Ирод Великий

К закату следующего дня, уже несколько раз готовые повернуть обратно, мы застигли изрядно поредевший отряд вооруженных нищебродов, дерущихся над распростертым на земле телом черноволосой чумазой девчонки.

– Она ведьма! Настоящая ведьма! – Признался под пыткой железом главарь шайки. – Из-за нее все мои люди перебесились. А какие были люди! Желая обладать ею еще там, в деревне сцепились два моих разведчика, и оба погибли, один пав в честном бою, другой скончался по дороге от ран. Потом она заставила моего лучшего надсмотрщика покинуть вместе с ней лагерь, для того, чтобы побаловаться с ней за камнями. Но там она оглушила его и сбежала. Насилу мы сумели догнать ведьму, но когда мой брат попытался прирезать ее, дабы прекратить распри и не навлекать более порчи от колдовского лаза, он тоже был убит, а мои люди разделились на два лагеря, одни из которых желали получить ее для своих личных нужд, а другие требовали, чтобы никто не смел портить товар, лишая его привлекательности для клиентов.

Они спорили и даже пару раз применяли оружие, благодаря чему ведьма переходила от одного победителя к другому, и только ваше появление сумело, наконец, прекратить наши споры. Посему, умоляю тебя благородный незнакомец, убей исчадье ада, дабы, и твои люди не подверглись ее тлетворного влияния и злобной магии.

Ирод попросил подвести к нему ведьму, но по слабости та не могла ходить, гневно сверкая единственным не заплывшим глазом и поминутно облизывая опухшие почерневшие от крови и разбойничьих поцелуев губ.

– Хо-ро-ша! – Ирод улыбнулся девчонке, и, велев дать ей воды, распорядился посадить или положить ее на коня, дабы разобраться с темными силами в более спокойной обстановке. Что же касается остальных рабов… ситуация была мягко говоря не самая благоприятная. С одной стороны, мы ушли уже достаточно далеко от разрушенной деревни и не могли тратить время на возвращение. Забрать же полон с собой… м-да… старейшины Аскалона ждали в гости брата правителя, если не в блеске его славы, то хотя бы в окружении свиты. Теперь же мы должны были тащиться в окружении женщин и детей, которые ныли то и дело, прося дать им напиться или отдохнуть.

– Мы не сможем взять их с собой. – Наконец не выдержал Ирод. – Он делал вид, что сердится, нервно покусывая ус, и злобно сверкая глазами на спасенный полон. Но я уже научился распознавать настроение повелителя, понимая, что он на пределе.

– Но, что они будут делать в пустыне? – В этот момент я испытал такое глубокое и всеохватывающее чувство жалости, что посмел возвысить голос на правителя, поставив, таким образом, под удар операцию моих настоящих хозяев.

– Пойми, у нас всего пятьдесят человек. Если мы выделим женщинам хотя бы вшивый десяток, это не спасет их, и погубит нас, нарвись мы на менее усталых разбойников. Мы и так зашли в пустыню дальше, чем этого следовало.

– Дождетесь ночи, – понял приказ правителя на свой лад десятник Абоб, – дождитесь ночи, но не спите. В небе приблизительно там, – он показал пальцем в сторону запада. – Да, там появится звезда. Идите на нее. Идите все время на звезду, и к концу второго дня перед вами предстанет небольшой оазис. Там вас покормят и дадут работу. – Он отвесил Ироду хилый поклон, и поняв, что тот не возражает, продолжил объяснения.

– Куда он посылает их? – Я посмотрел на раскачивающуюся в седле ведьму, девчонка должно быть либо уже потеряла сознание, либо была на грани. Сердце мое сжалось. Я подскочил к бывшей пленнице и успел упредить ее падение, подхватив на руки.

– В город Восора[27] отмахнулся Ирод, – там они все снова попадут в рабство, но должно быть такова их судьба.

– Спасать для того, чтобы они из одного рабства попали в другое? Не так ты поступал с тем полоном, что спас в день моего приезда.

– Согласен, но только мы слишком далеко от дома, и если местные правители застанут нас в компании с этими беднягами, они, пожалуй, примут мой личный отряд за презренных разбойников, пленивших и теперь ведущих на продажу в Аскалон этих женщин и детей, и нападут на него. Посему, все, что мы можем сделать по отношению к этим людям – мы уже сделали. А именно спасли их и дали свободу.

– Но они же погибнут в пустыне! – Не верил я своим ушам.

– Тогда бери их себе! – Ирод вскочил в седло и тут же дал коню шпор.

Его примеру последовали пять десятков воинов. Поняв, что спасители того и гляди умчатся восвояси, бывшие пленники громко завыли, бросаясь под копыта коней, хватаясь за одежды воинов и стремена, и пытаясь удержать Ирода со свитой. Куда там.

О, Боги! Что же я наделал?! Я смотрел вслед уносящемуся куда-то на запад золотистому пыльному облаку не веря своим глазам и понятия не имея, что теперь делать. Да уж, в пограничной Идумее люди взрослеют раньше и мои благородные увещевания, которые могли бы произвести впечатление на сенат в Риме, здесь казались в лучшем случае детскими капризами. К слову, женщины здесь тоже взрослели раньше нежели в крупных и сравнительно безопасных и культурных городах, поэтому, узрев, что их бросили на безусого юнца, они сделали первое что с их точки зрения казалось единственно правильным – обступили меня со всех сторон, обхватив потными руками, и непрерывно воя и треща на языке смысл которого я мог разобрать лишь весьма приблизительно, так как он немного походил на арамейский.

Во, попал. Конечно «Черные пауки» могут жить в любых условиях, сражаться с числом противников в несколько раз превосходящих их самих, но… я был юн, совсем один, и к тому же в чужой стране, в пустыне! Возможно, уже провалил задание, потому что, сочтут ли меня местные стражники за презренного разбойника привезшего на рынок живой товар, или я встречусь с настоящими разбойниками, имея на руках безоружных, голодных и измотанных женщин и детей, я все одно не сумею уйти. С другой стороны, бросить полон на неизбежную погибель в пустыне, для того, чтобы спастись самому и догнать Ирода – проявить малодушие, за которое суровый правитель вполне мог отлучить меня от своей особы, выслав обратно в Рим, или еще скорее, выдворив за пределы своего дворца, дабы я сдох или выжил согласно разумению пославших меня богов.

Понятия не имея, куда теперь следует отправиться, я снова посадил себе в седло не способную еще передвигаться самостоятельно ведьму, и взял курс на полуисчезнувшее за отрядом Ирода облачко пыли. Вроде бы правитель говорил, что до Аскалона, если двигаться в выбранном направлении, оставалось не более двух суток пути. Поняв какое направление я решил избрать, женщины застрекотали, показывая в сторону Восора – направление указанное им десятником. Теоретически они были правы, этот путь представлялся более коротким, но в Аскалоне, я еще мог найти Ирода и помириться с ним, в то время как в Восоре меня могло ожидать все что угодно, включая собственное пленение и попадание в позорное рабство.

Ах, ну отчего ни мой благородный отец, ни мудрейший учитель Люций Грасса Вулпес, не удосужились научить меня способам выживания в пустыне? Почему я не потрудился выспросить секреты борьбы с ночной стужей, отсутствием воды и пищи у воинов Ирода или у него самого? Я не испытывал лишений находясь среди отряда правителя, живя там на все готовенькое, теперь же все зависело от меня самого, а я был растерян и подавлен.

Ночью, когда мы трясясь от холода шли по выбранному направлению, я боролся с искушением дать шпор коню, дабы отделаться от невыносимого эскорта, но проклятые женщины были начеку. В темноте их глаза светились дьявольским огнем, а длинные похожие на когти хищных птиц ногти казались когтями самих гарпий. А как они шумели – о великие мойры, чью драгоценную пряжу я не постеснялся бы забить в эти не знающие покоя рты. Как они галдели, то и дело для чего-то показывая мне своих детей, и заставляя последних держаться за потник моего коня или хвататься меня за одежду. Все это было невыносимо.

К утру, когда я устал слушать их непрекращаемый многоголосый вой, мы сделали привал, и тогда женщины легли вплотную ко мне, согревая меня своими телами. Пол дня мы проспали истомленные тяготами пути, и поднявшись я разделил между собой и бывшим полоном остатки воды из своего личного бурдюка, и оставшуюся часть похожего на сухих змей вяленого мяса. После чего пытка пустыней продолжилась, и мы вновь пустились в путь.

К середине второго дня зловеще посерело небо, а тревожный ветер начал поднимать песок, кружа его точно крошечные веретенца, поднимать вверх, швыряя пригоршнями нам в лица. До этого двигаясь по сравнительно спокойной пустыне я лицезрел только разноцветную ее шкуру, удивляясь про себя тому, что местами пустыня напоминает застывший океан, с маленькими похожими одновременно на огородные гряды и замерзшие волны песчаными холмиками. Теперь ветер начал приводить эти волны в движение, поднимая верхние слои песка с их застывших было гребней. Мы продолжали идти, я – потому что плохо представлял, что будет дальше, а женщины, потому как не останавливался я. Девочка сидящая передо мной в седле отвернула от пыльного ветра заплывшее после побоев лицо, удобно ткнув его мне в грудь, в то время как я, что бы ни делал, ни почем не мог справиться с набивающемся в рот, ноздри и даже глаза песком. Наверное, следовало устроить привал, чтобы как-то переждать бурю, но неожиданно в воздухе кроме серой пыли, сквозь которую не пробивалось даже убийственное солнце начала ощущаться влага. Это казалось странно, потому что не смотря на то, что сделалось не столь жарко, дышать реально было нечем. Не в силах укрыться от пыли мой конь лег, и не желал больше трогаться с места, пока я не избил его плеткой. Наконец мы приметили бархан побольше, с опасно нависающим песчаным навесом, под которым и спрятались от настигающего нас песка, готовые на все, даже быть погребенными заживо, лишь бы впустить в забитые песком ноздри хоть каплю воздуха. Какое-то время мы пытались продышаться закрыв головы своей скудной одеждой и хотя бы, таким образом, уворачиваясь от кружащего вокруг нас подобно пустынным демонам песка.

А потом пошел дождь, нет, не дождь, а ливень такой силы, что дышать снова сделалось нечем. По началу мы все бросились к краю песчаного балкончика, подставляя ладони под струящуюся воду, пили, пили, пили. После, уже утолив жажду и умывшись, мы сидели исхлестанные водой, как раньше были избиты песчаной плеткой. Замерзшие, голодные мы могли лишь смотреть на дождь, сетуя уже на то, что остались живы, и ожидая, когда же неизбежно набрякший обильно струящейся с небес влагой песчаный навес низвергнется в одночасье покончив со всеми нашими бедами.

Не помню, как заснул в объятиях с ведьмой и ее товарками. Во сне я продолжал видеть песчаную бурю и смертоносный ливень. Утром меня неожиданно растолкали, я открыл глаза и тут же ведьма залепила мне рот своей грязной ладошкой, показывая на небо в котором среди черных туч слабо угадывалась светлая полоска.

– Если мы не уйдем прямо сейчас, мой господин, мы останемся здесь навсегда. Твой конь вынесет нас из пустыни, и ты скоро присоединишься к своему правителю, или погибнешь в пустыне рядом с неспособным двигаться быстрее полоном.

Стараясь не шуметь, я снял с себя обнимающие меня безвольные руки, и горько сожалея в душе о своем проступке, покинул вместе с ведьмой наш лагерь. Когда мы оба оказались на спине моего исстрадавшегося коня, женщины и дети проснулись и с глухим ревом бросились за нами, но ведьма ущипнула скакуна своими острыми ногтями, и он понесся из последних сил.

Как же я ненавидел себя в этот момент. Ненавидел, но не мог ничего сделать. Ведьма была права, и внезапная буря в пустыне повлекшая за собой невероятной мощности ливень спасла моего погибающего от жажды любимца, а значит, я просто не имел права не воспользоваться этим последним данным мне самим Нептуном конным шансом. Не мог не попытаться вызволить себя из плена огнедышащей пустыни, чтобы найти Ирода и выполнить оказавшуюся под угрозой миссию.

Не знаю, что приключилось с вверенным мне полоном, но полагаю, что они тоже обрели новый шанс, и добрались до приграничий Аскалона, где нашли свою судьбу.

В Аскалоне я первым делом снял две смежные комнаты в гостинице для себя и спутницы, и пригласил к ней лекаря.

Нежная Абаль – на мой язык ее имя переводится как «дикая роза» не смотря на свою слабость, старалась обслужить меня, шипя на гостиничную прислугу, всякий раз, когда те успевали раньше нее подать мне воды для умывания или пытались перестелить постель.

Да, в постель она тоже норовила просочиться, но я сводил к переносице брови, скрещивал руки на груди и надувал щеки, пытаясь, таким образом, хотя бы временно отогнать прелестницу, давая ей возможность оправиться после перенесенных испытаний. Ночью, Абаль тихой кошкой прокрадывалась в мою комнату, и, стуча зубами от несуществующего холода, просилась уступить ей краешек места.

Думаю, она хотела хоть таким образом отблагодарить меня за спасение, да я и сам уже что-то чувствовал к ней. Крестьянка она или рабыня, а было в ней что-то такое, что не пропустит ни один «Черный паук», что-то такое, что было в моей матери. Колдовское, призывное, в чем-то неправильное и незаконное, в чем-то такое свое, что хотелось кричать в голос: «Моя!»

Именно с такими женщинами «Черные пауки» заводят детей, потому что Абаль принадлежала к плеяде женщин Черной луны, к самым лучшим таинственным, прекрасным и опасным жрицам ночи и тьмы…

Абаль…

Глава 11

Я нашел Ирода через два дня после того, как мы благополучно достигли Аскалона, недалеко от базарной площади, где мы с ведьмой покупали лепешки и мед. Заметив издалека правителя со свитой, мы инстинктивно отскочили друг от друга, разъединив руки.

Не мало не удивившись моему появлению, Ирод не поинтересовался, куда я дел женщин и детей, понимая, что как мужчина, я имел полное право распорядиться ими по своему разумению: бросить, продать, или использовать для собственных надобностей.

При мне был верный конь, идущий за мной точно на незримой привязи, пока мы гуляли по рынку с Абаль, теперь я был вынужден сесть в седло, дабы быть ближе к не расстающемуся со своей лошадью правителю. Поняв, что Ирод намерен расспросить меня о произошедшем, стража отстала на несколько шагов. Абаль же не обращая внимание на пялившихся на нее идумеев, продолжала следовать за мной, неся на плече корзину с нашим завтраком.

Я подумал, что, раз уж я и Абаль нравимся друг другу, мне, наверное, следует, честно признаться в этих чувствах Ироду, объяснив свои честные намерения, и попросив его милостивого разрешение заключить брак. Конечно, формально он подарил мне рабов, но, все же, мне хотелось соблюсти приличия. Неравный брак – вещь не самая приятная и уж никак не поощряемая в обществе. Если бы мы сейчас оказались в Риме, нам с Иродом следовало бы посетить отдел регистрации, где Ирод подтвердил бы факт дарения Абаль, а я дал бы ей официальную вольную, сделав вольноотпущенницей. Как сия процедура проходит в Идумее, я не имел понятия. Кроме того, поженившись или нет, жить мы должны были в доме Ирода, а стало быть, опять же нужно было его разрешение и благословение. «Черные пауки» – особый народ. Мы выглядим покладистыми и спокойными, мы вежливы, рассудительны и, внешне, покорны судьбе. Во всяком случае никто из выдающихся представителях этой категории шпионов, никогда не поставил бы свою миссию под удар из-за женщины. Даже из-за такой как Дикая Роза – Абаль. Иными словами, я не имел права выходить из роли, не мог вот так сразу из преданного слуги и друга Ирода, сделаться слугой своему члену, презрев ради похоти дело своей жизни.

Ирод рассказывал о приезде в Аскалон, на подступах к которому им угораздило встретиться с засадой мелких «перекресточников», я о буре в пустыни, и ливне, чуть не угробившем нас.

Приметил впереди стоящие почти что напротив друг друга храмы Аполлона и Венеры я подумал, что на этом самом месте, было бы не плохо попросить Ирода поженить нас с Абаль.

Ирод продолжал рассказ о разбойниках, то и дело, косясь на мирно следующую за нами девушку. Проезжая мимо дома с садом, мой господин сорвал бутон дикой розы, и вколов его в прическу отметил, что со дня нашего расставания моя рабыня сделалась еще красивее, и теперь, буде я решусь продать ее, за спасенную девку можно будет выручить вчетверо против цен, которые я мог получить за нее на границе или в деревнях. В подтверждение своих слов, Ирод извлек из-за пояса золотую монету с выгравированным на ней коленопреклоненным бородачом[28] и протянул ее мне. Плохо понимая, что я делаю, я принял плату, и наблюдающая за нашими расчетами Абаль, глубоко вздохнув и понурившись посеменила за конем моего повелителя.

Без веревки сама пошла, добровольно. А куда денешься? Уж лучше в рабы к повелителю Идумеи, нежели…

Мой конь стоял, не зная следовать ли за конем Ирода, или нет. Вне себя от горя, я смотрел то на бутон дикой розы в густых волосах моего повелителя, то на понуро идущую за ним Дикую Розу – Абаль, понимая, что еще не много, и я брошусь на этого человека. Брошусь и… скорее всего погибну от рук идумейской стражи шествующей в нескольких шагах от нас.

Что ты делаешь безумец? – Кричало внутри меня. Абаль из породы женщин могущих производить на свет божий лишь «тайных дел мастеров», жрецов и колдунов! На что она Ироду? Одно слово, и он отдаст ее тебе обратно.

Но я не сказал этого слова, а глубоко вздохнув и обменявшись парой ничего не значащих слов с молчаливыми вечно следующими за своим повелителем горцами, побрел за ними. Сердце мое разрывалось, голова шла кругом, но, по всей видимости, перемена во мне не была заметна.

Долгое время после этого случая, я успокаивал себя мыслью, что Абаль была дана мне не для того, чтобы я был счастлив, а единственно с целью поднять меня на более высокую в ремесленном смысле ступеньку. Хотя, уж лучше бы я был счастлив.

Глава 12

«Крепость и достоинство – одежда ее, и смеется она над грядущим днем.

Уста свои открывает она с мудростью, и кротко наставление на языке ее», – стенала поселившаяся в сердце песня царя Соломона или Шломо.

Наши кони двигались один за другим по шумным наводненным народом улицам прекрасного Аскалона. Как же много я еще увижу городов, познакомлюсь с различными народами, выучу языков и диалектов, но Аскалон, представший перед моим взором, сразу же после лишений огненной пустыни, белой жемчужиной, до сих пор кажется мне величайшей драгоценностью в мире, соперничать с которой может только горная Петра, но это уже совсем другая история.

Когда-то отец говорил, что самый прекрасный город на свете это тот, в котором тебя посетила любовь…

Впрочем, в Аскалоне, несмотря на желтоватые лужи ишачьей и верблюжьей мочи, ящики с гниющими фруктами, кровь погибающих под ножами торговцев овец, желающих показать перед покупателем, что торгуют по-настоящему свежим еще трепещущим мясом, удушающие запахи благовоний и пряностей, свежей и уже протухшей рыбы – Аскалон был особым городом для Ирода. К слову, как я узнал несколько позже, Аскалон был городом, который Ирод и его семья чтили, неизменно жертвуя на его прекрасные, хотя и не крупные храмы. Когда же мой повелитель сделался царем всех иудеев – он снял с Аскалона почти что все налоги, выделяя его из череды подобных ему городов[29].

– Вот у этого колодца, – Ирод остановил коня, и когда я поравнялся с ним, наклонился таким образом, чтобы я мог расслышать каждое его слово. На площади, через которую мы в этот момент проезжали, было многолюдно и весьма шумно. – Вот у этого самого колодца мой отец впервые увидал мою мать Кипру. Поэтому вся моя семья и любит Аскалон, без которого нас родившихся от этого брака детей не было бы на свете, а мой отец, как он справедливо считает, никогда не обрел бы счастья.

Рядом торговка в синем платье с красноватым добродушным лицом предлагала сиреневые пучки лука шалота, и клубни белых лилий. Сами цветы стояли рядом в кувшине с водой, как доказательство, что товар честный. Машинально я подумал, что лук-шалот[30] – самый популярный товар Аскалона, и даже вспомнил вкус приправы из лилий, которую, по словам иродовой поварихи, готовили по личному рецепту Кипры. Странно, имя Абаль переводится как Дикая Роза, то есть, шиповник, а Кипра как Цветок Кипра – дикий шиповник из которого делают розовое масло и благовония… забавное совпадение или возможно знак?

Позже, когда гонец принесет мне послание моего подлинного хозяина, в котором тот потребует, чтобы я любым хоть сколько то похожим на правду способом очернил Ирода, я измыслил другую историю почитания семейства Антипатра города Аскалон. Сочинив, будто некогда семья Антипаса и он сам были храмовыми рабами при святилище Аполлона.

Эта история затем долгие годы путалась старой сетью ретиария[31] под ногами моего повелителя, который даже был вынужден отдать приказ Николаю Дамасскому[32] доказать свое царское и даже священническое происхождение. И такая версия бытовала какое-то время в окружении Ирода, но, когда работает настоящий «Черный паук», никакой ученый писака уже не может с ним справиться, и несмотря на абсурдность выдвинутой мною теории, Ирода и его семью за глаза называли – бывшими рабами или вольноотпущенниками, презирая за это.

Вернувшись домой, я обнаружил целых пять ночных ваз от, по всей видимости, заждавшегося меня гонца. Мы покидали Идумею спешно, и должно быть, «гончар», как я и решил его называть впредь, ибо последний так и не удосужился сообщить своего имени, не сумел выяснить, остался я в городе или нет. Приграничные жители – особые люди, вот ведь как бывает, если в любом другом месте за хмельным вином и добрыми лепешками, за ароматным мясом, да солдатскими байками наивные людишки тебе и чего никогда не было расскажут, тут другой резон.

За моей спиной слуги шушукались, поглядывая на возвышающуюся у стены гору ночных горшков, должно быть, гадая про меж себя, сдюжу ли я, скажем, за ночь их все наполнить или нет. Об заклады бились. А что, все же знают, что я гражданин Рима, а римляне могут все. Дудки, любезнейшие. Не стану я даже ради шутки подобными представлениями вас баловать, чтобы мне потом в смраде собственных испражнений задыхаться. Нашли дурака!

Хотя, для себя после этой истории я сделал вывод, что коли мне присылают какой-то заказ – скажем, те же ночные горшки, есть я на месте или нет, а слуги должны хотя бы деньги передать. При этом не требно нарушать слово, открывая каждому встречному поперечному, дома я или отсутствую по своим или господским надобностям, а необходимо, чтобы иллюзия того, что я или кто-то посланное получает быть должна. Подарки прислали – шли ответный поклон, потому как это совсем не дело, если вот такими простыми путями, кто-то неведомый мне начнет выяснять, когда я дома, а когда меня и нет.

Глава 13

Через месяц после того, как Ироду исполнилось 25 лет его не объясняя причин спешно вызвали в Иудею, рекомендовав быть готовым к приему во дворце и иметь пышную свиту, что тот и сделал. Уже давно мы ожидали, что Антипатр отыщет достойное место для своего второго сына и не ошиблись. Да и чего ждать молодому, умному и весьма талантливому мужчине, когда его старший брат официально управляет Иудеей, а отец продолжал крутиться на посту первого министра и советника этнарха?

Ирод ждал новых земель, новых заданий, которые он сумеет с блеском исполнить, прославив свое имя.

Новое назначение моего господина оспаривали между собой многие родовитые и богатые семейства – губернаторство в плодородной, точно сад Гесперид, Галилее.

О, Галилея, с ее зелеными, густыми лесами и озерами изобилующими рыбой, чьи берега густо поросли плодоносным орешником. Пальмовые и оливковые рощи, да заросшие инжиром сада дают урожай четыре раза в год!

О, чудесная Галилея, нам не было суждено задержаться там сколько-нибудь долго, да и как быть, когда кругом одни только завистники мечтающие дни и ночи напролет о том, как бы сделать дивную Галилею своей вотчиной. Прекрасную, богатую и плодную жену Галилею своей законной супругой. Ради нее мой князь был готов навсегда отказаться губернаторства в родной ему Идумее, предпочитая более выгодный союз.

Как прекрасно было бы обосноваться в столице ее – славном городе Тверии, где жить в покое и счастье долгие годы, но… если для любого другого Галилея была пределом мечтаний, Ирод любил обещанную ему богами Иудею, а следовательно, рассматривал свое губернаторство лишь как ступеньку, на пути к грядущей славе, а высокородную и желанную во всех смыслах этого слова Галилею – как наложницу. Именно в таком отношении к новому назначению, я вижу основную причину неудачи Ирода на этом важнейшем в его карьере посту. Должно быть местные божества, которых в горных селениях во все времена было превеликое множество, проникли в тайные мысли князя-жениха девы Галилеи, и подняли тревогу.

О, непокорные галилеяне, для которых немалым оскорблением являлось уже и то, что Иерусалим сажает им на шеи чужака в обход природным князьям, отцы и деды которых испокон веков правили в этой благословенной земле. А тут даже не иудей, с которым следовало бы считаться, а жалкий идумей!

И в этой ситуации, право слово, не знаешь, что и лучше, с одной стороны Галилея так же как и Идумея совсем недавно сделались иудейскими провинциями, и их жители с ножом у горла, или точнее, у иного жизненно-важного органа приняли религию иудеев, обе пограничные и вроде как могли бы понять друг друга, но, так уж получилось, что между Галилеей и Идумеей ни много, ни мало сама Иудея, а, следовательно, пропасть.

Так что не ко двору пришелся Ирод в Галилейском княжестве, причем настолько не ко двору, что и поди рассказывать – лгуном сочтут.

В общем, дело было так: едва только мы во дворце главного города Тверии разместились с семьей правителя, со свитой и преданными воинами, которые из Идумеи за ним на новое место последовали, как являются пред честные очи своего нового князя члены совета галилейского и, простираясь перед ним по местному обычаю, слезно молят защитить от разбойников. Мол. Неведомо, из каких земель появилась в округе шайка «перекресточников» со своим князем дорог атаманом Иезекиею. И будто бы разоряют эти живопыры не только приграничные деревни и заставы, а и на небольшие города нападают, и купцы от них плачут горючими слезами, и мирные люди из города в город перемещаться без риска для жизни не могут. И вот, просят члены совета нижайшим образом, чтобы новый князь их спас, расправившись с лютыми разбойниками, как справлялся и с большим злом в своей родной Идумее.

По началу Ирод от таких челобитных только что не расцвел, каждого из просителей лично на ноги поднял, на подушки узорами расшитыми усадил, по-царски угостил, потому как коли просят его защиты самые уважаемые люди Галилеи, стало быть не отвергают его. Нешто будут они у негодного им чужака помощи искать? Все мы так решили, подвоха не почувствовали.

Собрал Ирод своих воинов, члены совета из казны денег на дело благое выдали, и в путь пустился, разбойничью шайку по городам да лесам разыскивать.

В походе этом был я, так как на тот момент времени, начали мы с Иродом одну долгую партию в шахматы, которую ни за что не желали оставлять, или откладывать. А шахматы – кто же этого не знает, суеты и спешки не терпят. Тут все следует по правилам делать величаво и с превеликим достоинством. Посему я доску в седельном мешке таскал, и как привал какой в пути случится, тотчас расставлял фигуры, погружаясь в сладостное предчувствие победы.

Своей ли, Иродовой, про то если и мыслил, то самую чуточку. Да и не ожидал, если честно, что за проклятым Иезекией придется столько побегать. Казалось бы, вот уже вышли на след его, а дальше точно в сказке, видит око, да рукой не дотянуться. Вот, только-только ураганил подлец в крошечной, но ухоженной и зажиточной деревеньке, народ безвинный покрошил, дома пожог, добро разграбил, ан, хватишься, нет. Точно вода между пальцами проскочили молодчики Иезекии. Точно не одна злобная шайка в Галилее орудует, а несколько.

Но вот однажды, выследили мы проклятых, в узком ущелье, где на тропе не более чем по одному человеку за раз находиться могут, и, обложив со всех сторон, сначала вызвали камнепад, закрывший один из проходов, а затем обстреляли из луков, пока последние разбойники на землю не попадали, безропотно сдаваясь на милость победителей, то есть нас. Это друг Ирода сотник Гиппий[33] предложил, сам горец, хорошо в таких делах разбирался,

Впрочем, о какой такой милости может идти речь, когда во все времена разбойников не мудрёно распинали на крестах, не пытаясь изобретать чего-нибудь нового.

Но на этот раз проклятые разбойники так переполошили Галилею, столько уничтожили безвинных людей, сожгли домов и складов, что нам пришлось, не ограничиваясь обыкновенной казнью на месте задержания, отрубить головы Иезекии и его сотникам и десятникам, да привезти сию добычу в столицу, выставив их на воткнутых в землю копьях возле здания местного Синедриона[34].

Мы рассчитывали вернуться с победой, слушая благословения и славословия, но Тверия, вопреки ожиданию, встретила вернувшееся с победой войско молчаливым трауром. Отовсюду на нас глядели мрачные лица, люди перешептывались, прятали детей. Ни где не играла музыка, не высыпали на встречу празднично одетые толпы.

В небольшом городе, что при трех колодцах и трех храмах, запамятовал название, толпа подростков встретила нас с камнями, и Ироду хватило сдержанности и здравого смысла, не казнить зарвавшихся наглецов на месте, приказав родителям мерзавцев завершить дело праведной поркой. Мы думали, что это излишне мягкое наказание смягчит нрав подданных, заставив их понять, что перед ними добрый и благородный правитель данный им свыше. Куда там. Наша шахматная партия давно завершилась, но иная игра, та, в которой мы были, всего лишь деревянными фигурами еще только началась, и едва мы въехали в главный город Галилеи Тверию, члены городского совета синедриона выбежали нам на встречу в, по обычаю, разорванных одеждах с посыпанными пеплом головами. Они рвали на себе волосы и туники, проклиная имя Ирода и оплакивая своих детей.

Ничего не понимая мы подъехали ко дворцу, где запершись от беснующейся толпы прятались жена Ирода Дорис с сыном Антипатром. Вот тут-то мы и узнали в чем дело.

Больше в Галилее никто не вспоминал еще совсем недавно докучавших и наводящих ужас на окрестные селения разбойников, а плакали, скорбя о детях самых почитаемых жителей страны, выступивших против назначения идумея, и погибших от его неправедного суда. Как выяснилось почти все уважаемые семьи Ципори, Тверии, Бейт-Шеарим и Тель-Хацор, что в Верхней Галилее потеряли своих сыновей. Это был настоящий провал!

Мы уже не успевали ни попытаться поладить с галилеянами, ни перехватить гонцов, отосланных в Иерусалим после казни «разбойников». Оставалось одно – бежать! Но не тут-то было, разгневанные жители ни почем не желали выпускать нас живыми, забрасывая окна дворца и вставшую живым щитом стражу камнями. Какое-то время мы еще пытались вразумить народ, но куда там. В конце концов, Ирод велел своим воинам во главе с сотником Костобаром[35] – знатным идумеем и личным другом правителя, выстроиться клином, защищая семью Ирода и придворных и рубя каждого, кто только осмелится подойти к нам на расстояния удара меча. Я не видел, кто переносил казну и библиотеку правителя, привезенную им из Идумеи, кто отвечал за сохранность великолепного убранного драгоценными камнями оружия. Ирод – вот уж воистину великий человек, позабыв обо всех своих драгоценностях и святынях, которых было взято с собой в Галилею с избытком, вынес из подожженного толпой дворца лишь свою прекрасную супругу и сына. Сам Ирод был одет в простой дорожный наряд вроде того, что я видел на нем в Идумее, его голова была повязана темным убрусом, просторная туника, широкий пояс, распахнутый ефод[36] с простыми кистями[37]. Вот, пожалуй, и все. Прекрасная Дорис в дорожном плаще с черными, чуть стянутыми головным платом кудряшками, в страхе цеплялась за мужа, давно уже утратившая последние силы, так что, казалось бы, исчезни вдруг Ирод, супруга его замертво упадет на землю и больше не подымится. Занятый разглядыванием толпы, откуда в любой момент мне на голову мог прилететь увесистый булыжник, стрела, метательный нож или копье, я не рассмотрел лицо маленького Антипатра, и поэтому не могу сказать, был ли напуган он. Не ныл, и на том спасибо.

Не простое дело передвигаться по кишащему злобой городу, где и не развернешься-то толком. Все равно, что отбиваться от ос, в узком чуланчике для хозяйственных приспособ. И совсем иное оказаться на просторе дорог, сам воздух которых показался нам сладким. Многие втихую пеняли Ироду на его малодушие, якобы толкнувшее законного правителя к позорному побегу, но Ирод не обращал на них никакого внимания, поглощенный мыслью, во что бы то ни стало защитить свою семью, а не стремясь покрыть себя посмертной славой. К тому же для усмирения взбунтовавшихся подданных были нужны солдаты, а за ними все равно, пришлось бы тащиться к Гиркану, докладывать, как все происходило на самом деле. Наверное, было бы правильнее попросить подкрепления в родной Идумее, но Ирод не собирался оголять зад земле своих отцов, где в его отсутствие управлялась сестра Саломея и брат Иосиф. К тому же, для того, чтобы попасть в Идумею, следовало либо пройти через Иудею, либо обходить ее краем, что выглядело, по меньшей мере, глупым.

Нет, определенно Ирод шел в Идумею и его не остановил даже появившийся точно посланник богов Меркурий гонец Гиркана, принесший приказ незамедлительно явиться в синедрион Иерусалима, или как говорят иудеи «санхедрин» для дачи разъяснений по делу убиения именитых и высокопоставленных жителей Галилеи.

Хорошо сказано, немедленно. А меж тем начался шаббат – особый день, когда евреем запрещено делать что-либо, а нужно посвящать время молитве и созерцанию. Тут я снова услышал песню Мишлей из «Притчей царя Шломо», или Соломона, как говорят у нас. Впрочем, римляне мало интересуются другими странами.

На этот раз я слышал, доносящуюся из походного шатра Ирода песню-благословение и на душе моей становилось тепло и привольно:

«Она подобна купеческим кораблям и приносит хлеб свой издалека, – пел своей возлюбленной Ирод, и в этой песне мне виделся зарок долгого, нерушимого счастья.

Встает она еще ночью, раздает пищу в доме своем и урок служанкам своим.

Она думает о поле и приобретает его; от плодов рук своих сажает виноградник.

Туго перепоясывает чресла свои и укрепляет мышцы свои.

Вкушает благоприобретения свои – не гаснет ночью светильник ее».

Да, чтобы ни говорили потом – в то непростое время госпожа Дорис была светочем в жизни моего господина, смыслом его жизни, радостью.