Ирод Великий

Я плохо еще разбирался в иудейских законах, впрочем, по понятным причинам Иудея уже давно жила по римским. Теперь же все постепенно вставало на свои места. Основным обвинением моему господину было посягательство на права синедриона, оставляющего за собой право судить преступников. Впрочем, окажись Иезекия обыкновенным головорезом из тех, что Ирод уничтожал без суда и следствия в Идумее, в Иерусалиме об этом никто бы и не почесался, но тут… ах, где были мои глаза, никогда уже Ироду не подняться из бездны в которую толкнули его старейшины Галилеи, даже если его оставят жить, и не сошлют в ссылку, даже если дух его будет не сломлен, как он сможет сделаться царем Иудеи после подобного провала?!

Безусловно, мне было жаль бросать на полпути свою миссию, кроме того, как это часто случается со шпионами, я давно уже вжился в свою роль, полюбил и двор Ирода и свое весьма завидное в нем положение. С некоторого времени я начал увлекаться танцовщицами, которых привозили для услаждения нежных чувств правителя, его друзей и семьи. Я приучился подмечать, могущие заинтересовать господина Марциалия подробности жизни будущего царя иудейского, привык носить в широком поясе запас перьев и чернильницу, и вот теперь, предстояло бросить все. Расстаться с привычной жизнью и налаженным бытом…

Глава 14

Как и было сказано, Гиркан ждал Ирода в своем дворце, намериваясь, подобно разгневанному Юпитеру обрушить гром и молнии тому на голову. Предполагалось, что ослушник и преступник должен быть повержен неожиданной и небывалой строгостью по отношению к нему. Противники Антипатра и нынешнего прокуратора Иудеи Фасаила, злобно потирали руки в надежде увидеть поверженным отпрыска зазнавшихся идумейских выскочек, но на подступах к Иерусалиму, а Иерусалим, если кто не знает, располагается на крутых холмах, так что прекрасные дворцы его, равно как и лачуги бедняков, приспосабливаются к местности, кто во что горазд. Так вот, на подступах к Иерусалиму, у подножья холма на который нам еще только предстояло воздвигнуться с войском, грузовыми повозками и паланкинами, нас встречала кучка горожан, одетых в простые каждодневные одежды из грубого льна и шерсти, среди которых Ирод тут же приметил Антипатра. Одетый в простую шерстяную тунику и подпоясанный кожаным поясом в сандалиях и простой накидке, великий министр ждал своего нечаянно оплошавшего сына, дабы напутствовать его, предостерегая от новых неприятностей.

– Первым делом омойся, потому что в городе узнав о твоем приближении, будут закрыты все бани. Оденься в чистое, но не украшай себя никакими драгоценностями и не отягощай лишним оружием, – по-отечески спокойно напутствовал он. Позже убедившись, что сын следует его советам, Антипатр велел пришедшим с ним слугам, помыть и умаслить голову Ирода, после чего строго воззрился на нас, выбрав не больше сотни человек во главе с Костобаром, которому Антипатр доверял как самому себе и другом Ирода Гиппием, с коим тот не расставался – свита для сопровождения Ирода ко дворцу хасмонеев.

Сотня, а нас было не менее полутора тысяч! Военачальники Ирода возроптали, пророчествуя немедленный арест или чего хуже убийство такой крошечной свиты, но Антипатр стоял на своем, уверяя, что большая свита произведет впечатление, будто Ирод желает запугать Иерусалим. И от этого сделается только хуже.

– Иди же, мой дорогой, и пусть бог Израиля и все боги Рима хранят тебя. – Антипатр обнял Ирода, и вместе они присели на обочину дороги, наблюдая за тем, как переодеваются в приготовленные для них чистые, выбеленные до боли в глазах, туники умытые с дороги воины, Антипатр вытащил из заплечного мешка лепешку, и разорвав ее на две части протянул большую сыну. Расторопный мальчик, пришедший вместе с Антипатром, подал чашу с медом.

Желая подслушать, о чем будут вести беседу отец и сын, я подсел к своему господину, и тут же тот отщипнул кусочек лепешки, и зачерпнув им изрядно сладкого меда, протянул мне.

– Я приберег для тебя тысячу талантов, это все, что удалось скопить за долгие годы службы у Гиркана, – одними губами прошептал Антипатр, для верности прикрывая рот лепешкой, дабы враги, если таковые окажутся в той или иной свите, не могли прочитать по губам. (Тысяча талантов, я выяснял у знающих людей – эта плата, которую необходимо заплатить за взятие Иерусалима, коли приведет к тому нужда.) Возможно, тебе еще придется поторговаться, но, если ты пообещаешь правителю Сирии еще 500 иерусалимских жен, он не сможет отказать тебе. – Антипатр оглянулся. – Если Гиркан велит заключить тебя под стражу в моем доме или бросит в темницу, мы с твоим братом немедленно вытащим тебя от туда, после чего путь твой будет лежать в Сирию. Я дам тебе коней и заплачу жалование воинам, дабы те, увидев твое унижение, не предали. Но и только, тебе придется скакать во весь опор, потому что войну нужно начинать сейчас, или не начинать уже никогда.

– Но я не собираюсь нападать на Иерусалим, где сидит прокуратором мой брат! – Ирод брезгливо повел плечами.

– Ты сделаешь все как сказал я или останешься на вечные времена дураком, которым ты, никогда не являлся. Напасть следует как можно быстрее, потому что не далее как два месяца назад Цезарь[38] милостиво разрешил восстанавливать крепостную стену вокруг города[39], но Гиркан до сих пор чахнет над своими талантами, не решаясь выделить достаточно денег для начала работ, и одновременно с тем, сетуя на невозможность жить в незащищенном городе. Иными словами, если ты ударишь в новую кладку, та разлетится от двух-трех пинков. Впрочем, с нашим господином стена может быть не поставлена годами. Безусловно, я мог бы поднажать на него, изыскать средства, но я буду оплакивать твой побег или изгнание, позабыв обо всем на свете и ища утешения в вине.

Выслушав отца, Ирод молча кивнул, обещая быть послушным.

Если бы мой отец взял на себя труд опекать мое появление во враждебном городе, он бы возможно выставил своих людей на крышах, рассредоточил отряд по домам, с тем чтобы те подкарауливали из засад возможных убийц. Антипатр не знал, да ему и не следовало знать, все эти ненужные ему военные приемы. Но, когда мы шли по городу, жители которого выходили из домов для того, чтобы своими глазами взглянуть на сына первого министра, с которого за ослушание Гиркан скоро снимет его непутевую голову, я отчего-то был уверен, что никто из них не бросит в нас камня, не говоря уже о предательской стреле или ловком ноже. Мы шли полностью защищенные невероятным авторитетом добрейшего Антипатра, слово которого было сильнее всех легионов Рима, и тверже чем самая твердая и неприступная скала.

Глава 15

На переговоры с Секстом Цезарем[40] управляющим Сирией, Ирод решил взять меня, как гражданина Рима. Что с одной стороны обременяло ответственностью, а с другой… впрочем я один из немногих слуг Ирода, который при любом раскладе карт остался бы в выигрыше. Хотя, несмотря на то, что мой подлинный хозяин Марциалий Нунна Алауда и учитель Люций Грасса Вулпес, да ниспошлет им долгие жизни Добрая Богиня[41], время от времени просили подпустить какой-нибудь слух порочащий Ирода, что, разумеется, не могло повредить ему напрямую, но все же… Впрочем, им ничего не стоило приказать отравить господина, что я сделал бы не поведя бровью, потому что, как бы я ни был привязан к Ироду и его двору, а все-таки настоящего «Черного паука» не переделаешь. Если мы не кусаемся, то, считай, что и не живем.

Дамаск… ох, не люблю я все-таки перемещаться с места на место, изображая из себя скромного слугу правителя, ненавижу спать на голой земле и в шатрах, не терплю постоялых дворов с их вездесущими насекомыми. А тут еще предстояла война. Бр…

Во что бы ни стало, следовало отыскать Ироду симпатичное местечко, на котором он мог проявлять свои таланты, и не мешал бы мне надзирать за ним. Так как случись война еще не известно, где будет мой господин, а где доведется коротать денечки мне грешному. Да, одно дело быть свободным человеком, и совсем иное слугой повелителя. Тем более повелителя, которому не сидится на своей родной земле, а которого гоняют привередливые боги по свету, забрасывают точно управляемое ветром судно под парусом, то на юг, а то на восток, на запад или на север, и нет ему покоя, тихой, отрадной гавани.

Доколь, спрашиваю я богов, будет продолжаться сие?

На подъезде к Дамаску на нашей дороге возникла неучтенная преграда в виде двух перевернутых возов, обойти которых не представлялось возможным. Тут же невидимые лучники начали обстреливать нас со всех сторон, так что несколько воинов тут же пали замертво, словив светлооперенные стрелы. Этого еще не хватало, я извлек из-за пояса несколько метательных ножей, и, выскочив на мгновение из-под щита, охраняющего меня воина, послал их по назначению, ловко срезав одного из разбойников. Разумеется «Черному пауку» не следует демонстрировать свою сноровку в присутствие посторонних, но тут уж не до соблюдения правил.

Мой защитник захрипел и упал бы на меня, придавив тяжелым щитом, но я успел кувыркнуться по земле одновременно уворачиваясь от очередной стрелы, и успевая метнуть ответный гостинчик.

Дальше пошло быстрее, натренированные в пограничных отрядах Идумеи – воины Ирода во главе с ним самим и постоянно находящихся при правителе сотниках Костобаре и Тигране разместили собственных стрелков под прикрытием вражеских телег. Одновременно с тем со всех сторон на нас поперли грязные оборванцы с копьями и мечами наизготовку. Ну, привалило счастья! Я выхватил меч, и уже не пытаясь скрывать свою настоящую сноровку, принялся за ратное дело в шаге от своего благородного господина. Рядом со мной плечом к плечу рубились закаленные в боях ребята Ирода, сдержанные как все горцы в начале сражения, и неистовые после первой крови. В считанные минуты они покрошили непрошенных разбойников, так что я сразу же утратил интерес к происходящему.

Я осмотрелся, уже не опасаясь получить нежданную стрелу – не от кого.

– Ну, вот, они разбойничают, а нам теперь порядок наводить вместо тутошних властей, – ворчал в бороду Ирод, вытягивая тонкую стрелу из бедра. Будучи крайне подозрительным, он не доверял подобную работу даже своему лекарю, из-за чего тот вечно клял свою судьбу.

– Так навели же вроде как. Эти больше озоровать не полезут, – передал правителю бурдюк с вином бившийся несколькими минутами до этого плечом к плечу с Иродом сотник Тигран.

– Да где навели-то? Кровью все загадили. Трупы опять же. Поди провоняют, или звери дикие по клочкам растащат, а прохожему, проезжему неприятно, опять же, прокуратору донесут… мол, прошли и нагадили на дороге. Распятья рубить надо. Живых развешивать. – Ирод уже извлек стрелу, и только теперь позволил лекарю осмотреть себя. Из-за спешки, рану не прижигали, а всего лишь приложили тряпку смоченную в крепком галльском вине.

– Распять – эт первое дело, да вот уже ребята… – сотник кивнул в сторону трудящихся воинов. Кто-то разбирал служившие преградой телеги, кто-то возился с неосмотрительно оставшимися в живых разбойниками. Шла обычная походная жизнь.

Глава 16

– …Слава Цезарю! – Я по-солдатски вытянулся перед прокуратором Сирии, ожидая милостивого разрешения продолжить. Давно источивший запас своего красноречия Ирод стоял рядом, ожидая, когда можно будет снова ринуться в бой. По нелепой прихоти Секст Цезаря[42], мне позволили предстать пред ним не раньше, чем после того, как Ирод введет того в курс дела. Так что теперь оставалось только гадать, какую роль, уготовили мне, как гражданину Рима в этой игре, охочие до шуток соотечественники.

– А ты кто такой? – Секст Цезарь насупил брови, задиристо поглядывая на меня. Мелькнула мысль, сколько же ему двадцать пять? тридцать? Нет, сорок – старик!

– Я гражданин Рима. Мое имя Квинт Публий Фалькс.

– Он мой помощник, оруженосец и книгочей. – Попытался вступить в разговор Ирод.

– Перьещипатель, – прокуратор презрительно повел плечами, – могу я спросить напрямик, в каком легионе служил этот юный книжник? Потому как у нас есть одно непреложное правило – не служивший по армейской части мужчина – мужчиной не является, а следовательно, я не обязан внимать его речам. Публий, как же, знал я одного Публия, помниться он был на столько слаб здоровьем, что был не в состоянии мощно потрясать щитом!

Присутствующие на аудиенции министры дружно загоготали.

– Квинт Публий служил под моим началом в пограничной службе Идумеи.

Ирод чуть покраснел, на лбу выступил пот. Вот уж честолюбец, не иначе как сам бог Гонор дергал его за язык, заступаться за ближнего. Хотя, какой я ему ближний?

– Идумея, важные места. – Крякнул Секст Цезарь, скорее всего, выискивая, чем бы еще поддеть гостенька. – А скажи мне любезный книжник, чем кормят легионеров во время походов?

– Известно чем, – я выпятил вперед грудь, как это обычно делают солдаты, видел сто раз. – Как же чем: сало им дают, творог и поску на запивку. Сказать из чего делают поску? Тоже знаю, потому как помогал не однажды. Из воды, уксуса и яиц, а ты никак забыл на прокураторском месте-то сидючи?!

Теперь уже не смеялся никто. Дурной знак.

– Я на своем месте сижу, братом моим двоюродным Гаем Юлием доверенным, свою жопу тружу, и твоего совета спрашивать не собираюсь. Впрочем, можешь мне за своего господина разъяснить, по какому такому праву вы без суда и следствия истребили уважаемых граждан Галилеи, ибо я его идумейского юмора не понимаю? Ну, говори, книгочей, коль в разговор встрял, да еще и самому прокуратору Сирии вопросы задавать осмелился. Говори, или вместе примете смерть лютую. Не по приказу Гиркана, ясное дело, а в связи с возникшей необходимостью, в виду вашей крайней опасности, и по причине внезапного нападения на особу прокуратора Сирии.

– Позволь еще вопрос, а что бы ты сам сделал, коли в твоих владениях, наглые разбойники начали бы мирных жителей обижать? Если бы твоих людей резали ночью и днем, и над тобой, прокуратор при этом потешались?

– Что сделал, что сделал, уж твоего совета точно бы не спросил! Ясное дело, что с разбойниками делают… – он смутился и расхохотался, шлепая себя по голым коленям. Допер должно быть, к чему я клоню.

– Скажи еще, если бы в твой дворец или сад пробрался вор, ты бы ему кишки выпустил, или наперво Цезарю прошение отослал, мол, разъясни мне двоюродный братец, как с вором в собственном доме поступать? Если бы насильник подол твоей дочери задрал, ты бы пырнул того ножом, разрубил мечом или опять же ждал бы, – я сделал непристойной движение бедрами.

– Понял, понял я, – Секст Цезарь дружески похлопал меня по спине, чуть не сбив при этом с ног. – Вот так бы сразу и говорили, а то развели высокую политику, пилум вам в глотки. А ты молодец Ирод! В Сирии уважают решительных людей, а хлюпиков, которые только и знают, что за мамкин подол держаться, мы отродясь не жаловали, ибо противно. Ну – он покосился в сторону сигмы[43] на которой восседал рослый мужчина в багряном хитоне. – А ты говорил, что Антипатров сын будет просить нас напасть на Иерусалим.

– И буду. – Снова подал голос успокоенный похвалой Ирод, – потому как для Иудеи, я теперь все одно – вне закона, и… Идумея поддержит, и… тысяча талантов.

В этот момент я заметил одетого на светский манер юношу приблизительно моего возраста. Легкой, неслышной походкой, он проскользнул за спину Секст Цезарю, и шепнув ему что-то на ухо, вручил письмо. Это было странно, так как все собравшиеся были одеты как это и подобает в легионе, а значит, и докладывать посланник должен был по установленному правилу, но, по всей видимости к парню это не относилось. Впрочем, никто из собравшихся и бровью не повел, что мол, нарушается устав, из чего я заключил, что юношу здесь все прекрасно знали и не удивлялись его невоенному виду и поведению.

– Гиркану я весточку подам, он обвинения с тебя снимет, не вопрос… – Секст Цезарь развернул послание, и пробежав его глазами, вернул юноше, – …а вот что касается взятия Иерусалима, то пойми и меня. Как могу я – гражданин Рима посягнуть на собственность Рима? Нет уж! Если тебя ваш правитель чем-то обидел, стучись в сенат, к Гаю Юлию к Цицерону[44], перед ними слово держи. Пусть рассудят по справедливости. Но лучше, у меня оставайся, со всеми своими людьми. С твоим опытом приграничной службы – быстро порядки наведешь на нашей с Иудеей границе. К тому же – кто ты теперь? Должность прокуратора Галилеи потерял, новую не обрел. Правитель Идумеи? Никакой ты не правитель Идумеи, там свой господин имеется. Получается – перекати поле. Вольный господин с тремя когортами воинов. Ни сегодня, завтра с голодухи или скуки ради начнешь селения грабить, на штурм городов пойдешь. Тут тебя уже как разбойника бить придется, к кресту приколачивать.

А станешь служить Риму, ты уже не сам по себе, а государственный муж. Кто такой твой брат Фасаил? Прокуратор Иудеи Римом одобренный, кто такой Гиркан – этнарх Иудеи, милостью Рима на престол посаженный. А кто станешь ты против них – равный! Потому как вы все Римом поставлены на свои места, свое дело делаете. А хорошо дела пойдут, я тебе правление Самарией доверю. Тоже приграничное и страшно волнительное для меня местечко. Туда я бы родственника своего хотел поставить, племянника, сестрова сынка, но боюсь, не выдюжит он приграничной жизни, хватки твоей, опыта нет, да и откуда взяться? А я твоим ребятам в помощь своих ауксилариев бы дал.

Проведать своих пожелаешь, никто, даже Гиркан тебя арестовать не посмеет, потому как за тобой империя. Да и рядом это, чихнуть не успеешь, как из Самарии в Иудею или разлюбезную тобой Галилею доберешься. Смекаешь о чем я?

Правитель Самарии! А ведь и то верно. Можно конечно воевать с Гирканом воинской силой, а можно и так. Как законный представитель римской власти засесть в двух шагах от Иерусалима, как бы сказал мой отец, на расстояния пинка. Сидеть и мирно улыбаться, дожидаясь момента, когда никудышный правитель встанет в подобающую случаю позу, и…

Глава 17

Я уже писал, что в первую мою встречу с Иродом меня поразили не его двор и слуги, не храбрые привычные к нелегкой жизни в приграничье воины. А та нежность, которая исходила от правителя, когда тот прикасался, или хотя бы видел свою супругу – несравненную Дорис подарившую ему старшего и на тот момент единственного сына Антипатра.

Происходившая из родовитой идумейской семьи Дорис подходила Ироду настолько, что иногда казалось, что они созданы друг для друга. Спокойная, рассудительная, как оазис в пустыне усмиряла она не в меру разгулявшиеся страсти своего супруга. Дорис была не просто законной женой и госпожой его постели, Дорис, если можно так выразиться о женщине сидящей на своей половине дворца, Дорис была истинным спутником жизни Ирода – его музой и грацией, его путеводной звездой, женщиной в которой была его судьба, оберег от всех возможных бед, пристань для кораблей, желанная земля любви.

«Вкушает благоприобретения свои – не гаснет ночью светильник ее. Протягивает руки свои к прялке и длани ее держат веретено. Длань свою простирает бедному и простирает руки свои нищему. Не опасается она за семью свою при снеге, ибо вся семья ее одета в алую ткань. Она делает себе ковры, виссон и пурпур – одежда ее».

Это именно ей не доверяющий лекарям Ирод позволял осматривать и даже зашивать свои раны, на ее коленях покоилась его голова, когда правителя мучили мигрени, и мир казался зловеще подкрадывающимся к нему адом. Это она шептала тихие молитвы и мудреные идумейские заклинания, заготавливала защитные амулеты, клала поклоны в храмах и на алтарях местных богов и горных духов, дабы те уберегли ее суженого от жданной и нежданной опасности. И именно с разрывом их отношений соотношу я начало упадка Ирода. Начала его падения, хотя, для всех остальных это был высокий полет. Выше некуда!

Впрочем, обо всем по порядку.

Я остановился на том, что двоюродный брат Гая Юлия, Секст Цезарь отправил Ирода вместе с его полуторатысячным войском в Самарию, где стоял легион, прежде живший под безвольной рукой Марка Луция, чьей отличительной чертой было то, что куда бы ни прибывал сей мужественный воин, первым распоряжением его неизменно была немедленная постройка сортиров для простых воинов, командного состава, и для себя лично. Говорят, что, будучи неопытным юнцом, он решил как-то приласкать безродную пастушку, имеющую неосторожность пасти своих овечек в непосредственной близости от Аппиевой дороги, вдоль которой живописными украшениями высились распятья с подгнившими на них мятежниками, Мнемозина помнит, какой именно заварушки, а по дороге возвращались в свой лагерь легионеры.

В то время, когда его друзья ловили и резали молодую, мясистую овечку, дабы достойным образом перекусить перед тем, как снова вокруг зазвучат свистки и команды легатов, а над головой воспарит золотой штандарт легиона, Марк Луций отвел под ближайшее деревце тощую девчонку и задрав ей подол принялся за дело. Есть ему разумеется тоже хотелось, но не будишь же рвать зубами сырое мясо. К тому же в благородном искусстве разделывания туши у него имелся существенный пробел, зная о котором юный легионер не спешил выказывать удаль, портя шкуру несчастному животному, и занялся тем, что было ему приятнее и привычнее.

Нежно припекало весеннее солнышко, в траве шебуршали жучки, а над сочной свежей травой порхали бабочки. Марк Луций размеренно вдувал пастушке, стараясь не замечать ее костлявости, и слушая пения птичек и предсмертный хрип вкусной овечки, которые слились для него в единую божественную мелодию. Да, Марк Луций был истинный поэт, никак не хуже благородного Марка Туллия Цицерона, творения которого отчего-то не вызывали в душе нашего героя ни малейшего отклика. Да и о чем он пел?.. о том же о чем пели все вокруг – о женщинах. А вот он – Марк Луций, разве он не воздает дань красоте и любви? Разве не служит Венере, и может быть даже в результате этого совокупления, безродная плебейка зачнет в своей утробе потомка благородного рода, прославившись через это. Хотя, вряд ли, он ведь не собирается открывать девке свое настоящее имя. Он вообще не будет с ней разговаривать, а стало быть, откуда ей знать, как звали отца ее будущего сына. И надо же чтобы именно в этот момент отвратительный запах свежего дерьма оскорбил благородный нос легионера, поэта и ценителя женских прелестей.

Марк Луций повернул голову, силясь отыскать источник зловония и к величайшему отвращению обнаружил, что это он сам невольно подмял правым сандалим кучку свежего собачьего говна. Настроение тут же упало, не позволив вкусив итог наслаждений. Марк Луций оправил одежду, и горестно вздыхая, направился к друзьям по дороге старательно вытирая загаженный сандаль о траву.

Говорят, что именно этот неприятный конфуз Марк Луций пронес в памяти через всю жизнь, и, сделавшись после центурионом, а потом легатом завел обыкновение уделять особое место сортирам, дабы не вляпаться ненароком еще и в человечье дерьмо.

Для наведения дисциплины, Секст Цезарь приставил к нам четырех десятников из первого легиона, что было весьма почетно. Поначалу я простодушно решил, что на четырех надзирателей у нас стало больше, но ребятам было велено подчиняться Ироду, что они и выполнили, быстро организовав прием желающих проходить воинскую службу крестьянских пареньков, и раздавая на право и налево подзатыльники и зуботычины, занимались муштрой и воинской дисциплиной.

Поставив Ирода на новый пост, Секст Цезарь практически не касался его дел, справедливо полагая, что сын Антипатра обойдется без нянек. Впрочем, он был более чем желанным начальником, к которому можно было обратиться за советом и помощью. Так что, если Ироду было нужно переговорить с Секст Цезарем, он слал голубей, или направлял меня, в крайнем случае, ехал сам. Если же Сексту нужно было передать что-то нам, он высылал своего помощника Силлая[45], сирийца по рождению, весьма знатных кровей, который приносил послание в день нашего с Иродом первого визита в Сирию. Вежливый и расторопный, Силлай отличался дипломатической любезностью, и умением настолько хорошо скрывать свои чувства и доверенные ему клятвы, что можно было позавидовать. Впрочем, пройдет, чуть более двадцати лет, и я узнаю, о скромном Силлае нечто такое, что объяснит и его таланты и скромный, невинный вид.

Меж тем, прошли три года, за которые доверенный Ироду гарнизон полностью преобразился. Меж тем власть в Риме заметно пошатнулась, от рук убийц пал Гай Юлий Цезарь, и в Сирии сел Кассий[46], коронованный молвой убийцей Гая Юлия. Приблизительно в это же время мой учитель Люций Грасса дал мне знать через своих людей в Самарии, что в Риме объявился мой отец, который желает встретиться со мной. Дело для «Черных пауков» небывалое. Как гласит закон: «тайных дел мастера» не имеют ни отца, ни матери, ни дома, ни родного берега», но тут сердце мое дрогнуло, и я отпросился у правителя отпустить меня в Рим. Не просто так, разумеется, а с поздравлениями и подарками Марку Антонию, которые я должен был доставить в сохранности через бушующую восставшими плебеями и бродящими в поисках легкого заработка бывшими воинами Цезаря.

В мое же отсутствие Ирод должен был явиться пред начальственные очи Кассия, дабы тот подтвердил его назначение в Самарию, либо избрал туда другого не менее достойного кандидата. Впрочем, еще раньше к новому правителю Сирии явился лично засвидетельствовать свое глубочайшее почтение и заверить в полном содействии на будущее отец Ирода Антипатр, так что к моменту знакомства Ирода с Кассием, последний был настроен более чем благостно. Да и почему бы ему и не расположиться к молодому и весьма полезному военачальнику, который, прослышав о том, что де Кассий явился в Сирию собирать войска для вступления в заварушку между наследником Цезаря Октавианом[47] и Марком Антонием, честно и благородно принес последнему не только уверения в своей дружбе, но и 100 талантов – собственную честную долю от сбора налогов. Поэтому Кассий не только подтвердил назначение, но и поручил Ироду собирать долги в давно и надолго перепуганной близким соседством с обманутым и опороченным ею идумеем Галилее. Жаль, что об этом новом визите Ирода к, некогда оскорбившим его галилеянам, я узнал только от знакомых идумеев входящих в свиту правителя, сопровождающую его в этом путешествие. Представляю, как сжималось очко у совета старейшин, когда они учуяли приближение своего врага – человека, которого они оклеветали перед Гирканом. И вот теперь, еще вчера с позором изгнанный «князь-жених», пришел, уже не предлагая брачного союза с напуганной до смерти Галилеей, а чтобы брать ее всякий раз, когда ему это заблагорассудиться, не принимая на себя право защищать ее народ, вершить суды, умножая ее благосостояние. Теперь Ирод ставил Галилею на колени и делал с ней, что ему вздумается, на правах данных ему свыше.

Рассказывающие о произошедшем придворные давились от хохота, проливая на свои хитоны виноградное вино, по эллинскому обычаю перемешанное с водой, описывая, как крестьяне, некогда плевавшие вслед удаляющемуся от них правителю, ныне стояли на коленях вдоль дороги, а горожане осыпали цветами путь кавалькады Ирода от городских ворот до дворца правителя. Везде была заблаговременно собрана дань, причем она не только превосходила обещанное, но и на отдельных грузовых повозках Ирод вывозил подарки собранные лично для него благодарными за его приезд жителями Галилеи. Раньше срока явился Ирод к Кассию с собранной данью и не потеряв за время похода ни одного человека.

На радостях Кассий тут же поручил Ироду собирать подати по всей Сирийской провинции, а так же, высшей римской властью он был допущен к складам оружия легионов, находящихся в самой Иудеи. Таким образом, спустя всего три года после позора в Галилее и суда в Иудеи, Ирод, образно говоря, получил право входить, когда ему вздумается и в Иудею и в Галилею, не спрашивая на то разрешения и действуя на основании приказа Рима. Это был триумф!

Глава 18

Я уже был на подступах к Риму, когда в Иудее началась гражданская война поднятая неким Малихом[48], отравившем величайшего из людей, которых я когда-либо знал – Антипатра, и сместив его сына Фасаила, после чего узурпатор занял место фактического правителя Иерусалима, при безвольном и вечно полагающимся на других Гиркане.

Взбешенный убийством отца, Ирод поднял, было свои легионы, но вовремя явившейся в Самарию брат Фасаил, отговорил его от столь опрометчивого шага, предложив свой план. Я слышал, что они обменялись письмами и подарками с Малихом и Гирканом, после чего посетили Кассия, свидетельствуя перед ним о своей искренней дружбе и нежелания ссориться впредь.

На обратном пути один легионер, за давностью лет я позабыл его имя, вдруг напал на Малиха перерезав ему горло. За спиной этого благородно пожертвовавшего собой воина четко угадывались тени двух мстящих за отца братьев, но официально была принята версия о том, что убийца был заговорщиком, так что награду за его смерть, семья покойного, получила уже тайно, негласно. Об этом позаботился я лично, получивший подробное письмо от Ирода уже в Риме. В послании правителя, разумеется, не было ни слова о произошедших событиях, но сопоставив все «за» и «против» я разгадал тайный смысл письма и семья покойного вдруг получила наследство оставленное им бог весть откуда взявшимся родственником из Испании. Для большей правдоподобности я переоделся в дорожный плащ, покрыл лицо и одежду пылью и явился в таком виде в дом почтенной вдовы.

Более чем скромное убранство дома, говорило о том, что семья действительно нуждается в средствах. Представьте себе короткую и узкую бедняцкую кровать, на ней тюфяк, сквозь заплаты которого виден клок простого ситника, скорее всего нарезанного на болоте возле Цирцей. Там все собирают ситник. Потому что бесплатно.

Хозяйка тут же обтерла подолом мраморный столик, поставив передо мной небольшой канфар[49] с вином, и когда я пригласил ее выпить вместе со мной, немножко помявшись, как все женщины, скромно взяла себе простую глиняную кружку. В углу я приметил довольно старый сундук, куда хозяйка, по всей видимости, складывала одежду. Все чистое, ухоженное, но ужасно ветхое. По-началу я смотрел на все это убожество, недоумевая, на что тратились деньги погибшего легионера? А ведь жалование, которое получает рядовой, при экономном ведении дел, хватает на десять человек…

Мои сомнения разрешила сама хозяйка, извинившись за отсутствие в доме еды, мол, сестра с улицы храма Аполлона устраивает обед, на который ушли все ее шестеро детей, и как водиться, прихватили с собой корзины со съестным.

О том, что она не станет дознаваться, откуда у покойного муженька вдруг появился неведомый ранее родственник, можно было не беспокоиться, не за море же поедет правды искать.

Когда я вышел из дома вдовы, на ее красную черепичную крышу села белая голубка. Что показалось мне хорошим знаком.

Глава 19

О том, что старый Гиркан собирается щедро наградить Ирода, шептали слуги и даже рабы в иерусалимском дворце. А как же иначе – спас! Избавил от кровожадного Малиха, и до сих пор не посчитался за смерть отца! А ведь мог, что греха таить. И большое ли дело, свернуть втихомолку негодную башку глупому, безвольному царьку, который даже наследникам не сумел обзавестись. Нет на нем благословения неба, не состоялся этнарх Гиркан в качестве правителя, просрал большую часть честно завоеванной родителем Иудеи вместе с царским титулом, не был хорошим мужем, да и мужиком путевым не получился. Так себе. Не пойми что, даже ребенка не сделал ни одной из своих наложниц, не говоря уже о жене. Смешно сказать, у иных царей беременеют не только царицы и постельные служанки, а рабыни до одной с пузами ходят. Да что там рабыни, стоит настоящему царю глянуть на любую проходящую мимо горожанку, не то, что моргнуть ей с прищуром лукавым, как та немедленно понесет от него, да еще о чуде таком соседям поведает. А что, все легенды об этом говорят, а легенды, как известно, врать не станут.

Ой, спасибо Ироду идумею, сыну благородного и мудрейшего из людей Антипатра, внуку Антипаса, да усладятся медом их души, вот у него как раз все как надо! И молод, и красив, и умен, чресла его сильны, и семя дает плоды. Вот за чьей спиной век доживать бедолаге Гиркану, сидеть яко мышь под полом, точно моль в старой шерстяной тунике. Только как доказать разлюбезному Ироду, что не предаст его, вечно всего боящийся этнарх, что верит ему как самому себе, да пожалуй и поболе? Как так к делу подойти, чтобы не громил проклятый везунчик Иудею? Хорошо сказать, да трудно сполнить.

Оттого и кручинился повелитель Иудеи Гиркан, оттого и запирался в сокровищнице своей худосочной один, пинками выгоняя слуг и министров, желая думу думать: «Как бы теперь сделать так, чтобы проклятый освободитель, не отверг щедрые дары, и не прибрал бы все к рукам на правах сильнейшего»?

Тут надо было действовать по-умному. И Гиркан нашел решение. На зависть всем и особенно римским хозяевам приготовил правитель Иудеи необычно щедрый подарок для Ирода. Так что явившийся получить свое или надавать двуличному сукину сыну Гиркану пинков по соответствующему месту, правитель Самарии вдруг узрел очаровательную девушку с длинными по самые пятки черными волосами, увитыми множеством нитей бус, в золотой одежде. Деву дивную перетрусивший этнарх представил своей внучкой Мариамной дочерью Александра II, сына его племянника Антигона.

– У меня нет сына, жизнь на исходе. Народ бесится понимая, что сдохнув в один прекрасный день в сортире или ванной, я невольно оставляю Иудею без наследника. Снова объявятся мои милые родственнички, польется кровь, в то время, как женившись на моей внучке, в глазах синедриона, ты фактически сделаешься моим преемником.

Ирод посмотрел на будущую царицу, уже желая ее. Настоящая красавица, таких еще поискать, к тому же Хасмонейка! – Дорога к иерусалимскому престолу! Конечно, придется развестись, заручиться поддержкой Рима, но да это дело наживное. Все деньги крутятся в Риме, вся власть в Риме, стало быть, в Рим и нужно идти за благословением.

– Я принимаю твой дар, благородный этнарх, принимаю с восторгом! – Ирод невольно покраснел, заметив обращенный на него взгляд Гиркана. Этнарх прекрасно знал о Дорис и сыне. Да, придется не только изгнать жену, но и отказаться от первенца, потому что наследовать этнархию будет сын от Хасмонейки. Придется заплатить за родство с Хасмонеями, стоит этого титул зятя правителя Иудеи и положение наследника.

Из дворца Гиркана, Ирод возвращался со смешанными чувствами, с одной стороны, самым явным образом исполнялись предсказания о его царствовании в Иудеи, с другой… с другой стороны за вожделенный трон следовало заплатить предательством.

Платить или не платить? Или быть верным и любящим? Продолжать оставаться супругом Дорис и отцом маленького Антипатра, и не желать большего? А что может быть важнее для мужчины, чем заботиться о собственной семье? Защищать своих близких?

Больше этого – дело, для которого ты рожден. Путь, которому ты предназначен, вершина, покорить которую можешь только ты. К тому же Мариамна! Красавица иудейка хасмонейской династии. Круглолицая с огромными глазами и пушистыми загнутыми вверх ресницами, крошечным ротиком и очаровательной родинкой на щечке. И как это он столько подробностей приметил зараз. Еще она была ниже его на две головы, стройная, все стати при ней.

Плавные или нет ее движения? Да она же все время стояла рядом с дядей. Судя по благородной царственной осанке, она должна двигаться словно нимфа. Чуть касаясь кончиками пальцев пола, вот-вот с моря повеет легкий ветерок и ее унесет в небеса, для которых она и предназначена. Ее ручки – крошечные кисти истинной Хасмонейки, такие, как были у ее бабки Александры Саломеи, созданные повелевать или ласкать возлюбленного. Все в колечках и браслетах ручки. Каждый пальчик – драгоценность. А ножки? Должно быть, ножки тоже какие-то особенные, узкие благородные стопы, и пальчики точно крошечные ракушки или…

Ирод остановился, пытаясь отыскать сравнение.

Какая она будет в постели? У Хасмонейки широкие похожие на бока амфоры бедра и должно быть тонкая талия. Такую талию нужно обнимать с особой нежностью и страстью. Не приведи бог не удовлетворить царицу в ее желаниях! Настоящая царица, пусть даже сейчас Рим отменил этот титул. Мариамна – это тебе не покорная Дорис, она вся сделана из мрака и огня, за ней тайна и золотые врата. За ней Олимп эллинов и все римские боги – все, что они уперли у греков, все, каких сочинили сами. О, норка Юноны! О высокая грудь Венеры, ее ослепительные бедра. Елена Троянская не столь желанна и горяча. Хотя из-за нее погибали сотни тысяч воинов. Да… Мариамна – сама Венера с огнедышащими глубинами, которые спалят не достойного ее мужчину. Царицу нужно заслужить, завоевать.

Сколько она потребует любви в обмен на трон Иерусалима? Ночь любви, сто ночей подряд? Надо чтобы перед свадьбой рыбаки с неделю привозили мелких крабов и креветок, нужны перец и притирания уподобляющие чресла железу и камню. Хотя, никогда вроде не было с этим проблем, но все же…

Ночь с царицей! Первая ночь с настоящей царицей, с девушкой из царского рода кого хочешь собьет с панталыку, будешь думать о ней дни и ночи до самой свадьбы, а потом раз… и не донесешь драгоценный дар до лона. Опозоришься на весь свет. Ночь с царицей – жизнь с настоящей царицей!

Чтобы возлежать с царицей, нужно быть достойным ее, нужно быть настоящим царем! А если она не только природная царица, а еще и богиня, тогда придется стать богом! Стать богом, а ведь он еще даже не царь…

О, прекрасная Мариамна! Вот если бы можно было проникнуть в ее покои, подкупить служанок и выяснить заветные тайны. И если она не девушка? если она не девушка, необходимо выяснить, что она любит, а чего сторонится. Пытать ее постельных рабов, дабы те открыли свои тайны, чтобы…

О, золотая богиня, прекраснейшая из женщин!

Думая о Мариамне, Ирод вдруг оступился на узкой лестнице ведущей в сад, и со всей силой грохнулся, больно ударившись спиной. Но даже боль не заглушила в нем страсти вызванной хасмонейской девушкой, даже этот пинок Матери Земли не отрезвил по уши влюбленного идумея, не заставил его задуматься о происходящем, а так же о бедной Дорис и сыне – наследнике, которому теперь доставался в удел ветер. И который должен был вырасти в обстановке ненависти и обид, когда его оскорбленная, незаслуженно отвергнутая мать будет слать могущественные идумейские проклятия на Ирода, изо дня в день перековывая сына в оружие против собственного отца.