение не застало снос колокольни Страстного монастыря, которая стояла на том месте, где сегодня установлен памятник А. С. Пушкину. При нас был уничтожен дом Фамусова, который до конца 1960-х годов находился рядом со старым зданием издательства «Известия».

Конструктивистское здание издательства «Известия» с часами на торце, построенное в 1927 году по проекту архитектора Г. Б. Бархина, привлекало внимание в прошлом не только своим необычным видом, но и единственной в СССР бегущей световой новостной строкой, пущенной по верхнему карнизу дома. Эту «бегущую строчку» можно увидеть «вживую» в конце кинофильма «Я шагаю по Москве», где она попала в кадр вместе с вечерней Пушкинской площадью и памятником Пушкина.

В 1910 году особняк семейства Римских-Корсаковых на Пушкинской площади окрестили «домом Фамусова» после того, как в Малом театре при постановке «Горе от ума» в качестве натуры для декорации последнего действия использовали копию парадной лестницы этого дома.

Московская общественность боролась за сохранения дома Фамусова на Пушкинской площади. Ираклий Андроников писал в 1967 году в «Литературной газете»: «Речь идет о площади Пушкина… На которой сохранился дом, где Пушкин бывал… И на котором, по нашему мнению, следует укрепить мемориальную доску… И как было бы хорошо сохранить особняк на Пушкинской площади! Как хорошо – для культуры! И как важно для современности!.. Если снесут этот дом, пушкинский памятник останется на площади одиноким – уже ничто не будет связывать его с эпохой Пушкина… Нет, не надо разрушать связь времен! Надо сохранить это здание – красивое по архитектуре и столь важное по своему историческому, литературному и бытовому значению».

Но все было напрасно, историческое здание снесли, а на его месте в 1975 году построили новое здание редакции газеты «Известия».

Пушкинская площадь в наши школьные годы была обширной, пустынной, малолюдной, при почти полном отсутствии автомобильного движения. Тогда еще не было кинотеатра «Россия/Пушкинский», так же как и сквера перед ним. Пустынное пространство площади пересекали трамвайные пути: по Бульварному кольцу через площадь ходила знаменитая «Аннушка».

Рядом с домом Фамусова на углу Пушкинской площади и Тверской скромно стоял, снесенный в 80-х годах, кинотеатр «Центральный», куда ученики окрестных школ любили «протыриваться», т. е. проходить без билета, прогуливая классные занятия.

На месте сквера, разбитого перед первой закусочной «МакДоналдс», открытой в Москве в 90-е годы, стоял блок двухэтажных построек, смотревших своими большими стеклянными окнами первых этажей на пустынную площадь: ведь Страстной монастырь вместе с храмом и колокольней, находившимися в центре площади, были снесены еще во второй половине 30-х годов. Среди этого ряда двухэтажек выделялось старинное здание аптеки, по соседству с которой находился пивной бар, пользующийся большой популярностью. Как говорили наши старшие товарищи, этот бар на Пушкинской площади был в то время одним из лучших в Москве. Здесь к пиву, по их рассказам, можно было заказать даже раков.

Со стороны Тверского бульвара в ряд снесенных домов попал небольшой, но популярный – особенно среди школьников – кинотеатр документального фильма. Чтобы попасть в него, нужно было спуститься с тротуара вниз по ступенчатой лестнице на 2–3 метра ниже уровня проезжей мостовой. Билет на сеанс стоил десять копеек, и за полчаса в этом кинозале можно было просмотреть 2–3 киножурнала о событиях в стране и мире и небольшой мультипликационный или документальный фильм. На освободившейся после сноса старых зданий территории перед закусочной «МакДональдс» теперь разбит небольшой сквер – Ново-Пушкинский, который часто используется как площадка, для митингов, гражданских акций «за» или «против».

На противоположной стороне Тверского бульвара, на его пересечении с улицей Горького, ныне Тверской, до 1934 года стоял известный храм св. Дмитрия Салунского, послушать церковный хор которого приезжали люди из разных районов Москвы. Вместо него построили громадный дом № 28/17, который, как угольник, выходит одной своей лицевой стороной на Тверской бульвар, другой – на Тверскую улицу. Это здание венчала скульптура балерины, которую не так давно демонтировали, опасаясь её разрушения. Этот дом, как и все дома по четной стороне Тверской улицы от её начала до Тверской площади, и все по нечетной стороне от Мэрии до Пушкинской площади, были построены по проекту талантливого советского архитектора – Аркадия Мордвинова в стиле, который получил название «сталинского ампира».

Дом № 28/17 славился своими знаменитыми жильцами, первые из которых въехали в него в 1940 году. Здесь жила и была арестована популярная актриса Зоя Федорова, а известный артист оперетты и кино С. Мартинсон, по рассказам очевидцев, часто пешком переходил улицу Горького, шествуя из этого дома за покупками в Елисеевский магазин, находившийся напротив. Отсюда ушли на фронт будущие маршалы Советского Союза Иван Конев и Константин Рокоссовский. Жили здесь и известные актеры – Александр Лазарев с женой Светланой Немоляевой, и писатель Григорий Горин. В этот же дом в 1945 году в просторную квартиру на первом этаже, выходящем на Тверской бульвар, въехала семья вернувшегося из США скульптора Сергея Коненкова. Писали, что, якобы, Сталин распорядился зафрахтовать пароход, чтобы доставить в СССР из США С. Коненкова с женой и всеми его скульптурными работами. Это звучит правдоподобно в свете недавних откровений наших высокопоставленных работников КГБ. Жена Коненкова, Маргарита Ивановна Воронцова, якобы, была агентом советской разведки. Она, как говорят, была задействована в операциях, связанных с получением материалов об атомном оружии, которое разрабатывалось в США в рамках сверх секретного проекта «Манхэттен»[7].

Помимо выдающихся жильцов в этом комплексе зданий находились известные на всю Москву три популярных магазина. В его угловой части располагался роскошный кондитерский магазин, где любой покупатель мог найти сладости по своему вкусу и карману. На первом этаже этого дома, выходящем на Тверскую улицу, находился известный магазин «Дары моря», который, как об этом сообщалось в прессе, в 90-е годы стал объектом криминальных разборок. Директрису этого магазина, пытавшуюся организовать акционирование этого магазина в пользу коллектива его работников, застрелили в подъезде её дома.

В 1951 году на первом этаже дома, смотрящего на Тверской бульвар, открылся магазин «Армения», ставший у москвичей не менее популярным, чем те два, о которых речь шла выше. Магазин тогда принадлежал братской советской республике Армении, что в те годы служило надежной гарантией качества продаваемых здесь продуктов. В настоящее время на этом же месте работает магазин под таким же наименованием, но за ценообразование и качество продаваемых там товаров теперь отвечает неизвестный частный предприниматель.

Новые времена принесли с собой на Пушкинскую площадь веяния современной жизни во всех её проявлениях. Здесь, как уже было сказано, открылась первая в России закусочная «МакДоналдс», сквер перед которой стал излюбленным местом для проведения различных митингов и прочих общественных акций.

Не удалось ей избежать и «чумы» XXI века – актов терроризма. 8 августа 2010 года около 18.00 в подземном переходе под Пушкинской площадью прогремел взрыв. На месте погибло 7 человек, еще 6 скончалось в больнице, а 118 человек получили ранения. Сегодня на этом месте в подземном переходе установлена мраморная плита, по бокам которой «горят» два мраморных факела. Внизу – кованая роза и надпись: «В память о погибших и пострадавших от террористического акта 8 августа 2000 года».

Как ни странным это кажется, но Пушкинской площади приходится в наши дни противостоять типично русской «забаве» – бороться с воровским вандализмом. Казалось бы, что можно утащить с городской площади? Российские «умельцы» и здесь продемонстрировали свою недюжинную находчивость. Время от времени исчезают – срезаются – звенья массивной металлической цепи, опоясывающей постамент памятника А. С. Пушкина. Люди продолжают «гибнуть за металл», преимущественно цветной, который продолжают принимать за конкретные деньги в специальных приемных пунктах.

Но есть и хорошие новости. Многолетнее противостояние московских властей и горожан по проекту реконструкции Пушкинской площади, кажется, завершилось победой московской общественности. Последний проект реконструкции этой площади, озвученный в июле 2010 года, предусматривал создание транспортно-досугового центра непосредственно под площадью. На подземных этажах этого центра общей площадью в 100 тыс. кв.м., должны были разместиться магазины, роллердром, каток, арт-галерея и другие помещения, а также парковка на 1 тыс. машиномест. Инвестор уже собирался приступить к строительным работам осенью 2010 года, однако смена городской власти приостановила эти планы. После вынужденного молчания в апреле 2013 года глава столичного стройкомплекса г-н Хуснуллин заверил, что Пушкинскую площадь перестраивать не будут. Строительство подземного паркинга и торгового комплекса отменяется. Правда, несостоявшийся инвестор за такой пересмотр ранее принятого решения угрожает московским властям иском в 8 млрд. рублей, и чем закончится эта тяжба – еще не известно.

Но в локальном масштабе строительные работы на площади идут полным ходом: возведено новое здание на том месте, где в перестроечные годы размещалась самая популярная на тот период времени газета «Московские новости», а кинотеатр «Россия»/«Пушкинский», компания «Стейдж Энтертейнмент» приспособила для показа мюзиклов. Здесь будут – по выражению популярного московского издания – «просвещать» москвичей и гостей столицы «музыкальным ширпотребом», поскольку ведущий кинотеатр страны, «Пушкинский», в сложившихся у нас условиях кинопроката сделался убыточным.

Теперь на некоторое время можно, наверное, успокоиться и перевести дух – менять, ломать, реконструировать, возводить здесь вроде бы больше нечего. Хотя, кто знает, пути строителей неисповедимы. Ведь «покой нам только снится». Комиссия по монументальному искусству при Мосгордуме в мае 2013 года рассматривала, например, очередное «инициативное» предложение о переносе памятника А. С. Пушкина на другую сторону Тверской улицы и установки его перед закусочной «МакДоналдс». На освободившемся месте предлагалось возвести часовню в память о первых Романовых – царях Михаиле Федоровиче и Алексее Михайловиче. На наше счастье, это «инновационное» предложение было отклонено. Будем надеяться, что оно не будет иметь продолжения.

Впрочем, кажется, я поспешил, высказав предположение, что никаких инноваций на Пушкинской площади больше не предвидится. В январе 2014 года появилось сообщение о том, что столичные архитекторы готовят проектное предложение, которое собираются внести на обсуждение комиссии по монументальному искусству при Мосгордуме. По этому проекту-предложению памятник А. С. Пушкину должен вернуться на Тверской бульвар, где он был установлен первоначально. Прежние предложения на этот счет основывались лишь на восстановлении исторической справедливости. Теперь же появились более весомые основания. В ходе реконструкции Пушкинского сквера летом 2013 года на этом месте были обнаружены фундаменты и надгробия Страстного монастыря, предметы быта и человеческие останки. Артефакты стали фактическим подтверждением особого статуса культурных слоев Пушкинского сквера, как исторической территории древнего памятника середины XVII века. Во что это все выльется – предсказывать не берусь[8].

Пушкинская площадь, несмотря на произошедшие здесь перемены, продолжает вызывать у меня ностальгические воспоминания о тех временах, когда школьником был частым «званым», а то и «незваным» гостем кинотеатров «Центральный» и «Новости дня», в студенческие годы регулярно заходил в магазины «Армения» и кондитерский, был неизменным участником частых дружеских посиделок «гусар» у Дмитрия Урнова. Хотя дом, где жил Митька-Лошадь со своими родителями, выходил своим фасадом на Пушкинскую площадь, официально он считался домом № 6 по Страстному бульвару.