Мои московские улицы

Однажды, возвращаясь с бидоном, полным молока, уже поднимаясь пешком по лестнице на второй этаж к нашей коммунальной квартире, затеял сам с собой игру на проверку своей «мужской» силы: повесил бидон и подержал его на большом пальце правой руки – получилось, смог удержать бидон, палец не разжался. Потом проделал такую же операцию с указательным пальцем и, в конце-концов, дошел до мизинца. Мизинец подкачал, не выдержал, разжался, бидон грохнулся на каменную площадку перед самой дверью в нашу квартиру. Молоко обильно оросило площадку, да и внутри бидона что-то отскочило. Тогда мне досталось прилично, но за дело.

Вспомнил об этом случае из далекого детства, когда прочитал краткое сообщение в газете «Московский комсомолец» от 29 марта 2012 года под заголовком «Киллер попал в «Молоко», где рассказывалось, что в Москве на днях был убит директор ООО «Здоровье», арендатор «старинного московского магазина «Молоко», что на Большой Дмитровке». «Сыщики не исключают, – говорилось в этом сообщение, – что убийство коммерсанта может быть связано с его участием в рейдерских махинациях по захвату «лакомого помещения». Таковы современные «забавы» взрослых дядей, проливающих не молоко, а кровь ради «игр» с недвижимостью в центре города. Новые времена, новые песни, новые «игры».

На противоположной стороне Большой Дмитровки, напротив бывшего магазина «Молоко», берет свое начало Дмитровский переулок, заканчивающийся на Петровке. Здесь в 1883 году в меблированных номерах небольшой гостиницы, в конце этого переулка, покончил с собой доцент Московского университета В. О. Ковалевский, разорившийся в результате неудачных коммерческих операций. Его супруга, Софья Ковалевская, первая в России женщина-профессор математики, ставшая членом-корреспондентом Петербургской академии наук, в это время находилась заграницей.

После Дмитровского переулка четная сторона домов вплоть до Столешникова переулка полностью утратила свой облик прошлых лет – ровного ряда 3–4 этажных неброских зданий, стоящих, вплотную прижавшись друг к другу. Вскоре осознаешь, что новое обличие этому участку Б. Дмитровки невольно придает зияющая дыра в шеренге домов в том месте, где сравнительно недавно стоял дом № 14. Упомянутое здание было снесено после очередного провала грунта, произошедшего в этом месте. Что будет здесь построено – пока не известно. Дом № 16 снесли в 2004 году и восстановили в «новой архитектурной редакции»: с тыла к нему вплотную пристроен корпус, значительно больший по объему жилых помещений оригинального строения.

Старый дом № 16, не обладая особыми архитектурными достоинствами, был в свое время хорошо известен москвичам и не только им. В этом доме в коммунальной квартире номер 3 научный сотрудник Московского зоопарка, Вера Чаплина, в 1936 году вырастила львицу «Кинули», от которой отказалась её родная львица-мать. Такое, оказывается, и у зверей бывает. О том, как ей удалось «воспитать» молодую львицу в условиях коммунальной квартиры, В. Чаплина подробно рассказала в своей книге «Кинули», которая в наши годы пользовалась большой популярностью, и вызвала многочисленные отклики не только москвичей, но и жителей других городов страны. Письма В. Чаплиной, как тогда рассказывали, направлялись по адресу: Москва, Пушкинская улица, дом 16, «Кинули».

На первом этаже одного из снесенных домов когда-то работала небольшая парикмахерская, где я за десять копеек стригся сначала под «полу бокс», а позднее под «польку» – две стандартные фасонные модели мужской стрижки тех лет. Рядом с парикмахерской располагались комиссионный магазин со своим узким кругом привилегированной клиентуры и кафе «Зеленый огонек», специализировавшееся на обслуживании таксистов. На углу Б. Дмитровки и Столешникова переулка в мое время находилась «Булочная-кондитерская», где мы покупали хлеб, а рядом с нею работала Сберкасса – отделение Сбербанка, по-современному. Вместо снесенной «Булочной» теперь престижное место на углу Б. Дмитровки и Столешникова переулка по четной линии домов заняло новое двухэтажное здание, специально построенный для известной французской компании «Луи Виттон».

Нечетная сторона Б. Дмитровки от Камергерского переулка по направлению к Столешникову на вид выглядит более сохранившейся. Бывший магазин «Молоко» все так же прижимается к своему соседу – импозантному дому № 9, пожалуй, самому эффектному зданию на этой улице.

Ранее всю территорию, где сегодня стоят дома 9 и 11, занимала большая усадьба с главным домом в глубине и флигелями, выходящими на Б. Дмитровку. В 1805–1839 годах этой усадьбой владел генерал Н. Н. Муравьев, который в одном из флигелей открыл и содержал на собственные средства специализированное военное училище. Для пополнения источников дохода генерал сдавал в 1827–1831 годах свою главную усадьбу Английскому клубу, пока последний не перебрался на Тверской бульвар.

В 80-х годах позапрошлого века в этом флигеле процветало одно из самых популярных злачных мест Москвы – «Салон-де-варьете», которое в народе называли «Соленый вертеп». А в 1868 году М. Н. Катков открывает здесь свой лицей, который в 1873 году получает статус «Императорского» и переезжает в новое, специально для него построенное здание у Крымского моста, где в настоящее время разместилась Дипломатическая академия МИД РФ.

В начале XX века усадьба, о которой идет речь, вместе со всеми строениями перешла в собственность известного купца-меховщика Н. А. Михайлова, который по проекту архитектора А. Э. Эрихсона перестраивает и надстраивает строения, выходящие на Б. Дмитровку, превращая их в доходные дома с квартирами для сдачи в аренду. На первом этаже дома № 9 он открывает роскошный меховой магазин, а во дворе – первый в мире холодильник для хранения меховых изделий.

Наиболее представительным на этой стороне Большой Дмитровки, бесспорно, выглядит дом № 9. Архитектор снабдил его рельефным фасадом, облицованным двухцветным серо-зеленым и кремовым кафелем – великолепный образец московского модерна с не совсем типичными для такого стиля египетскими «вкраплениями» – масками фараонов.

Самый представительный жилой дом на Б. Дмитровке

В настоящее время дома № 9 и 11 полностью расселены. Только их первые этажи еще оккупированы заведениями общественного питания. Собственник или собственники этих домов, очевидно, находятся в поиске наиболее выгодных вариантов их использования. Такое предположение выглядят логичным, если войти во двор и посмотреть на дома сзади. Облезлые стены с отваливающейся штукатуркой, грязные окна, прогнившие карнизы – неприглядная картина разрухи, характерная для собственника-временщика – наглядное свидетельство отсутствия настоящего хозяина.

Однако во дворе дома № 9 продолжает функционировать «Первый и единственный в России холодильник, приспособленный для хранения исключительно меховых вещей, платьев и ковров». Холодильник, как уже говорилось, был построен купцом А. М. Михайловым – поставщиком Двора Его Императорского Величества по проекту инженера Н. Г. Лазарева. Холодильник начал работать в 1912 году и работает до сих пор.

В моей памяти дом 9 отложился не по причине его архитектурного оформления или детективных историй, связанных с деятельностью «Салон-де-варьете», а по ассоциации с проживающей в нем нашей первой школьной учительницы английского языка. Английский язык в нашей школе мы принялись изучать с 5 класса. Языковые занятия вела преподавательница, Елена Михайловна Аренс, которая не была профессиональным педагогом ни по образованию, ни по призванию. Внешне она значительно отличалась от всех наших учителей. Она была немолодой, наверное, лет 45-и, красила волосы в рыжий цвет, курила и одевалась не так, как все наши педагоги. Чаще всего она приходила на уроки в просторных и длинных шерстяных кофтах, одетых поверх платья. Никто из наших учителей так не одевался. Кроме того, у неё был большой кожаный портфель ярко желтого цвета, явно иностранного происхождения. Елена Михайловна проживала в одной из квартир дома, о котором мы ведем речь. Каждый день она выходила из высоких арочных ворот этого дома и, со своим привлекающим внимание окружающих портфелем, поднималась вверх по Б. Дмитровке к нашей школе, которая сегодня оказалась «за спиной» Совета Федерации РФ. Теперь пройти с Б. Дмитровки к школе нельзя – государственные учреждения у нас бдительно охраняются. А раньше путь преподавателя английского языка от дома до школы занимал минут десять. Елена Михайловна, наверное, хорошо знала английский язык, работала заграницей, однако, повторюсь, она не имела ни педагогического опыта, ни детей, общение с которыми могло бы подсказать ей, как лучше поладить с неуправляемой оравой послевоенных сорванцов.

Не по годам продвинутые школьники тех лет быстро распознавали слабые стороны своих преподавателей и знали, с кем из них можно было вести себя фривольно, а где нужно было соблюдать принятые нормы поведения. Нашими любимыми дисциплинами до английского были уроки пения и черчения. На них мы делали все, что заблагорассудится: свободно переговаривались, смеялись, ходили по классу, двигались на партах, пели дурными голосами, выходили без спроса в коридор и т. д. Бедные преподаватели этих предметов ничего не могли с нами поделать. Они только грозились пожаловаться на наше поведение директору школы, но никогда этого не делали. Мы это знали и бессовестно пользовались возможностью безнаказанно вольничать, а то и просто вести себя на этих уроках по-хамски вызывающе.

Когда Елена Михайловна впервые появилась в нашем классе, она, не зная, как лучше установить контакт с учениками, захотела сразу окунуть нас в ауру своего предмета. Она заговорила с нами на иностранном языке. «Здравствуйте, дети, – сказала она по-английски, а потом произнесла фразу, немедленно приковавшую наше внимание: Who is absent today?» – кто сегодня отсутствует? В русской транскрипции это звучало как: «Хуис эбсент тудей?». Чтобы долго не распространяться, скажу, что в следующий раз, когда она вошла в класс, 40 глоток дружно орали, якобы по-английски – «кто сегодня отсутствует», с небольшой коррекцией в произношении и акцентом на первом слове. Она растерялась, но сделала усилие, чтобы свести наш хулиганский выпад к шутке, похвалив класс за желание немедленно приступить к изучению английского разговорного языка. Однако овладевать ни устной, ни письменной английской речью мы вовсе и не собирались. По нашему глубокому убеждению, более бесполезным предметом, чем английский, были, пожалуй, лишь пение и черчение. Ни в нашей повседневной жизни, ни в самых смелых мечтах о жизни будущей, английскому языку в ней места не находилось. Так вплоть до старших классов весь процесс изучения английского языка для большинства наших мальчишек сводился к написанию в учебных текстах произношения английских слов русскими буквами, да откровенных подсказок при устных ответах, с которыми Елена Михайловна ничего не могла поделать.

Столешников переулок

Следующий переулок, который пересекает Б. Дмитровку приблизительно посередине, берет свое начало от Тверской площади – почти от Мэрии, и заканчивается на улице Петровке. Его имя было хорошо известно в старой Москве, популярно оно и сегодня. Это – Столешников переулок. Раньше отрезок этого переулка от Тверской до Б. Дмитровки назывался Космодамианским, по имени храма «Святых бессребреников Космы и Дамиана, что в Шубине», стоящего у его начала (дом № 2) на краю Тверской площади. Деревянный храм на этом месте впервые появился в XIV веке. Построен он был в честь братьев, Космы и Дамиана, врачей, практиковавших в древнем Риме. Братья ничего не брали за свои услуги, просто просили своих пациентов уверовать во Христа. За такую деятельность римляне их казнили.

В 1625 году здешнюю деревянную церковь заменили каменной, которая чудом сохранилась до наших дней. Этот старинный, многострадальный храм неоднократно горел, перестраивался, но фрагменты кирпичной кладки, по свидетельству экспертов, действительно датируются XVII веком. А сама «биография» этого храма не может не поражать. По преданиям, французы в 1812 год у расстреливали перед этой церковью горожан, замеченных в поджоге города, а те молились на икону на её фасаде. При советской власти колокольню и дом прихода храма снесли. Рядом с ним возвели жилой дом с рестораном «Арагви» на первом этаже. Оставшееся храмовое сооружение отдали под книгохранилище Библиотеке иностранной литературы, а в 1950 году вообще собирались их снести, но что-то этому помешало. Только в 1991 году в этом храме были возобновлены богослужения. В настоящее время принято решение о воссоздании колокольни и дома прихода на территории храма. Реставрационные работы обещают завершить к середине 2016 года. Реставраторам предстоит не только возродить историческую постройку на её законном месте, но и заново отлить для неё восемь колоколов.

Чуть выше этого храма на Тверской площади находилась гостиница «Дрезден» («Север» в советские годы). В 1939 году при реконструкции улицы Горького (так с 1932 года называлась Тверская улица), гостиницу надстроили и вмонтировали в новый жилой дом № 6 по Тверской улице, наглухо присоединив её этому дому, выходящему своим фасадом на Тверскую улицу.

Несколько слов о Тверской или Советской площади, – как она называлась во времена СССР, или Скобелевской, – как её нарекли в 1912 году.

Доминантой этой площади является знаменитое здание на Тверской 13, где сегодня размещается городская Мэрия. Этот дом-дворец был спроектирован архитектором Матвеем Казаковым в конце XVIII века. При строительстве для возведения нижнего уровня здания использовался камень от разобранных стен Белого города. Первым владельцем этого дворца был известный российский военачальник и глава Московской губернии Захар Чернышев. Потом особняк выкупила городская казна, и вплоть до 1917 года здесь размещалась резиденция московских генерал-губернаторов. В конце XIX века по инициативе великого князя Сергея Александровича Романова здание реконструировали: провели водопровод, канализацию, электричество, установили телефонную связь. После революции здесь обосновался Моссовет. В 1939 году здание весом в 20.000 тонн передвинули на 13 метров вглубь квартала, в связи с расширением Тверской улицы. Нескольким годами позже Моссовет надстроили двумя новыми этажами и выкрасили в красный цвет. В 1990 году Моссовет переименовали в Мэрию: с фронтона сняли золоченый герб СССР со знаменами союзных республик, а взамен водрузили золоченый герб Москвы.

В конце 2013 года здание Мэрии покрыли строительные леса. Здание нуждается в серьезном реставрационном ремонте, который продлится больше года. Реставрации подлежат стены фасада и гранитный цоколь. Кроме того, серьезно износились кровля и водостоки, протекают балконы и окна, кое-где осыпается лепнина. Безусловно, это здание должно быть приведено в идеальный порядок. Ведь оно символизирует столицу России.

Несколько слов о памятниках, сменявших один другого в центре Тверской площади. В 1912 году здесь был установлен памятник генералу Скобелеву – герою русско-турецких кампаний. Монумент в честь боевого генерала, скачущего на коне с саблей в поднятой правой руке, простоял недолго. В 1918 году его заменил первый памятник новой власти – обелиск Конституции. Через год в композицию нового памятника включили женскую фигуру в древнеримском одеянии – статую Свободы. 22 апреля 1941 года снесли весь монумент, мотивируя необходимостью расширения площади перед Моссоветом. Хотя, вероятно, была в этом и некоторая политическая подоплека. Известно, что в то время по Москве ходил анекдот: «Почему Свобода против Моссовета? – Потому что Моссовет против Свободы».

Памятник Юрию Долгорукому на этой площади был торжественно открыт в 1954 году. До этого времени Советская площадь представляла собой просторное, ровное и совершенно пустынное место, которое лишь изредка тревожили редко проезжающие по краю этой площади автомобили.

Трудно себе представить, глядя на сегодняшнюю, забитую автомобилями Тверскую площадь, что в конце 40-начале 50-х годов это место мы часто использовали как площадку для игры в футбол.

Однако хватит о футболе, давайте вернемся к Столешникову переулку, благо он начинается от Тверской площади. Свое имя этот переулок позаимствовал от находившейся на этом месте слободы столешников – высококвалифицированных ткачей, изготовлявших скатерти и другие изделия ткачества для царского двора и боярских домов.

Сегодня в этом, наверное, самом известном московском переулке элитарные бутики и магазины демонстрируют потребительские товары производителей мировых брендов. В наши дни он славился, прежде всего, своим небольшим кондитерским магазином, находившимся в крохотном помещении на нечетной стороне его домов, спускающихся к Петровке. Здесь продавались пирожные, торты и прочие сладости. Покупать кондитерские изделия в этом магазине-кондитерской съезжались москвичи со всех концов города. Думаю, что широкая известность этого заведения проистекала не только от мастерства его кондитеров и естественных ингредиентов изготовляемых продуктов, но и от возвращающихся вкусовых ощущений довоенных лет, подзабытых москвичами за годы войны.

Если от кондитерского магазина в Столешниковом переулке у меня с детства остались самые теплые, вернее – вкусные воспоминания, то другое торговое заведение в этом переулке запомнилось мне неудачной попыткой преждевременного вхождения в атрибутику взрослой жизни.

Когда мы смотрим кинофильмы советского прошлого, бросается в глаза, что все киногерои в минуты сюжетных переживаний обязательно хватаются за папиросы или сигареты. Курят они и на отдыхе, и на работе. Правда, и сегодня редкий герой нашего боевика или сериала не использует процесс курения для компенсации дефицита актерского мастерства в воспроизводстве своих кинематографических переживаний. В наше время нам не вдалбливали, что «курение убивает», представляет опасность для здоровья или просто «вредно». Наоборот – курение, по умолчанию, ассоциировалось с мужественностью, взрослостью, самостоятельностью, что наглядно и убедительно подтверждалось поголовной приверженностью наших старших товарищей по школе и двору этой привычке.

Не помню, в каком классе самостоятельно решил приобщиться к избранной касте курящих. Для торжественной «церемонии» вступления в новую жизнь почему-то избрал гаванскую сигару, как наиболее достойный объект процесса курения. Наверное, решил так под влиянием очередного кинофильма. Именно такие сигары стали в то время продавать в магазине «Подарки» (Столешников переулок, дом № 7) по десять рублей за штуку. Сумма была для меня внушительной. Пришлось сравнительно долго хитрить, изворачиваться и экономить на всем, чтобы её скопить. В кассе магазина мои бумажные деньги и мелочь приняли, ничего не спрашивая, а продавец даже завернул сигару в бумажку. Спички у меня были припасены заранее и, не откладывая дело в долгий ящик, я прямо на лестнице у входа в квартиру попытался закурить сигару. Но, сколько я её ни поджигал, с какой только силой не затягивался, сигара не разгоралась. О том, что сигары надо должным образом готовить к процессу курения, у меня, конечно, не было ни малейшего представления. Промучившись минут десять, но так и не раскурив сигару, спрятал её в простенке между дверьми при входе в нашу квартиру. На мое несчастье в это время дома была моя мать. Когда я вошел в нашу комнату, она стояла метрах в десяти от меня. Это не помешало ей немедленно определить, чем я занимался. «Накурился, мерзавец!» – безошибочно констатировала она. О том, что было дальше, рассказывать неинтересно.

Много позже с удивлением узнал, что здание, где находился магазин «Подарки», трансформировавшийся затем в магазин «Вино», было построено в 1903 году тем же архитектором А. Э. Эрихсоном, который спроектировал дом купца-меховщика Михайлова по Б. Дмитровке. Этот дом также был из категории доходных, а его первый этаж был сдан в аренду под винный магазин. Сегодня известная французская компания «Cartier» торгует здесь своими ювелирными изделиями.

Рассказывая о Столешникове, нельзя традиционно не упомянуть о дяде Гиляе – Владимире Алексеевиче Гиляровском, авторе бессмертной книги «Москва и москвичи». Он с 1889 по 1935 годы жил здесь в четырехэтажном доходном доме № 9. У него в квартире побывали почти все классики русской литературы прошлого и позапрошлого веков: от Льва Толстого и Ивана Бунина до В. Маяковского и С. Есенина. Это для истории.

От себя рискну добавить, что в этом доме жил ученик нашего класс Виктор Нурик, который хорошо играл в футбол и неплохо катался на коньках, что компенсировало его «ущербность» в наших глазах – ведь он был отличник. Двухстворчатое окно комнаты, смотрящее на Столешников переулок со второго этажа в центре этого здания, где Виктор проживал с родителями, находится прямо над аркой проезда во внутренний двор. В настоящее время дом выглядит расселенным, а его первый этаж занят различными иностранными бутиками.

На другой стороне переулка в поздние советские времена находился шикарный по советским меркам ювелирный магазин. В начальный период перестройки, в конце 80 годов прошлого века, он неожиданно оказался в роли своего рода «повивальной бабки» российского частного предпринимательства. Дело заключалось в том, что в тот период катастрофической нехватки валюты для внешнеторговых операций некоторые появившиеся наиболее дотошные предприниматели использовали товары этого магазины для элементарных внешнеторговых операций с целью получения первоначального капитала. Помимо ювелирных товаров в этом магазине продавали – иногда выбрасывали, как говорили москвичи – высококачественную посуду. Сюда время от времени поступали для продажи столовые и чайные сервизы на десять и более персон. Наиболее продвинутые московские бизнесмены ухитрялись покупать такие сервизы за рубли и продавать их заграницей владельцам небольших ресторанов. На вырученную валюту покупали один или несколько компьютеров, которые привозили для продажи в СССР. Прибыльность таких операций в то время была баснословной. Сегодня торговые площади бывшего магазина заняты двумя иностранными компаниями, продающими швейцарские фирменные часы и ювелирные изделия.

К наиболее серьезным архитектурным потерям, которые понес Столешников переулок, эксперты относят снесенный дом канцелярии обер-полицмейстера (дом № 12), разобранный в 1997 году. В этом доме А. С. Пушкин давал показания по делу о своих «возмутительных стихах». Теперь на этом месте стоит двухэтажный особняк, выполненный под старину, занятый французской фирмой «Эрмес», Париж.

Соседний двухэтажный дом-новодел – № 10 – занят магазином известнейшей лондонской компанией «Барберри», один или несколько предметов одежды которой, почти всегда выполненных с неизменным присутствием специфического клетчатого рисунка, сегодня непременный атрибут представителей российской элиты.

Оба конца старого Столешникова переулка, как на Б. Дмитровке, так и Петровке, замыкают новоделы. До 1922 года его протяженность ограничивалась именно такими пределами. В упомянутом году его объединили с Космодамианским переулком в единое целое – Столешников переулок.

При выходе Столешникова на Петровку, там, где в начале прошлого века стояла слободская церковь Рождества в Столешниках, снесенная в 1937 году, недавно поставили небольшую мемориальную часовню. Для солидности часовню снабдили городским адресом: ул. Петровка, д.13/20.

На противоположном конце переулка двухэтажное здание, стоящее на углу Б. Дмитровки и Столешникова (дом № 18/10), как уже упоминалось, заняла французская компания с мировой известностью – «Луи Виттон». В России она успела прославиться попыткой разместить свой гигантский рекламный чемодан на Красной площади. Имя этой компании выложено каменной вязью по фасаду занимаемого здания над окнами-витринами магазина, демонстрирующими престижные товары этой фирмы. В советскую пору на этом месте находилось двухэтажное здание скромной «Булочной-кондитерской», которая за копейки снабжала окрестных жителей стандартным ассортиментом хлебобулочных изделий тех лет.

Задолго до этого, в 1861 году молодой предприниматель П. И. Юргенсон, приехавший в Москву из Ревеля (Таллина), где служил продавцом в музыкальных магазинах, арендовал это двухэтажное помещение под магазин по продаже нот и музыкальных принадлежностей. Здесь он и жил, и принимал гостей. Со временем он прославился как главный нотный издатель России. У Юргенсона в этом доме бывали и начинающий П. Чайковский, и директор Московской консерватории Н. Рубинштейн, и Рихард Вагнер, когда он приезжал в Москву.

Вплотную к «Булочной-кондитерской» в годы моей молодости примыкала Сберкасса, занимавшая секцию старинного одноэтажного дома. Когда-то я здесь открыл первую в своей жизни сберкнижку, следуя вездесущему совету-призыву тех лет: «Храните деньги в Сберегательной кассе! Надежно, выгодно, удобно». Теперь хранить деньги в банках зазывают по-другому.

Дому Юргенсона, как и зданию, стоящему напротив него через дорогу, не повезло. 13 мая 1998 года в полночь неожиданно просел грунт в центре проезжей части Б. Дмитровки, и в образовавшийся провал рухнул джип вместе с частью дома бывшей «Булочной-кондитерской». К тому времени это помещение, к счастью, пустовало. Здание же напротив пошло трещинами, но выстояло. Образовавшийся провал на улице объяснили тем, что строительство в этих местах осуществлялось на насыпном грунте, который постепенно вымывался грунтовыми водами. Оба дома разобрали и пообещали восстановить в прежнем виде.

Вскоре на месте «Булочной» появилось здание, вроде бы, повторяющее дом Юргенсона, «однако с большей высотой этажей, упрощением декора и совсем в других пропорциях». Теперь это владение компании «Луи Виттон».

На углу Столешникова переулка и Б. Дмитровки вместо «Булочной» появился салон «Луи Виттон»

Не менее интересно складывалась и судьба углового дома, напротив теперешнего «Луи Виттон». Помните ту сцену из фильма «Берегись автомобиля», где Смоктуновский с Ефремовым выходят из питейного заведении после «выяснения отношений»? Этот эпизод кинокартины снимался на Б. Дмитровке на ступеньках пивной «Ладья», более известной у москвичей под именем «Яма». Эта пивная действительно находилась в полуподвале вышеупомянутого дома.

Лет 200 тому назад на этом месте стояла церковь «Воскресения в Скоморошках». В 1812 г од у она горела. В 1816 году её разобрали из-за ветхости и построили здесь дом, в котором открылась гостиница «Версаль». Эта гостиница описывается в романе И. Бунина «Казимир Станиславович». На первом её этаже в угловой части здания, взятой в аренду, в то время открылся магазин А. Э. Мильке, торгующий различными оптическими изделиями. Современники А. П. Чехова утверждают, что он заказывал себе пенсне у Мильке. В советские годы здесь в сохранившихся подклетях старинной церкви и размещалась пивная «Ладья»-«Яма».

Поскольку этот дом также пострадал от провала мостовой на Б. Дмитровке, его полностью перестроили с претензией на воссоздание оригинала. Сегодня здесь разместилась французская фирма «Lancel», торгующая разнообразными предметами роскоши.

Далее по пути вверх в гору по направлению к Тверской площади на этой же стороне переулка стоит ничем не примечательный дом с яркой вывеской «Якутские алмазы». Рядом с ним – кафе Бианко, удобно разместившееся в бывшем помещении общественного туалета, популярного у молодежи, гулявшей в наши дни вечерами по улице Горького.

На противоположной стороне переулка до Октябрьской революции находился полицейский участок. В настоящее время – небольшой сквер, появившийся в самом начале 40-х годов. Его каменная облицовка служит стороной Столешникова переулка и своеобразным ограждением комплекса зданий Российского государственного архива, разместившегося в бывшем институте Маркса-Энгельса-Ленина и пристроенного к нему в советскую бытность нового корпуса, образовавшего с бывшим институтом единый административно-архитектурный ансамбль. При строительстве этого комплекса снесли трехэтажный дом, стоящий на углу Столешникова и Б. Дмитровки, напротив пивной «Ладья». Образовавшуюся пустоту на этом месте сегодня пытаются замаскировать недавно посаженной на метровом постаменте шеренгой из 5 или 6 молодых елей. Такое «решение», очевидно, призвано оформить подход к зданию Российского государственного архива со стороны Б. Дмитровки. Само архивное здание как будто присело на корточки на спуске к Б. Дмитровке, остановившись метрах в 20 от её красной линии. Здесь находится главный вход в него, над которым каменные барельефы Маркса-Энгельса-Ленина отстраненно наблюдают за уличной суетой на оживленном перекрестке.

Бывший институт Маркса-Энгельса-Ленина, теперь Российский государственный архив на Б.Дмитровке

Там, где стоят молодые елки, на месте снесенного трехэтажного дома, в прошлом находилась известная в Москве частная типография С. И. Селивановского. В свое время по количеству тиражей изданий она занимала первое место. Но это из далекого прошлого. В советские же годы в этом здании находилось 50-ое отделение милиции г. Москвы, хорошо известное за пределами Б. Дмитровки. «Полтинник» – так называли это отделение милиции, следил за порядком на Тверской – улице Горькова, или на «Бродвее» – на молодежном жаргоне, «прошвырнуться» по которому по вечерам выходила не только молодежь близлежащих улиц, но и приехавшие сюда молодые люди из других районов столицы.

Вплотную к «Полтиннику» примыкал продовольственный магазин, также снесенный при прокладке нового переулка – Тверского, отделившего на несколько метров здание Государственного архива РФ от Генеральной прокуратуры РФ.

Вот, наконец, мы добрались и до дома № 22, стоящего, как и раньше, прямо против здания Генеральной прокуратуры РФ, унаследовавшей это помещение от Генеральной прокуратуры СССР.

Сначала о соседе напротив – доме 15. Трехэтажный особняк на этом месте с 1824 по 1844 годы принадлежал князьям сначала молдавскому А. Маврокордато, а затем генерал-губернатору Москвы Д. В. Голицыну. При последнем этот дом настраивался и перестраивался. В 1860-х годах особняк покупает купец Б. Востряков. Этот дом снова подвергается ряду перестроек при участии Ф. Шехтеля. Семейство Востряковых прославилось тем, что предоставило свое помещение для регулярных встреч так называемого литературно-художественного кружка, где – по словам актера Сумбатова-Южина – «могли чувствовать себя «дома» разбросанные по разным редакциям, театрам, консерваториям, студиям, частным кружкам, меблированным нумерам и т. п. лица, представляющие в настоящее время литературу и искусство в Москве». К 1917 году кружок насчитывал 300 участников. В 1918 году здесь выступал В. И. Ленин с речью о годовщине революции, а в 1920 году кружок, вернее то, что от него осталось, закрыли. Особняк поочередно занимали МК РКП(б), редакция газеты «Вечерняя Москва», издательство «Московский рабочий». В 1926–1927 годах здание было надстроено и переоборудовано под потребности Генеральной прокуратуры, которая продолжает его занимать и сегодня. Вот такая интересная судьба у соседа, смотрящего на наш дом[6].

Дом, в котором жил

Наш двор в доме на Пушкинской 22 раньше казался мне огромным. Высокий и протяженный арочный вход во двор с вечно закрытыми металлическими воротами и распахнутой калиткой для прохода, занимал обширную территорию внутри громадной буквы «П», образуемой крыльями здания и тыльной стороной его фасада. Двухэтажный дом-спутник замыкал пустынное пространства двора в основании буквы «П». Доходные дома, построенные перед революцией, почти всегда сопровождались такими служебными помещениями, предназначенными для складирования угля, стройматериалов и инструментов, необходимых для жизнеобеспечения основного здания. Второй этаж в таких домах занимали комнаты технического персонала, обслуживающего основной дом. Ведь в то время не было централизованного домового отопления. Собственную котельную в зимнее время нужно было топить углем и постоянно следить за её работой. Делали это рабочие, которые назывались истопниками. Часто они же исполняли обязанностей дворников. Но работа дворника тех лет сильно отличалась от той, которую сегодня выполняют работники метлы.

Дворником у нас в доме по Пушкинской 22 был татарин по фамилии Айсин. Угрюмый худосочный мужчина лет 45, почти не говорящий по-русски. Его многочисленная семья жила в служебном помещении, о котором говорилось выше. Жена Айсина периодически кричала в открытую форточку окна их комнаты на втором этаже: «Киссей, ашарга!». Так она звала своего среднего сына – по-нашему, Костика – обедать или ужинать, когда тот забывал о времени в играх с нами. У Костика был старший брат, тоже по-русски Константин. Он недавно демобилизовался из армии и в то время нигде не работал и, кажется, не очень стремился к занятиям, требующим определенной трудовой дисциплины. Себе на пропитание, и не только на оное, он зарабатывал продажей мест в постоянной в те годы очереди москвичей в ломбард, который функционировал в нашем доме. В послевоенные годы поток желающих сдать в залог что-нибудь ценное и получить наличные в ломбарде превосходил возможности этого заведения обслужить всех желающих в течение одного дня. Поэтому многие занимали очередь в ломбард с вечера и стояли всю ночь до его открытия, чтобы наверняка получить какие-то деньги. Константин занимал место, и не одно, в такой очереди, формирующейся вечером, а утром выгодно продавал многочисленным желающим свои права на очередность продвижения к заветному окошечку.

Айсин-отец выполнял в нашем доме обязанности и дворника, и истопника. Работа истопника проходила в котельной, в подвале дома, куда у нас не было доступа, хотя можно было предположить, что эта работа была связана с растопкой каких-то печей и нагревом котлов с водой, о чем свидетельствовали кучи угля, которые ежегодно завозились во двор каждую осень. Свои же дворницкие же обязанности Айсин выполнял у нас на глазах.

Это сегодня тысячи специальных снегоуборочных машин и агрегатов задействованы по очистке улиц и площадей Москвы от снега и грязи. В послевоенные годы ничего подобного не было. Снег с московских улиц не только убирали, но и уничтожали исключительно московские дворники.

Для транспортировки снега с Б. Дмитровки с территории улицы только перед нашим домом, а это расстояние около 50–70 метров в длину и 10–15 в ширину, Айсин использовал обычные санки, на которые устанавливал фанерный короб. На таком средстве малой механизации, мощностью в одну человеческую силу, он перевозил снежную массу с улицы во двор, вся площадь которого за зимнее время, таким образом, покрывалась дополнительным толстым слоем снега. С приходом весны Айсин начинал ломом вручную разбивать спрессованную снежно-ледяную двадцатисантиметровую массу, покрывавшую двор, и отвозить глыбы замороженного снега на задний двор, на котором раскочегаривал «таялку» – российское изобретение для «скоростного» таяния снега, которое сегодня вряд ли кто-нибудь помнит. По сути своей, это была вытянутая в длину металлическая печка с крышей домиком полтора метра высотой. Внутри неё был встроен очаг, который растапливался углем, а по бокам этого сооружения устанавливались деревянный стенки, позволявшие укладывать глыбы льда прямо на крышу «таялки», которую нагревал внутренний очаг. Образовавшаяся от таяния снежной массы вода просто стекала из-под «таялки» на асфальт. Так в первые послевоенные годы осуществлялось очистка московских улиц от накопившегося за зиму снега.

Заснеженность, ранние зимние сумерки, тусклый свет наружного дворового освещения снижали привлекательность «двора» в зимнее время. Но зато как только из-под снега показывался асфальт, дворовая активность немедленно оживала. Появившиеся островки сухого асфальта немедленно покрывались меловыми рисунками «классов» нескольких конфигураций для преодоления их скачками различной сложности. Затем выходили девчонки со своим индивидуальными и общими скакалками. Когда же от снега освобождалась вся территория двора, начинались массовые игры: лапта, штандер, казаки-разбойники, элементарные салочки. Но над всеми дворовыми играми доминировал футбол. В него играли постоянно, азартно, чем попало, чаще всего старыми теннисными мячами. На глухой стене первого этажа служебного дома, стоящего в глубине двора, были четко, яркой краской прорисованы футбольные ворота – приглашение к немедленному началу футбольного поединка. Авторитет ребят во дворе во многом зависел от их умения играть в футбол.

В наши дни двор объединял живущих в доме людей, зачастую независимо от пола, возраста и даже общественного положения. Все пространство двора при входе в него с улицы – как справа, так и слева – занимали девчонки со своими прыгалками и классиками. Это была их территория. Нам принадлежала дальняя часть двора, которая упиралась в двухэтажный дом, с нарисованными на нем футбольными воротами. Посередине двора в небольшом углублении в невысокой каменной стене, отделяющей наш двор от дома № 20, в летнее время всегда выставлялся стол, на котором взрослые жители дома играли в домино или просто сидели, курили, беседовали. Иногда весь двор превращался в арену страстной спортивной борьбы, когда ребята постарше начинали играть в лапту, а все присутствующие при этом – как взрослые, так и молодые – «болели» за своих. Такие игрища были нечастыми, да к тому же они не поощрялись многими жильцами дома, поскольку часто заканчивались разбитыми окнами.

Случалось, что иногда ребята пускались и в азартные игры на деньги, если считать разменные монеты деньгами. Играли на заднем дворе вдали от взрослых глаз. У нас были популярны две игры: расшибалка и пристеночек. При первой все монеты-ставки участников игры складывались столбиком одна на другую, и он устанавливался в центре прямой линии, прочерченной мелом. Участники по очереди бросали свои биты-монеты с расстояния 3–4 метров до этой черты. Чья бита приземлялась ближе всех к черте с внешней стороны, получал право первым расшибить столбик монет ударом своей биты. Те монеты, которые после его удара переворачивались на противоположную сторону, считались его выигрышем. Если это у него не получалось, следующий участник получал право испытать свою судьбу игрока.

Игра в пристеночек требовала большего глазомера и точности расчета. Участники по очереди пытались отскоком своей монеты от стены положить её на землю как можно ближе к монете другого участника. Если две монеты можно было объединить растопыренными пальцами одной кисти, победитель забирал чужую монету.

Но в такие игры мы играли довольно редко не из моральных соображений, а из-за отсутствия финансовых возможностей. Когда у наших ребят оказывалась мелочь, оставшаяся от походов по поручениям взрослых в магазин или булочную, то в первую очередь она тратилась на походы в кино.

Кино – это было наше тогдашнее всё. Даже театр не мог конкурировать с подавляющей популярностью кинематографа. Центральный Детский Театр перед тем, как переехать на Театральную площадь, размещался в доме на Пушкинской улице (Б. Дмитровке) напротив музыкального театра Станиславского и Немировича-Данченко. Там сегодня расположено отделение полиции. Здание Совета Федерации РФ в настоящее время наглухо закрыло проход к нашей школе, в который выходили служебные входы в детский театр. В наше время мы каждый день проходили мимо открытых дверей служебных входов в ЦДТ, наблюдая за перекурами рабочих, которые занимались сменой декораций к спектаклям, хаотичной суетой технических работников театра перед началом спектаклей. Зная внутренний распорядок работы этого театра, нам не составляло особого труда пробираться в зрительный зал через его широко открытые служебные двери, минуя кассы и контролеров. Посещение театра таким способом представляло определенный «спортивный» интерес. Помнится, я лично побывал в этом театре на спектакле «Город мастеров» раз пять. Но вне всяких сомнений походы в кинотеатры «Центральный» или «Метрополь» котировались у нас несравненно выше.

Чтобы завершить повествование о наших «интеллектуальных» преференциях тех лет и мотивах, побуждающих к творческой деятельности, не могу не рассказать о попытке поступить в балетную школу Музыкального театра имени Станиславского и Немировича-Данченко.

На нечетной стороне Б. Дмитровки в доме № 17 и сегодня продолжает работать известный музыкальный театр имени Станиславского и Немировича-Данченко. С 1839 по 1909 годы здесь функционировал популярный в Москве, и не только в ней, Купеческий клуб, неоднократно упоминавшийся в книгах наших классиков, в частности, в пьесах А. Островского. А еще раньше эта территория была занята усадьбой графа П. С. Салтыкова, которая доходила до Тверской улицы. Интересно, что дед, отец и сын Салтыковы были генерал-губернаторами Москвы при разных правителях России. В 1909 года в главном здании усадьбы открылось кабаре «Максим», а после революции здесь давали представления две студии: Станиславского и Немировича-Данченко. В 1941 году они объединились в один музыкальный театр, успешно работающий и поныне.

Не отягощенные этими историческими деталями, мы с приятелем предприняли попытку поступить в балетную школу этого театра, преследуя сугубо корыстные цели.

Дело было так. В пятом классе мой товарищ Вова Изосимов по секрету сообщил мне, что наш одноклассник Рудик (Руденко) вот уже несколько дней обосновался на задней парте в среднем ряду – она у нас в классе пустовала – и читает там какие-то книжки. Сам факт чтения на уроках нашими учениками посторонней литературы не вызывал никакого удивления, книги на уроках читали многие, в этом не было ничего исключительного. Загадочным в его поведении было то, что при этом он постоянно сосал конфеты. На перемене Вова вместе со мной прижали Рудика к стенке и потребовали сообщить источник его резко возросшего благосостояния. Рудик, реально оценив ситуацию, не мог отказать нам в «просьбе». Он рассказал, что конфеты-подушечки у него появились после того, как он поступил в балетную школу при театре Станиславского и Немировича-Данченко, где ему еженедельно стали выдавать продовольственный паек, включающий и леденцы-подушечки, которые он употребляет на уроках. Мы потребовали, чтобы он отвел нас с Вовкой туда, где даром выдают такие замечательные пайки. После окончания школьных занятий, ведомые Рудиком, мы вошли в служебный вход театра Станиславского непосредственно с Б. Дмитровки, затем проскочили несколько полутемных коридоров и оказались в раздевалке рядом с репетиционном залом. Нас попросили раздеться, к чему мы были совсем не готовы. В нашем далеко не презентабельном исподнем мы прошли в просторный и светлый зал с зеркальной стеной. Этот зал опоясывали перила. Здесь нас стали разглядывать три женщины, очевидно преподавательницы балетной школы. Они начали гнуть нас во все стороны, выгибать ступни ног, заставляли махать ногами и при этом что-то тихо говорили между собой. Аудиенция закончилась довольно быстро. Мы с Вовой были признаны непригодными для балета по причине отсутствия необходимых физических кондиций – заключение, которое лишило нас желанного пайка, что расстроило нас больше всего. Вердикт о нашей физической непригодности для балета был нам непонятен. Но он не помешал нам продолжать заниматься нашим любимым делом – играть в футбол.

Страсти по футболу: нежелательные последствия

В отличие от теперешних школьников, вспоминая свое прошлое, кажется, что в начальные классы школы мы ходили лишь для того, чтобы, дождавшись последнего школьного звонка, кубарем скатиться по лестнице на первый этаж к раздевалке, схватить свои пальтишко и шапку и бежать «столбить» соседний пустырь для очередной футбольной баталии.

В футбол играли поголовно все, в любое время года, используя любые подручные средства: теннисный, резиновый или тряпичный мяч, консервную банку, а то и просто льдышку. Вероятно, одной из причин повального «поражения» этой «эпидемией» был эмоциональный настрой самого общества, медленно отходившего от многолетних, суровых, военных будней. Футбольное действо утверждало реальное возвращение мирной жизни.

Исторические победы футболистов московского «Динамо» в Англии в 1945 году еще больше подхлестывали ажиотажный интерес к этой игре, волна которого с головой накрыла всех мальчишек тех лет. Футбол до определенного возраста был тогда почти нашим «всё». От умения или даже просто желания играть в него зависел авторитет каждого мальчишки во дворе и школе.

К концу четвертого урока – времени окончания наших занятий в начальных классах – мы обычно определялись, кто будет играть, с кем, против кого и где. Принцип формирования команд был прост: звено против звена, ученики одного ряда парт против другого, Пушкинская улица против Петровки и т. д. Важнее было найти место, где играть. Почти всегда мы начинали свои футбольные сражения на одном из ближайших пустырей, примыкавших к школе. Участники двух противоборствующих команд складывали свои портфели каждые на своей стороне «поля» в две кучки, размечая, таким образом, футбольные ворота. Один из игроков тщательно выверял расстояние между «штангами» следами своих ботинок, аккуратно выставляя пятку к носку, добиваясь точной соразмерности створов обеих «ворот», и матч начинался.

Мы придерживались базовых правил игры с некоторыми исключениями вынужденного характера. У нас не было судей, не было правила «офсайда», три корнера приравнивались к пенальти, продолжительность матчей определялась установленным пределом счета.

К сожалению, на одном месте долго играть не удавалось. С лучших площадок нас сгоняли выходившие вскоре старшеклассники. Мы перекочевывали в один из ближайших дворов. Шумная беготня по двору, азартные выкрики, стук мяча и разбитые стекла предопределяли наш очередной неумолимый исход чаще всего под давлением силовых структур в лице всемогущих дворников. Кочуя, таким образом, по дворам, мы нередко завершали свои футбольные поединки на Советской (Тверской) площади – на том месте, где сегодня стоит памятник основателю Москвы, Ю. Долгорукову.

Зимние футбольные увлечения сыграли со мной злую шутку. Так, во всяком случае, утверждали мои родители. Разгоряченный игрой, вспотевший, – мне в голову не приходило, что могу простудиться, остывая на морозе в перерывах между футбольными баталиями. О соблюдении каких-либо общепринятых гигиенических норм не могло быть и речи из-за отсутствия практической возможности их соблюдать, не говоря уже об отсутствии представлений о таких нормах. В результате каждую зиму в 1944 и 1945 годах болел воспалением легких. Надо сказать, что сам процесс лечения этого заболевания в домашних условиях был довольно приятным времяпрепровождением. Каждый такой период, – а он продолжался не менее месяца, я проводил в кровати за беспробудным чтением книг, которые мне приносили родственники и знакомые из библиотек, и прослушиванием популярных радиопередач: «Клуб знаменитых капитанов», «Почта», «Угадайка», «Театр у микрофона» и других интересных передач тех лет.

Мои неприятности со здоровьем, наверное, происходили не только из-за простудной составляющей, но и от несбалансированного питания, дефицита витаминов. В эвакуации в Барнауле в течение года основой нашим меню была картошка с капустой. Подсолнечное масло, сахар, муку удавалось выменивать на рынке на изделия моей бабушки, которые она творила, лихо перекраивая и перешивая из маминых платьев, на своей швейной машинке – той самой, которую она, несмотря на все возражения, ухитрилась привезти в Барнаул. Никаких фруктов не было и в помине, также как и таких продуктов, как сливочное масло, яйца, мясо. Крайне дефицитным товаром считалась мука, лакомством – оладьи и блинчики на постном масле.

После возвращения в Москву в 1943 году рацион питания улучшился, но ненамного. Основу его продолжала составлять картошка. От маминого учреждения нам выделили участок земли – соток шесть в том месте, где недавно сражались герои-панфиловцы, сдержавшие наступление немецких танков на Москву. Каждое воскресенье, начиная с мая месяца, мать с бабушкой на электричке отправлялись обрабатывать этот участок. Его нужно было вскопать, посадить картофель, потом пропалывать всходы и в сентябре-октябре собирать урожай. С собой они брали и меня. Ездил я с ними с большой охотой. К сельскохозяйственным работам меня не привлекали, но разрешали лазить по разбитым танкам и другой военной технике, которая была свезена с поля в близлежащий овраг. В результате таких «плантационных» работ каждую осень мы собирали 6–8 мешков картофеля, которые привозили в Москву на грузовиках материнского учреждения. Хранилась картошка в кладовой комнате, которая находилась на лестничной площадке рядом с нашей квартирой. Бабушка виртуозно готовила разные варианты блюд из картофеля на завтрак, обед и ужин. Её хватало на всю зиму. В конце 1944 года вернулся с фронта отец. Стало легче. Появились дополнительные продукты, иногда даже такие редкие, как курица. У отца была служебная поликлиника, куда прикрепили и меня с матерью. Вот в этой поликлинике матери и сказали: «Куда же вы смотрели? У вашего ребенка туберкулез».

В результате зимой 1945 года меня отправили в специализированный туберкулезный санаторий, который находился недалеко от станции Яуза по Ярославской железной дороге, где я пробыл 7 или 8 месяцев.

Наш санаторий размещался в старом двухэтажном строении дачного типа с обширной застекленной верандой на втором этаже. Насколько помню, он располагался где-то в лесопарковой зоне Лосиного острова. Санаторий был детским, человек на 60–80 мальчиков и девочек от 7 до 13 лет. У всех ребят был туберкулез в разных стадиях: от очаговых поражений легких до каверн в них. Основной принцип лечения заключался в полной изоляции ребят от внешнего мира и соблюдении строгого режима. К нам не допускались даже родители. Регулярное питание и послеобеденный сон на свежем воздухе на веранде в спальных мешках служили основными лекарствами. Мы вроде и на прогулки не выходили.

Первая половина дня была посвящена, так называемым, школьным занятиям. В зависимости от возраста и класса ребята были разбиты на группы, где каждому выдавали учебники грамматики и арифметики соответствующего класса. Занятия по русскому языку сводились к тому, что мы письменно выполняли на уроке одно из упражнений из соответствующего учебника, получали задание сделать завтра на уроке следующее упражнение из того же учебника. На этом занятия по русскому языку заканчивались. То же самое происходило с арифметикой. Никаких других предметов в нашей школьной программе в этом санатории не было, так же, как и каких-либо устных занятий по разбору сделанных письменных упражнений. Зато каждую неделю нас взвешивали. Мы выстраивались в очередь к единственным напольным весам, снимая свои выданные в санатории комбинезоны. Помнится, меня с весом в 36 килограммов считали «жирным». В общем, этот санаторий остался в памяти одним большим, серым, безликим и безрадостным пятном. Больные дети по своей природе индивидуалисты. Каждому приходилось бороться за себя в одиночестве, без какой-либо непосредственной поддержки со стороны родных и близких. Запомнилось только алое зарево над Москвой, которое было видно со второго этажа нашего санатория – победный салют 9 мая 1945 года. Мои очаги в легких за семь месяцев пребывания в этом санатории зарубцевались, и я вернулся к нормальной жизни в свой же пятый класс «А» 170 школы, куда меня перевели после того, как я принес справку из санатория, что «прошел курс обучения за четвертый класс средней школы». А тот пробел в процессе накопления базовых знаний и системы их освоения, который произошел во время шестимесячного «обучения» в санатории, невольно заложил пробелы как в русском языке, так и точных науках, которые в той или иной степени преследовали меня всю жизнь. Ни у меня, ни у родителей не возникало конкретных мыслей как-то попытаться заполнить образовавшиеся бреши в знаниях основ русского языка и математики. По существовавшей в то время среди мальчишек моде, не обращал до поры до времени никакого внимания на показатели своей успеваемости, консервируя пробелы в базовых предметах. Ведь в футбол-то я играл хорошо.

О дворовых друзьях, товарищах

Завершая свой краткий экскурс в годы детства, хотелось бы сказать несколько слов о своих товарищах по дворовым проказам, шалостям, футбольным сражениям и поискам «приключений». Назову лишь некоторых, в основном, тех, с кем привелось случайно повстречаться много лет спустя.

Двор, где прошло детство