ЦРУ против КГБ. Искусство шпионажа

Говорят, что многие советские акции как в области шпионажа, так и подрывной деятельности остались до последнего времени нераскрытыми в ряде стран НАТО. Это не так, их просто-напросто не было, ибо Советы значительно сократили количество операций. Они были вынуждены сделать это, поскольку убедились в том, что свободные страны создали укомплектованные опытными специалистами контрразведывательные организации, которые действуют с возрастающей эффективностью, преодолевая свои недостатки, укоренившиеся в прошлые годы, которые можно назвать «золотым веком» советского шпионажа. Естественно, вместе с нашими союзниками по НАТО и в остальном мире мы очень заинтересованы в безопасности тех государств, с которыми нам приходится делиться теми или иными секретами. Если натовский документ выкраден коммунистами у одного из наших союзников, это столь же пагубно, как если бы он был украден из нашего собственного досье. Значит, настоятельно необходимо международное сотрудничество в сфере разведывательной деятельности.

Союзные и многие дружественные нам страны, не являющиеся формально союзникам, в целом разделяют наш взгляд на коммунистическую опасность. Многие из них могут внести и уже вносят свой реальный вклад в суммарную мощь свободного мира, включая и область разведки (информируя нас, к примеру, о планах коммунистических шпионских служб). Однако некоторые из наших друзей не имеют достаточных средств, чтобы делать все то, что они хотели бы. Поэтому они ожидают: Соединенные Штаты возьмут на себя роль лидера в области разведки, как, впрочем, и в ряде других областей. Если мы раскроем враждебные планы коммунистов, наши союзники полагают, что мы поможем им распознать опасность, которой подвергнется их собственная безопасность. Да и в наших интересах действовать именно так. И нужно отметить: чрезвычайно отрадной чертой в деятельности американских разведывательных служб в последнее время и беспрецедентным случаем в их долгой истории является все растущее сотрудничество между ними и их партнерами во всем свободном мире, которые перед лицом опасности, одинаково угрожающей всем нам, делают общее с нами дело.

Многих людей, как я полагаю, беспокоит такой непростой вопрос о работе нашей разведки. Так ли уж необходимо, спрашивают они, для Соединенных Штатов с их высокими идеалами и демократическими традициями впутываться непосредственно самим в шпионаж, посылать самолеты-разведчики «У-2» в полеты над чужой территорией, расшифровывать секретные и личные послания руководителей других стран и читать письма простых людей?

Многие люди понимают, что подобная деятельность необходима в военную годину. Но они сомневаются в том, что такие акции оправданы в мирное время. Шпионим ли мы за друзьями в равной степени, что и за врагами, и вынуждены ли мы поступать таким образом просто потому, что другие, менее щепетильные страны, в которых мораль находится на низком уровне, поступают так по отношению к нам? Я не считаю подобные вопросы неуместными, глупыми или нескромными. И конечно же не рассматриваю их как желание какого-нибудь фанатика-нигилиста задеть нас за живое. Думаю, что раз такие вопросы возникают, это делает нам честь.

Лично я нахожу мало оправданий шпионажу против друзей или союзников в мирное время. Не говоря уже о моральной стороне, у нас имеются другие, гораздо более важные направления использования нашего небезграничного разведывательного потенциала. Тем более, что есть и другие способы получения нужной нам информации, например, по обычным дипломатическим каналам. Конечно, следует принимать в расчет тот исторический факт, что у нас были друзья, ставшие врагами, — Германия, Италия и Япония. Всегда полезно иметь в «банке данных» депонированные для последующего использования базовые разведывательные сведения обо всех странах, большей частью не очень секретные. Помню, что в первые дни Второй мировой войны мы обратились к населению Соединенных Штатов с просьбой предоставить в наше распоряжение любительские и профессиональные фотографии различных районов мира, в особенности островов Тихого океана. У нас тогда просто не было достаточных сведений о состоянии береговой линии, наличии отмелей, о флоре и фауне большинства пунктов, где в ближайшее время могли быть высажены наши войска.

Ответом на вопрос о необходимости ведения разведки, в частности против коммунистического блока, может быть следующее: мы в действительности не находимся с ним сейчас в мирных отношениях, да и прежде не были, поскольку коммунизм объявил войну нашей общественной системе и образу жизни. Мы стоим лицом к лицу с закрытым обществом, в котором доминирует полицейская система. Мы не можем надеяться на то, что удержим свои позиции, когда этот противник, самонадеянный и уверенный в успехе, нанесет неожиданный удар по свободному миру в любое время и в любом месте по своему усмотрению и без всякого предупреждения.

Глава 5. Добыча разведывательных сведений

Добыча зарубежной разведывательной информации за рубежом достигается различными путями, причем не все из них являются тайными. Часть полезных сведений получают из открытых источников — газет, книг, учебников, технической литературы, докладов правительства и его ведомств, научных трудов, сообщений радио и телевидения. Даже роман или театральная пьеса могут содержать нужную информацию о положении в стране.

В Советском Союзе имеется два солидных источника открытой информации — газеты «Известия» и «Правда». Первая — правительственный орган, а вторая — партийный. Кроме того, по всей России издаются местные «Известия» и «Правды». В одном из советских анекдотов сказано: в «Известиях» нет никаких вестей, а в «Правде» — никакой правды. Это довольно точное определение, но тем не менее реальный интерес представляет то, что публикуют Советы и что они игнорируют и какую оценку они дают важным событиям, замолчать которые невозможно.

Яркий пример: сравнение опубликованного в печати текста импровизированного выступления Хрущева на одном из высоких собраний с тем, что он сказал в действительности. Его ставшая широко известной всему миру реплика «Мы вас похороним», брошенная западным дипломатам на приеме в польском посольстве 18 ноября 1956 года в Москве, была опущена в сообщениях советской прессы, хотя услышали ее многие. Официальной печати, по-видимому, разрешили корректировать устные экспромты премьера Хрущева, и, надо полагать, с его согласия. Но реплика Хрущева не осталась незамеченной, ее подхватили западные средства массовой информации. Советский лидер вынужден был дать обстоятельное, успокаивающее мировое общественное мнение объяснение, почему ему пришли на ум такие резкие слова. Следовательно, каким образом и почему искажаются те или иные высказывания или даже вообще упускаются при публикациях — это не праздное любопытство, а актуальный политический вопрос. Зачастую бывает и так, что для, так сказать, домашнего использования дается одна версия, для стран коммунистического блока — другая, а для остальных иностранных государств — третья, нередко совершенно иная. Важно и то, что, когда коммунистические лидеры рассказывают собственному народу чистейшие небылицы, — это свидетельствует о их слабостях и страхе перед своим же обществом.

Сбор открытой зарубежной информации — в основном дело государственного департамента, сотрудничающего с другими правительственными ведомствами. ЦРУ заинтересовано в этой «продукции» и берет на себя определенную часть работы по ее поручению, переводу и анализу.

Очевидно, что сбор и обработка открытой информации в масштабе всего мира требует огромного труда, но работа эта организована хорошо и делится между заинтересованными сторонами с учетом их возможностей. Прослушивание передач иностранных радиостанций, представляющее для нас большой интерес, пожалуй, самая большая по объему часть такой деятельности. Только страны, расположенные за «железным занавесом», наводняют эфир ежедневно миллионами слов. Конечно, наибольший интерес представляют радиопередачи Москвы и Пекина — и те из них, которые рассчитаны на внутреннюю аудиторию, и те, что направлены на заграницу.

Все эти открытые сведения, образно выражаясь, — зерна для разведывательной мельницы. Но в собираемых горах этих злаков чистого зерна очень мало, и чтобы отделить его от плевел, нужно много хорошо обученного персонала. Например, осенью 1961 года буквально через несколько часов после принятия Советами решения о возобновлении ядерных испытаний мы были уже оповещены об этом важном шаге Москвы. Одной нашей молодой сотруднице на отдаленном пункте прослушивания, несмотря на сильные помехи, удалось поймать отрывок передачи. Она правильно ее оценила и, поняв, что в ней идет речь о важном деле, немедленно передала в Вашингтон. Ее внимательность и сообразительность сослужили нам добрую службу: из потока смертельно скучных слов ей удалось выделить важную информацию.

В свободных странах, где пресса вольна публиковать политическую, экономическую и научно-техническую информацию, какая только покажется интересной, сбор открытых сведений представляет особую ценность для подготовки разведывательных оценок. А поскольку Соединенные Штаты именно такое государство, мы сталкиваемся с тем, что противник активно занимается сбором у нас подобной информации. Советы выхватывают очень важные данные о нас из наших же публикаций, в особенности из технических и научных журналов, стенографических отчетов о слушаниях в конгрессе и тому подобного. Для получения этих изданий они часто используют персонал посольств и миссий своих сателлитов в Вашингтоне, поскольку у них нет никаких затруднений в приобретении подобной литературы. А Советы хотят сосредоточить главные усилия на более важных задачах. К тому же они понимают, что польские или чешские агенты вызывают меньше подозрений, чем русские.

Разведка может получить подобную информацию в процессе поддержания официальных отношений своей страны с иностранными государствами. Конечно, для успешных дипломатических переговоров необходимы определенные, меры по обеспечению секретности. Получить сведения из такого источника, безусловно, гораздо труднее, чем изучая прессу или слушая радиопередачи. Но информация, собранная по дипломатическим каналам, позволяет разведывательной службе сделать более важные и глубокие выводы. Особенно если она связывается с данными, полученными из других источников. Если министр иностранных дел государства Икс колеблется принять посла Соединенных Штатов в понедельник, то, весьма возможно, потому, что он намерен во вторник встретиться с представителем Советского Союза и надеется извлечь из этого большую выгоду. В дальнейшем же совершенно из других источников мы можем получить определенное представление об этих советских предложениях. Взятые вместе, данные сообщения будут, видимо, иметь гораздо большее значение, чем каждое из них в отдельности.

Сбор открытой информации нужно вести на широком фронте, не жалея усилий, времени и средств. Нельзя отказываться от любой возможности, каждая мелочь полезна. Но иногда возникает такая ситуация: объекты представляют исключительный интерес для нашего правительства, но агентурные сведения не перекрываются материалами из открытых источников. Или же эти материалы не содержат достаточно деталей, или же неубедительны и недостаточно правдоподобны. Подобные случаи нередко возникают, когда имеешь дело с закрытым обществом. Ведь мы не можем полагаться на то, что публикуют Советы, — не исключено, что они стараются дать ложные сведения по проблемам, которые интересуют наше правительство, или же хотят ввести в заблуждение свой народ. Так что Кремлю никогда нельзя верить сразу — все нужно перепроверить. Даже если Советы предоставляют официальную информацию. Например, опубликованная статистика может восхвалять пятилетний план, расписывать его большие успехи. Но разведка получает данные от компетентных информаторов, что план этот провалился, во всяком случае по некоторым разделам, и что приведенные данные в рублях не соответствуют истинному стоимостному индексу. Фотографии могут быть фальсифицированы, как это было с известной советской публикацией снимка, на котором изображалась груда обломков металлического лома: ее выдали за обломки сбитого «У-2».

Ракеты на военном параде, которые видели и сфотографировали западные корреспонденты и военные атташе, присутствовавшие на Красной площади, тоже могут быть поддельными, муляжами, похожими на боевое оружие, но ничего общего не имеющими с реальными, находящимися на вооружении. Обмануть в таких случаях совсем не сложно. По этой причине, несмотря на простоту сбора сведений из открытых источников, шпионаж, то есть тайный сбор разведывательных данных, должен оставаться главным и самым важным видом разведывательной деятельности.

Тайная добыча секретной информации — прежде всего действенное средство по преодолению препятствий для подхода к объекту. Мы выбираем тот или иной объект. Дело противной стороны возвести преграды, чтобы мы не проникли туда. Обычно противник знает, какие объекты более всего интересуют нас. Их он охраняет особенно тщательно. Например, когда Советы приступили к испытаниям своих ракет, они выбрали места для стартовых площадок в отдаленных и труднодоступных пустынных районах. Поэтому разведке Соединенных Штатов приходится прилагать неимоверные усилия, чтобы выявить эти важнейшие военные сооружения, скрытые нередко за тысячи миль от проторенных дорог.

Для тайного сбора информации используются люди — агенты, информаторы, связники. В этих целях привлекается и техника: ныне имеются такие технические средства, которые могут «увидеть» то, что не способен заметить человек. Конечно, противник всеми силами будет пытаться помешать применению разведывательной техники, впрочем, как и использованию агентов. Значит, все операции, в которых задействованы и люди, и техника, должны проводиться в строгом секрете. Поэтому мы говорим о тайном сборе информации, который традиционно называют шпионажем.

Суть шпионажа, его альфа и омега — создать возможности для подхода к объекту, получить доступ к нему. И, конечно, так, чтобы не привлечь внимания лиц, которые охраняют этот объект. Затем информация должна быть доставлена тем государственным или политическим деятелям, которым она нужна. И в максимально короткий срок, иначе она может устареть. Само собой понятно: следует принять надлежащие меры, чтобы сведения не утерялись в процессе доставки или же их не перехватил противник.

Короче говоря, шпионаж является не чем иным, как своего рода хорошо скрытой рекогносцировкой. Ведь шпиону тоже нужно как можно быстрее осмотреть объект. Тайный агент находит путь к нему, устанавливает за ним наблюдение, затем возвращается и докладывает о том, что увидел. Объект обычно достаточно велик и хорошо различим — расположение войск, фортификационные сооружения или, скажем, аэродромы. Иногда агенту удается проникнуть в закрытое помещение, осмотреть его и даже извлечь документы из железного шкафа или сейфа. Но нужно иметь в виду: пребывание его там ограничено. Очень трудно организовать все так, чтобы агент, находясь на объекте, мог докладывать о своих шагах и результатах проникновения прямо с места событий: ведь он попадает туда нелегально и действует- скрытно.

Ныне за «железным занавесом» такой метод шпионажа вряд ли адекватен — не только из-за того, что препятствия трудно преодолимы или их невозможно обойти, но и вследствие того, что даже получившие необходимую оперативную подготовку агенты, не смогут собрать достаточную информацию об объекте, ибо уровень их научных или технических знаний недостаточен. Если, к примеру, вы ничего не смыслите в ядерных реакторах, то вряд ли от вас можно ожидать толковой информации, проберись вы хоть в самую секретную лабораторию. Вообще-то даже хорошо разбирающийся в ядерной физике агент, попав на такой объект, не сумеет выполнить разведывательное задание в соответствии с требованиями сегодняшнего дня. Ибо нужен подробный анализ реальной работы реактора. По этой причине наивно полагать, что туристы из США и других западных стран, находящиеся в Советском Союзе, могут принести большую пользу в сборе разведывательной информации по ядер-ной проблеме. Но в пропагандистских целях Советы продолжают задерживать и подвергать аресту наших туристов, чтобы в мире создалось впечатление: Соединенные Штаты в больших масштабах используют для шпионажа даже безобидных путешественников.

Внедрение агента на интересующий объект более важная операция, чем визуальная разведка. В этом случае он не только попадает туда на короткий срок, но и остается там продолжительное время. Каким образом это удается? Чаще всего агент ловко втирается в доверие руководителей государства, где он оперирует, и те, не подозревая ничего плохого, способствуют своему протеже проникнуть на интересующий его объект. Он получает возможность выуживать необходимую информацию у людей, которые ему доверяют и не имеют ни малейшего представления о его истинной роли. Кстати, внедрение — один из самых древних шпионских приемов.

Случай с секретарем Франклина, Эдуардом Банкрофтом, о котором я упоминал в предыдущей главе, — классический пример внедрения агента. Операция такого рода базируется на внешней показной лояльности, которая, к сожалению, зачастую даже не подвергается проверке. Да и осуществить в данном случае проверку не так-то просто, особенно если противники говорят на одном и том же языке и происходят от одного корня. Однако сейчас, когда линия, отделяющая одну нацию от другой, намечена предельно четко и определенно, использовать ложную лояльность в течение длительного времени, да еще при ужесточившемся режиме секретности, становится все более трудным делом. Хотя-иногда и удается. Одной из наиболее известных советских шпионских операций перед началом и в период Второй мировой войны справедливо считают деятельность разведывательной сети на Дальнем Востоке, которую возглавлял Рихард Зорге, немец, токийский корреспондент газеты «Франкфуртер цайтунг». Он ловко использовал свои связи с земляками в германском посольстве в Японии: ему удалось определиться на штатную должность пресс-атташе. Это обеспечило не только отличное прикрытие для работы с японской агентурой, но и возможность лично получать из первоисточника сведения о нацистских планах ведения войны против России, об отношениях между Германией и Японией.

Для достижения своей цели Зорге должен был изображать из себя убежденного нациста, что он и делал, по всей видимости, очень убедительно, хотя всем сердцем ненавидел фашизм. Уполномоченный гестапо в посольстве, сам посол и военный атташе были его друзьями. Если бы гестаповцы своевременно провели расследование прошлого удачливого корреспондента франкфуртской газеты (это сделали лишь после его ареста японцами в 1941 году), они без труда узнали бы: Зорге был коммунистическим агентом и агитатором в Германии в начале двадцатых годов и провел многие годы в Москве.

Вскоре после этого и Запад — США, Англия, Канада — оказался объектом советского шпионажа. Здесь можно назвать таких агентов, как Бруно Понтекорво[57] и Клаус Фукс[58], маски с которых были сорваны после войны. В досье некоторых советских агентов, имевшихся в службах безопасности Запада, можно было найти сведения об их коммунистической деятельности в недалеком прошлом. Но поскольку они занимали ответственные посты, на эти старые факты не обращалось должного внимания. Так как выдающиеся ученые — физики или математики — вроде Фукса и Понтекорво переходили с одной работы на другую в союзных западных странах, пребывая один год в Великобритании, другой — в Канаде, третий — в Соединенных Штатах, а также вследствие того, что в научных лабораториях персонал трудился с большим напряжением, и высококвалифицированных сотрудников не хватало, ученого с рекомендациями одной союзной страны принимали на работу в другой нередко без должной проверки на лояльность, полагая, что он ранее уже проходил необходимый контроль. Кроме того, компрометирующие сведения зафиксированные в досье, особенно относящиеся к нацистскому периоду (если ученый происходил из Германии), видимо, зачастую не брались в расчет, поскольку Россия была в то время нашим союзником, а Гитлер — общим врагом. Вместе с тем, несомненно, учитывалось, что победа в войне требовала совместных усилий научных учреждений и талантливых ученых всех стран антигитлеровской коалиции.

Эти промахи, недосмотры и ошибки, допущенные в военные годы, заслуживают всяческого порицания. Полученный суровый урок не должен быть забыт. Мы не можем позволить появление новых Фуксов и Понтекорво. Поэтому проводимая ныне тщательная проверка лиц, предлагающих свои услуги важным учреждениям и предприятиям США, вполне оправдана и абсолютно законна.

Таким образом, намеченный к внедрению агент в наше время должен обладать не только актерскими, но и другими недюжинными способностями. Ведь современные методы проверки и режим секретности значительно усложнились. Следовательно, возросла опасность провала, если в делах или картотеках спецслужб зафиксированы сведения, что данное лицо когда-то представляло собою нечто иное, чем то, за кого пытается себя выдавать сейчас. Пожалуй, единственный способ скрыть прошлое человека в наши дни — это превратить его в совершенно другую личность, чтобы он не вызывал ни малейшего подозрения, прижился во враждебном обществе и смог находиться в нем столько времени, сколько понадобится. Превращение это длится немалое время и включает в себя годы подготовки, чтобы надежно скрыть свое прошлое. Это достигается путем разработки и документального подтверждения легенды — фиктивной биографии.

Если вы, например, родились в Финляндии, а вашим местом рождения по легенде должен стать Мюнхен в Германии, вам необходимо иметь документы, подтверждающие факт вашего появления на свет в этом городе. И вы должны обладать знаниями, которые позволят вам уверенно вести себя, как и некоему лицу, родившемуся и жившему там на самом деле. Кроме того, в Мюнхене нужно непременно принять меры для подтверждения вашего происхождения из этого города на случай, если когда-либо там в отношении вас будет проведена проверка. Кстати, Мюнхен в данном случае тоже выбран не случайно. Во время войны он подвергся жестокой бомбардировке союзной авиацией, во время которой были уничтожены записи актов гражданского состояния и другие городские архивы, что существенно затруднит любой контроль.

Агента, который подготовлен таким образом, называют «нелегал». Несколько позже я еще вернусь к методам нелегальной разведки. А пока ограничусь лишь следующим замечанием. Разведслужба идет на такое хлопотное дело, как шпионаж с нелегальных позиций, лишь в том случае, если она намерена предпринять долгосрочные акции, преследующие важные цели.

Если разведывательная служба не может внедрить своего агента на весьма важный для нее объект, в качестве альтернативы она может завербовать кого-ни-будь из числа тамошнего персонала. Пусть это будет сотрудник объекта, который пока не имеет доступа к нужной разведывательной информации. Или на вербовку пошел человек, только что начавший делать свою карьеру, которая со временем приведет его в то место на объекте, какое нужно. Главное, что у него есть профессиональная подготовка, он прошел проверку, короче говоря, он уже является на объекте своим человеком. Он внедрен туда, куда требуется, и нужно набраться терпения — так или иначе со временем агент начнет давать отдачу.

Одним из наиболее ценных наших агентов в период Второй мировой войны (подробно рассказ о нем пойдет немного погодя) был человек как раз такого типа. Когда я впервые установил с ним контакт, он уже служил в германском министерстве иностранных дел, занимая должность, которая давала ему доступ к телеграммам и письмам всех немецких зарубежных представительств. Этот человек, с нашей точки зрения, находился как раз в нужном месте. Ни один из дипломатов за рубежом, какой бы высокий пост он там ни занимал, не располагал таким количеством информации, сколько было у нашего человека. Ведь он имел доступ ко всем наиболее важным досье министерства.

Как бы мы самым тщательным образом ни планировали нашу работу, как бы ни старался наш агент, безупречно игравший роль правоверного нациста, внедрить его в такое учреждение и на такое перспективное место можно было бы только с помощью счастливого случая. В жизни подобное везение встретишь крайне редко. Другое дело приобрести агента прямо на нужном месте. Такая вербовка, несмотря на громадные трудности, имеет то преимущество, что позволяет разведывательной службе сфокусировать все свое внимание на том объекте, куда она собирается проникнуть, установить наиболее важные и уязвимые места, а затем подыскать занятого в этом месте человека, который пойдет на сотрудничество с разведкой. Что легче, приобрести агента на месте или внедрить его в интересующий нас объект? Пожалуй, нужно отдать предпочтение первому методу. Может быть, он и не легче, но уж наверняка перспективнее.

Не случайно в последние годы большинство из известных случаев советского проникновения на важнейшие объекты Запада произошло в результате вербовки агента из числа занятого там персонала.

Дэвид Грингласс хотя и был всего чертежником в Лос-Аламосе[59], но имел доступ к устройству атомной бомбы. Юдиф Коплон сразу после войны работала в отделе министерства юстиции, который занимался регистрацией иностранных агентов в Соединенных Штатах. Она регулярно просматривала попадавшие на ее стол доклады ФБР о результатах расследования случаев шпионажа в Соединенных Штатах и снимала с них копии для Советов.

Гарри Хаутон и Джон Вассал, занимавшие также небольшие должности и занятые в основном административными делами, могли тем не менее добывать ценные технические документы британского Адмиралтейства, где оба работали в конце пятидесятых годов. Депутат бундестага ФРГ Альфред Френцель имел доступ к документам НАТО, которые направлялись в парламентский комитет по вопросам обороны (он состоял его членом в середине пятидесятых годов). Ирвин Скарбек в I960-1961 годах был лишь административным служащим в нашем посольстве в Варшаве. Он вступил в связь с местной девушкой. Польская секретная служба использовала этот факт для шантажа и его вербовки. Скарбек передал полякам, действовавшим под руководством Советов, некоторые секретные доклады нашего посла государственному департаменту о политической ситуации в Восточной Европе.

Все эти люди уже находились на службе и представляли несомненный интерес для коммунистов даже тогда, когда были только что завербованы. Некоторые из них позже продвинулись по службе, заняв более высокие должности, что сделало их еще более ценными для советской разведки. В отдельных случаях это было достигнуто с тайной помощью Советов. Хаутона и Вассала завербовали еще в период их службы в британских дипломатических представительствах за «железным занавесом». Когда и тот и другой возвратились домой и получили назначение в Адмиралтейство, доступ их к важным документам, естественно, расширился. Такое произошло бы и со Скарбеком, если последнего в результате осторожных контрразведывательных мер не изолировали бы еще в Варшаве. Не случись этого, он, по-видимому, в течение многих лет мог бы оказывать во все возрастающем объеме услуги Советам, поскольку после окончания своей службы в Польше его собирались командировать в другое посольство Соединенных Штатов.

Советский Союз привлек внимание мировой общественности к случаю с одним из советских граждан, занимавшим важный пост и имевшим доступ к секретным материалам, который по своей собственной инициативе связался с западными разведслужбами и стал с ними активно сотрудничать. Я имею в виду полковника Олега Пеньковского[60], который был арестован Советами и приговорен судом к смертной казни. Так что дело это стало уже достоянием истории. Судебный процесс над ним и англичанином Гревиллом Винном[61] продолжался неделю в начале мая 1963 года. До сих пор неясно, почему Советы предпочли «открытый суд», а не сохранили всю эту историю в тайне, что было, конечно, в их силах.

Так или иначе, те материалы, которые следствие представило на рассмотрение суда, убедительно подтвердили, что комбинация западных разведывательных служб несколько лет тому назад была успешно завершена и они получили возможность пользоваться услугами советского полковника, занимавшего важную должность в Советской Армии. Он пользовался доверием Советов, которые разрешали ему выезжать на различные международные конференции в Западную Европу, что давало возможность английской и американской разведкам спокойно встречаться со своим агентом.

Советы заявили, что Пеньковского соблазнили материальными благами. Он, мол, был охоч до вина, женщин и прочих удовольствий. Но это — избитый метод дискредитации личности, действия и мотивы которой в действительности могут быть гораздо более значительными, чем их пытаются изобразить. Ведь Пеньковский был опытным и высокопоставленным офицером, имевшим многие советские правительственные награды, а не каким-то юным искателем приключений, авантюристом. И он, безусловно, не стяжатель, клюнувший лишь на материальные блага. Пеньковского побудили к неординарным действиям более серьезные мотивы, нежели вскрытые на суде и затем многократно повторенные советскими средствами массовой информации. Главная причина в том, что полковник Советской Армии потерял веру в систему, которой он долго и честно служил. Вот почему, какими бы ни были мотивы Пеньковского, дело это типично для шпионажа. Кремлевская иерархия была очень сильно потрясена случившимся: мятежный полковник имел широкий доступ к важной информации. Служебное положение предоставляло ему большие преимущества, ибо ни визуальное наблюдение за объектом, ни агенты-маршрутники, ни использование разведывательной техники не могли заменить такого источника информации, как Пеньковский. Он находился в нужном месте. Но его надо было найти, установить с ним контакт и убедить, чтобы он начал действовать без опаски, эффективно, с максимальной отдачей для пользы дела, в которое поверил.

Открытые и скрытые методы сбора информации, о которых я веду разговор, очевидно, не вполне достаточны, чтобы одними ими можно было удовлетворить все потребности нашей разведки в настоящее время. Они могут дополняться другими способами, в частности теми, которые используют новейшие достижения науки и техники. Необходимо особо отметить, что много ценных сведений поступают к нам от, так сказать, «добровольцев» — сотрудников коммунистических спецслужб, решивших порвать с Советами и перешедших на нашу сторону. О них я расскажу позже.

Глава 6. Сбор информации с помощью технических средств

Разведывательной службе потребовался человек, говорящий на суахили и по-французски, имеющий степень бакалавра в области химического машиностроения, холостой, старше тридцати пяти лет и ростом ниже пяти футов. Вы нажимаете на кнопку, и менее чем через сорок секунд электронно-вычислительная машина выдает вам данные, проходит ли по картотеке такой человек и если да, то и все необходимые сведения о нем. Подобные машины используются для сортировки и подборки разведывательных сведений.

Это означает, что среди сотрудников разведслужбы, занимающихся анализом и оценкой секретной информации, ныне имеются лица, подготовленные к «технологическому процессу обработки данных» и техническому обслуживанию компьютеров и других комплексных «думающих» машин.

Но и у нас нет иллюзий, что сами ЭВМ могут повысить ценность сведений. Это всегда будет зависеть от надежности источника и мастерства аналитика. То, что машина может делать, это — быстрая и точная выдача данных из громадного банка введенной в нее информации, необходимых для оценки текущих событий. И если до появления машин аналитику требовались недели для подбора и изучения материалов, собранных в досье, то ЭВМ теперь может выполнить эту работу в течение нескольких минут.

Но сортировка и выдача информации — простая работа в сравнении с тем, что технические средства В настоящее время могут сделать в области сбора сведений. Я говорю не о компьютерах, а о специальных устройствах, разработанных для наблюдения и регистрации того, что происходит на том или ином объекте. Они, эти машины и приборы, созданы для замены человеческих глаз и рук, особенно в тех областях, которые недосягаемы для возможностей людей.

Технические особенности многих современных объектов наводят разведчиков на мысль о возможности создания устройств, которые могли бы вести за ними наблюдение. Если какой-то объект издает шумы или звуки, которые могут быть зафиксированы существующими приборами, то для контроля и наблюдения за ним устанавливается акустическое сенсорное устройство. Если же от объекта исходят волнообразные колебания в земной поверхности, то для их обнаружения используется сейсмографическая аппаратура.

Более того, необходимость наблюдения и измерения эффективности наших собственных испытаний ядерного оружия и ракет ускорило дело усовершенствования оборудования, которое при определенной модификации может быть использовано также для наблюдения за подобными экспериментами в других странах. Радар и высокоточное фотографирование на большие расстояния являются базовыми инструментами технического сбора информации. Еще один вид — сбор и анализ воздушных проб в целях определения наличия радиоактивности в атмосфере. А поскольку радиоактивные частицы переносятся ветрами через национальные границы, нет никакой необходимости в проникновении на территорию противника ни по воздуху, ни по суше для сбора подобных проб.

В 1948 году наше правительство установило круглосуточный контроль за атмосферой путем использования авиации для обнаружения проведения испытаний атомного оружия. Первое доказательство советского атомного взрыва в азиатской материковой части СССР было получено как раз этими средствами в сентябре 1949 года, к удивлению всего мира и многих ученых, полагавших на основании имевшихся тогда данных, что Советы «не смогут иметь бомбы» в течение еще долгих лет. Усовершенствование технических средств сделало для нас возможным не только обнаружение факта проведения атомного взрыва, но и определение мощности и типа взорванного атомного устройства или оружия.

Такая эволюция, которую следовало ожидать, по-видимому, побудила противника, обнаружившего, что его испытания фиксируются нами, принять контрмеры также на высоком технологическом уровне. В результате в настоящее время вполне возможно с помощью специальных экранов существенно изменить параметры ядерных взрывов как подземных, так и в верхних слоях атмосферы. В первую очередь это касается искажения характеристик по мощности и типу — своего рода дезинформационная акция. Поэтому следующим раундом этой незримой схватки должна стать разработка нашими учеными и инженерами соответствующих средств, чтобы нейтрализовать контрмеры противника.

Затянувшиеся в последние годы переговоры с Советами по вопросам разоружения и запрещения ядерных испытаний включает в себя и эти проблемы. К тому же открытым остается вопрос о проведении целого комплекса секретных исследований, которые мы, как и Советы, посвящаем, с одной стороны, защите испытаний ядерных устройств, а с другой — их обнаружению вопреки защите, какой бы она ни была.

Современная техника пытается установить контроль и наблюдение за научными и военными экспериментами и испытаниями других стран, сосредотачивая свое внимание на, так сказать, «побочных эффектах» этих испытаний. Космические исследования, напротив, предоставляют другие шансы для контроля. Искусственные спутники Земли при помощи электронных сигналов и телеметрии посылают с орбит данные о своих технических характеристиках, а также сведения об условиях в открытом космосе и вблизи небесных тел. Эти сигналы, конечно, предназначены для баз и наземных станций страны, которая произвела их запуск. Как и в случае с обычным радиопосланием, никто и ничто не может воспрепятствовать кому-либо, у кого есть соответствующие средства, перехватить эти сигналы. Вполне понятно, что государства, конкурирующие в области космических экспериментов, будут стараться перехватить друг у друга подобную телеметрию, чтобы определить, куда направлены чужие эксперименты и насколько успешно они проходят. Здесь все дело заключается в правильном прочтении сигналов.

Многие важные военные и технические объекты являются к тому же стационарными и не могут изменить своей дислокации или характера деятельности так, чтобы их нельзя было обнаружить, проследить, проконтролировать или перехватить. Заводы, верфи, арсеналы, ракетные базы в процессе строительства не дают очевидных данных о своем существовании, которые можно было бы зафиксировать на расстоянии. Чтобы обнаружить подобные сооружения, необходимо либо подойти к ним на близкое расстояние, либо расположить прямо над ними на очень большой высоте фотокамеры с большой разрешающей способностью. Это мы сделали с помощью самолета «У-2», который мог собирать информацию на большой скорости, более точно и надежно, чем любой секретный агент на земле. В определенной степени успех, достигнутый нашим самолетом-разведчиком, можно было бы сравнить лишь с добычей технической документации непосредственно из советских учреждений и лабораторий агентурным путем. «У-2» ознаменовал новую ступень, а может быть даже не одну, а несколько ступеней, в деле добычи разведывательной информации. Томас Гейтс-младший, бывший министром обороны Соединенных Штатов во время инцидента с самолетом «У-2», дал 2 июня 1960 года следующее показание перед сенатским комитетом по международным отношениям:

«Благодаря этим полетам мы получали информацию об аэродромах, авиации, ракетах и их испытаниях, складах специального вооружения, строительстве подводных лодок, атомной продукции и дислокации авиационных соединений… короче говоря, — все виды жизненно важной информации. Эти результаты учитывались при составлении наших военных программ. Естественно, мы были главными и первыми заказчиками, больше всех заинтересованными в таких сведениях».

В более позднее время благодаря высотным разведывательным полетам самолетов «У-2» мы получили неопровержимые доказательства о наличии советских ракет среднего радиуса действия на Кубе (это случилось примерно в конце октября 1962 года). Их отчетливо рассмотрели на фотоснимках, поскольку строительство ракетных баз находилось в стадии завершения, и маскировочные работы не были еще закончены. Если бы ракет не обнаружили, то эти базы представили бы собою смертельную опасность для нашей страны, да и всего западного полушария.

В данном случае можно говорить о счастливом сочетании классических методов сбора информации с научными методами, что принесло чрезвычайно ценные результаты. Наши секретные агенты и кубинские эмигранты сообщали, что на острове ведется строительство каких-то объектов, похожих на ракетные базы. Они указали районы, где шло строительство, а это повлекло за собою необходимость получения новых доказательств путем авиационной рекогносцировки.

Красноречивое доказательство ценности научного сбора информации, проверенного не одну сотню раз, дано Уинстоном Черчиллем в его книге об истории Второй мировой войны[62]. Он описывает использование англичанами радара в битве за Британию в сентябре 1940 года и применение установок, с помощью которых посылаемые из Берлина сигналы, по которым ориентировались немецкие бомбардировщики при налетах, грубо искажались. Черчилль называет все это «войной ведьм» и заканчивает свое повествование словами: «Если бы британская наука не доказала свое превосходство над немецкой, а ее скрытые резервы не были эффективно использованы в борьбе не на жизнь, а на смерть, мы могли бы потерпеть сокрушительное поражение, а затем нас просто уничтожили бы».

В заключение следует сказать: наука все больше становится неотъемлемой частью разведывательной службы. Мы ведем жесткую конкурентную борьбу в научной сфере с коммунистическим блоком, и в частности с Советским Союзом, и должны предпринять все, чтобы сохранить за собой ведущие позиции. В один прекрасный день это может стать для нас столь же важным, как радар для Великобритании в 1940 году.

Подслушивание

Шпионаж имеет в своем арсенале и другие технические средства, в принципиальное устройство которых входят микрофон и передатчик, обеспечивающие непрерывное поступление потока речевой информации с объекта на расположенный неподалеку подслушивающий пост. Широкой публике это известно как «прослушивание телефонов» и установка «аудиосенсорных устройств». Звуковой контроль — «подслушивание», как его называют в разведке, требует отличного электронного оборудования, хитрых методов его маскировки и агента — человека, который мог бы проникнуть в нужное помещение и скрытно установить там электронное устройство.

Генри Лодж[63] продемонстрировал в начале июня 1966 года в Организации Объединенных Наций в Нью-Йорке макет государственной печати Соединенных Штатов, который висел в кабинете американского посла в Москве. Туда Советы вмонтировали крошечное устройство, которое при включении передавало на советский подслушивающий пост все, о чем говорилось. Впрочем, установка этого устройства не составила Советам большого труда, поскольку каждое иностранное посольство в Москве вынуждено приглашать на работу местных электриков, телефонистов, водопроводчиков, уборщиц и другой обслуживающий персонал. Советская контрразведка привлекает этих людей к сотрудничеству и заставляет участвовать в подобных операциях. Кроме того, КГБ может внедрить в обслуживающий персонал своего сотрудника, который под видом техника выполнит работу по установке подслушивающих устройств.

В Советской России и в большинстве городов стран-сателлитов существует практика выделения в гостиницах специальных номеров, предназначенных для иностранцев и оборудованных подслушивающей аппаратурой. Там не бросаются спешно устанавливать микрофоны, если на сцене появляется «интересный» иностранец. Необходимые приспособления уже на месте, и дело лишь за тем, чтобы поместить туда заезжего гостя. Все гостиницы принадлежат государству и имеют постоянных полицейских осведомителей среди обслуживающего персонала, которые обязаны следить за тем, чтобы иностранцы были поселены в специальные номера.

Когда канцлер Аденауэр в сентябре 1955 года нанес известный визит в Москву, чтобы обсудить вопрос о возобновлении дипломатических отношений между Россией и Западной Германией, он совершил свою поездку на специальном поезде. По его прибытии в Москву Советы, к своему огорчению, узнали, что хитрый канцлер (он не мог воспользоваться помещением посольства ФРГ, где ему была бы предоставлена безопасная резиденция, поскольку дипломатического представительства ФРГ в Советском Союзе тогда еще не существовало) намерен проживать в своем поезде и не собирался воспользоваться советским «гостеприимством», поселившись в апартаментах какой-нибудь гостиницы для иностранцев высокого ранга. Говорили, что немецкие специалисты оборудовали поезд канцлера самыми современными устройствами против подслушивания.

За пределами своей страны разведывательная служба должна считаться с возможностью возникновения неприятностей, если будет обнаружен факт, что она нелегально проникла в официальное помещение и установила там подслушивающее устройство. Как и во всех шпионских операциях, вся сложность заключается в том, чтобы найти достаточно квалифицированного специалиста, который взялся бы за выполнение такой миссии из патриотических или идейных побуждений или же ради материальной заинтересованности. Известен случай, когда Советам удалось установить микрофоны в горшки с цветами, украшавшие служебные помещения одного из западных посольств в нейтральной стране. Управляющий домом, имевший слабость к спиртному, был рад оказать услугу за небольшое вознаграждение. Он даже не знал, кто были эти люди, которые время от времени брали горшки с цветами и заменяли их новыми, и понятия не имел, что они с ними делали.

В принципе вряд ли найдется электронное устройство, против которого нельзя было бы предпринять контрмеры. При этом сами приборы могут быть не только обнаружены и нейтрализованы, но иногда и использованы против тех, кто их установил. И уж если они обнаружены, то часто имеет смысл оставить их на прежнем месте в целях подпитки другой стороны ложными или вводящими в заблуждение сведениями, то есть дезинформацией.

В своих дипломатических учреждениях за рубежом Советы и их сателлиты весьма опасаются установки подслушивающих устройств противной стороной. В здания, занимаемые ими, не допускают местный обслуживающий персонал для установки телефонов и даже проводки простейших электросетей. Советские инстанции стараются посылать за границу собственных техников и электромонтеров по дипломатическим паспортам с временным сроком пребывания — пока идут монтажные работы. Однажды сотрудники службы безопасности одного из советских посольств, видимо, заподозрили, что к зданию подведена проводка для подслушивания, и послали целую команду землекопов в столицу — не будем называть какую, — где находилось данное посольство. Все работяги получили дипломатические паспорта. К большому развлечению местных властей эти так называемые дипломаты в течение нескольких недель появлялись в рабочих комбинезонах с лопатами в руках, чтобы отрыть траншею глубиною от четырех до пяти футов вокруг здания посольства в поисках якобы спрятанных в земле проводов, подведенных к посольству. Само собой разумеется: они так ничего и не нашли.

Коды и шифры

«Джентльмены, — сказал в 1929 году государственный секретарь Стимсон, — не читают чужих писем». Сказал и запретил дальнейшую деятельность криптоаналитической службы, единственного учреждения, занимавшегося в то время в США чтением зашифрованной дипломатической переписки других государств. Позднее — во время Второй мировой войны, когда Стимсон был военным министром, он стал понимать, какую важную роль играет разведслужба, включая и ту ее часть, которую мы ныне называем «разведкой средств связи». Когда судьба страны и жизнь ее солдат поставлены на карту, джентльмены начинают читать чужие письма, если они попадают в их руки.

Я не говорю, конечно, об обычной почте, хотя почтовая цензура сама по себе довольно часто играла существенную роль в разведывательной деятельности. Но почтовая цензура занята, по сути дела, лишь одним — обнаружением писем и телеграмм, содержащих открытым или тайным текстом шпионские сведения. Технические устройства здесь фактически не используются. Что же касается современной разведки средств связи, то это — область сложнейшей техники. Тут в ходе непрерывной войны умов задействованы талантливые математики, идет ожесточенная битва за научную информацию, о чем я уже упоминал.

Каждое правительство предпринимает непрерывные усилия для разработки не поддающихся расшифровке систем связи, защите их и обслуживающего персонала. В то же время оно пытается сделать все возможное, чтобы получить доступ, а еще лучше проникнуть в линии связи других правительств, политика которых приносит ему наибольшее беспокойство. Содержание официальных правительственных сообщений и посланий политического или военного характера, связанных с наиболее чувствительными и щепетильными проблемами, особенно в периоды кризисов, самые секретные разведывательные данные — вот что правительство надеется получить в ходе использования средств связи другого.

Существует большая разница в дилетантской и профессиональной терминологии в этой области. Если я буду придерживаться выражений любителей, то наверняка вызову раздражение профессионалов, а если стану применять профессиональную терминологию, то, очевидно, быстро надоем дилетантам и приведу их в раздражение. Поэтому я постараюсь быть краток. В коде какое-то слово, символ или группа символов заменяет другое, вполне определенное слово, группу слов или даже законченную мысль. Таким образом «ХЛМДП» или «79648» — в зависимости от того, используется буквенный или цифровой коды, будут означать «война», и каждый раз, когда они появляются в сообщении, это именно то, что имеется в виду. Правительство Японии ввело в действие свой код, известный под названием «Восточный ветер», для переписки с дипломатическим представительством в Соединенных Штатах только для того, чтобы с помощью простейших, заранее обусловленных кодовых слов предупредить японских агентов о предстоящем нападении на американцев в Тихом океане.

В шифре для каждой отдельной буквы слова используется символ в виде буквы или цифры. Таким образом, «б» или «2» могут означать «е» или какую-то другую букву. В простейших шифрах тот же самый символ используется для обозначения одной и той же буквы. В сложных шифрах, применяемых ныне, символ обозначает различные буквы, изменяющиеся каждый раз. Иногда текст сначала кодируется, а затем шифруется.

Вооруженные силы Соединенных Штатов смогли прибегнуть к использованию усложненных кодов в период Первой мировой войны, а в отдельных случаях и во Второй — для обеспечения связи между войсковыми частями на поле боя. В их основу были заложены выражения из языков аборигенов — различных племен американских индейцев, главным образом навахов. Этот язык, не имевший письменности, никогда не изучался иностранными студентами. Два представителя одного племени на обоих концах полевой телефонной линии связи могли передавать сообщения, которые никто из слушающих, за исключением навахов, не мог понять. Не стоит даже говорить, что ни у немцев, ни у японцев навахов не было.

В современной терминологии слово «крипт» означает что-то «скрытое» и обычно применяется для обозначения различия между простым текстом и кодами и шифрами, поскольку относится ко всем методам трансформации «обычного» или «открытого» текста в символы. Всеохватывающим термином для этого вида деятельности в настоящее время является «криптология». Однако здесь тем не менее следует различать две различные области. Криптография занимается разработкой, изобретением или защитой кодов и шифров, которыми пользуется свое правительство и его учреждения. Криптоанализ же раскрывает чужие коды и шифры — дешифрует их, то есть переводит перехваченное сообщение на обычный язык. Подвергнуть собственное сообщение кодированию или шифровке значит «зашифровать» его. Но когда мы переводим свое собственное послание опять на обычный язык, то занимаемся «дешифровкой».

Криптограмма — это какое-либо закодированное или зашифрованное сообщение. «Коммуникационные разведывательные данные» — так называют сведения, полученные в результате успешной деятельности криптоаналитиков по обработке текстов, перехваченных на линиях связи. А теперь, когда мы окончательно запутали читателя, можно перейти к сути вопроса.

Дипломатические службы, вооруженные силы и разведывательные органы любой страны используют секретные коды и шифры для передачи срочных секретных сообщений на большие расстояния. При этом используется радиосвязь, а также коммерческие или специальные правительственные средства связи. Любой человек может слышать, как производится радиообмен. Это никому не возбраняется. Каждый вправе зафиксировать передачу радиосигналов — тут нет ничего противозаконного. Это распространяется и на любое правительственное учреждение и на само правительство. Последнее может получать копии зашифрованных сообщений, которые иностранные дипломаты, находящиеся на территории данной страны посылают своему правительству по коммерческим средствам связи — телеграфу, телефону, радио. Проблема в том, чтобы раскрыть использованные в них коды и шифры — расшифровать их.

Одни коды и шифры могут быть расшифрованы криптоаналитиками путем математического анализа перехваченных сообщений, другие же — более драматично или, наоборот, проще — агентурным путем: нужно только добыть копии кодов, кодовых книг или получить информацию о шифровальных устройствах, используемых противником.

На заре нашей дипломатической службы, вплоть до Первой мировой войны, вопрос о кодах решался спонтанно, порою кавалерийским наскоком, из-за чего часто случались непредсказуемые последствия. Вспоминаю историю, рассказанную мне в назидание, когда я был еще молодым сотрудником ведомства иностранных дел. В 1913 году пост нашего посланника в Румынии занимал достойный уважения политик со Среднего Запада, сделавший много хорошего для своей партии. В порядке поощрения его направили в Бухарест посланником. Конечно, он был новичком в дипломатических играх, коды и шифры мало что для него значили. В те дни наша система тайных посланий базировалась на книге кода, назову его «розовым кодом», хотя не этот цвет был избран на самом деле для его названия. Я провел тысячи беспокойных часов над этой книгой, которую с тех пор не видал вот уже более сорока лет. Но и сейчас еще точно помню, что в ней было шесть или семь слов, обозначающих «период». Одним из них было «ПИВИР» и другим — «НИНУД». Другие четыре или пять я не буду называть, так как их уже твердо не помню. Суть же заключалась в том — а это было достаточно наивным, — что, имея эти шесть или семь слов, мы сумеем запутать противника так, что он не сможет разобрать каждое предложение нашего текста.

Наш новоиспеченный посланник выехал из Вашингтона с «розовым кодом», опечатанным в большом конверте, и благополучно добрался до Бухареста. Предполагалось, что код будет храниться в одном из сейфов дипломатической миссии. Однако надлежащее обращение со сложным замком сейфа не являлось сильной стороной новоиспеченного дипломата, и он вскоре счел более удобным класть код под свой матрац, где тот и находился спокойно в течение нескольких месяцев. Но однажды пакет исчез, а в нем все коды и, главное, кодовая книга посланника. В последующем было высказано предположение: все эти секреты отправились прямиком в Санкт-Петербург.

Новый посланник попал в большое затруднение, из которого он, как опытный политик, быстро и изобретательно нашел приемлемый выход. В то время обмен кодированными посланиями с Бухарестом был относительно прост и в основном касался вопроса об иммигрантах в Соединенные Штаты из Румынии и Бессарабии. Поэтому, когда у главы миссии оказалось полдюжины закодированных посланий, полученных им из Вашингтона, он сел в поезд и отправился в Вену, где нанес визит нашему тамошнему посланнику. В ходе беседы визитер из Бухареста как бы между прочим сказал, что как раз перед своим отъездом получил несколько депеш из госдепартамента, но не имел времени расшифровать их и поэтому захватил с собой эти шифровки в надежде, что венский коллега предоставит ему возможность воспользоваться своим «розовым кодом». (В те добрые старые времена мы разослали одни и те же кодовые книги во все наши дипломатические миссии.) Посланник в Вене оказал ему такую любезность, и наш герой прочитал полученные послания и зашифровал ответные письма. Затем сел в поезд, вернулся в Бухарест и постепенно, через определенные промежутки времени, отослал в Вашингтон закодированные ответы. Все сошло довольно гладко. Исчезновение кодовой книги он скрывал до августа 1914 года, который принес с собой поток посланий и сообщений из госдепартамента о драматических событиях, приведших к развязыванию Первой мировой войны. Положение нашего бухарестского посланника стало критическим. Вояжи в Вену уже не могли спасти его. Он был вынужден признаться в том, что допустил халатность и нарушил долг. В итоге последовала отставка и возвращение в США.

Неконтролируемые события и бедствия войны иногда раскрывают противнику криптографические материалы, которыми пользуется другая сторона. Скажем, штаб какой-нибудь войсковой части подвергается внезапному нападению, и в суматохе поспешного отхода кодовые книги могут оказаться в руках противника. Немало подобных случаев имело место в ходе Первой мировой войны на море. Особенно повезло англичанам: с затонувших немецких кораблей они подняли уцелевшие коды, что дало им возможность ознакомиться с секретными военными и дипломатическими документами Берлина. В самом начале войны русские потопили немецкий крейсер «Магдебург» и обнаружили в руках одного из погибших германских моряков книгу морского кода, которую немедленно передали своим британским союзникам. Операции англичан по подъему затонувших немецких подводных лодок в некоторых случаях также приводили к подобным находкам. А в 1917 году два немецких дирижабля, возвращавшихся из рейда на Англию, попали в шторм и были вынуждены приземлиться на территории Франции. Среди найденных в них материалов были обнаружены закодированные карты и книга кода, используемого немецкими подводными лодками в Атлантике.

Военные операции, спланированные с учетом данных о противнике, которые почерпнуты из его раскодированных документов, заканчиваются, как правило, успешно. Когда немцы сообразили, что их подводные лодки обнаруживаются и берутся в клещи англичанами удивительно часто, им было нетрудно догадаться: шифровки, которыми обменивается штаб подводного флота с субмаринами, читаются противником. Все коды немцы немедленно заменили.

Нередко возникает проблема: как поступать с информацией, полученной путем чтения шифровки противника. Можно рискнуть и использовать полученные сведения немедленно для достижения военного или дипломатического успеха. Или же продолжать сбор данных во все больших масштабах, накапливать сведения о передвижениях противника, его действиях и планах, чтобы при благоприятном стечении обстоятельств нанести ему возможно большие потери.

На практике обычно стараются не раскрывать источник ценной информации, сохранить его как можно дольше. Излюбленный прием в таких случаях — передача противнику фальшивых доказательств, что получаемые сведения мы добываем совсем иным способом. Иногда даже отказываются от операций, которые нанесли бы противнику немалые потери, если есть опасение, что их проведение насторожит врага и натолкнет его на мысль: информация могла быть получена лишь в результате прочтения его шифрованных сообщений.

В период мировой войны 1914–1918 годов первая серьезная американская криптоаналитическая акция была проведена под эгидой военного министерства. Сотрудники 8-го отдела военной разведки, занимавшиеся чтением кодированных и шифрованных сообщений, предпочитали называть свое подразделение «черным кабинетом». Это наименование в течение нескольких столетий использовалось для обозначения секретных бюро почтовой цензуры в большинстве европейских стран. Группа дилетантов, пришедшая на службу в начале войны, под руководством Герберта Ярдли, бывшего телеграфного оператора, к 1918 году стала первоклассной профессиональной командой, успешно разгадывавшей тайны зашифрованных документов. Одним из выдающихся достижений этого отдела после Первой мировой войны было раскрытие японских дипломатических кодов. Во время переговоров на Вашингтонской конференции по разоружению в 1921 году Соединенные Штаты добивались получить согласие японцев на то, чтобы морские силы США и Японии находились в соотношении 10:6. Представители Страны восходящего солнца прибыли на конференцию с твердым намерением добиться соотношения 10:7. В дипломатии, как и в торговой сделке, вы получаете громадное преимущество, если заранее узнаете, что ваш конкурент готов в случае необходимости отойти на запасные позиции. С помощью сотрудников «черного кабинета» наше правительство своевременно ознакомилось с японскими намерениями и узнало, что японцы готовы согласиться на снижение соотношения до желаемой нами величины, если США будут твердо настаивать на таком решении. Вследствие этого мы смогли усилить нажим на партнеров по переговорам, не рискуя сорвать конференцию.

«Черный кабинет» сохранялся до 1929 года и работал в основном на госдепартамент, когда глава дипломатической службы Стимсон отказался от дальнейших услуг этого подразделения и оно было расформировано. Макджордж Банди, биограф Стимсона, дает по этому поводу следующее объяснение:

«Стимсон избрал своим руководящим принципом в вопросах международной политики тот, которому всегда старался следовать в личных отношениях: доверяй людям, и они будут оказывать доверие тебе. В этом духе он и принял решение, за которое впоследствии неоднократно подвергался критике: ликвидировал так называемый «черный кабинет»… Но он никогда об этом не сожалел… Стимсон, будучи госсекретарем, вел себя как джентльмен по отношению к джентльменам, которые были присланы к нам в качестве послов и посланников из дружественных стран»[64].

Наши армия и флот начали, к счастью, заниматься проблемами криптоанализа еще в конце двадцатых годов. Главное внимание обращалось на Японию, поскольку американская военная доктрина в то время рассматривала Страну восходящего солнца как потенциального противника Соединенных Штатов номер один в будущей войне. К 1941 году, когда произошло нападение на Перл-Харбор, наши криптоаналитики раскрыли большую часть важнейших японских морских и дипломатических кодов и шифров, в результате чего мы заблаговременно получили сведения о надвигающейся агрессии Японии на Тихом океане.

Битва у острова Мидуэй в июне 1942 года явилась поворотным пунктом морской войны на Тихом океане. К ней мы стремились, поскольку знали из дешифрованных сообщений, что основные силы японского императорского флота были сконцентрированы именно там. Эта разведывательная информация содержала данные о численности и диспозиции сил противника, что дало возможность нашему флоту осуществить внезапное нападение.

После Перл-Харбора перед нами возникла серьезная проблема: как сохранить в тайне то, что нам удалось раскрыть японские коды. Волна расследований, взаимные обвинения, стремление различных ведомств и служб возложить вину на кого-то другого за потрясающие американские потери в живой силе, боевых кораблях и технике накалили атмосферу в стране. Общественность требовала ответа у правительства. В таких условиях могла произойти утечка информации, чреватая тем, что стал бы известен источник ценнейших сведений. К счастью, этого не случилось. Ведь до тех пор, пока мы не создали военно-морской флот, превосходящий военно-морские силы Японии, чтение зашифрованных японских сообщений было одним из немногих преимуществ, которыми мы располагали в битве со Страной восходящего солнца. Правда, временами кое-какие утечки происходили, но все же не было ни одного случая, который вывел бы японцев прямо на наш источник.

В 1944 году Томас Дьюи, выставивший свою кандидатуру на пост президента против Рузвельта, узнал, как, впрочем, и некоторые другие лица, стоявшие близко к федеральному правительству, о наших достижениях в раскрытии японских кодов и об очередном провале перед событиями в Перл-Харборе, когда мы не смогли наилучшим образом воспользоваться имевшейся в наших руках информацией[65].

Возникло опасение, что кандидат от республиканской партии возьмет да и скажет об этом в перепалках избирательной кампании. Такая мысль бросала в дрожь начальников объединенных штабов. Генерал Маршалл[66] написал личное письмо Дьюи, в котором сообщил: японцы до сих пор не знают, что нам удалось раскрыть их коды. Он подчеркнул, что мы добиваемся военных успехов в результате перехвата и дешифровки их сообщений и донесений. И Дьюи ни разу в своих выступлениях не упомянул, что мы читаем японские кодированные сообщения. Тайна была сохранена.

Одна из наиболее захватывающих операций разведки средств связи — дешифровка так называемой телеграммы Циммермана в январе 1917 года, когда Соединенные Штаты находились на грани вступления в Первую мировую войну[67].

Честь раскусить этот орешек выпала экспертам из «комнаты номер 40». Так тогда называли криптоаналитический центр Великобритании. Телеграмму послал министр иностранных дел Германии Циммерман из Берлина немецкому посланнику в Мехико. В ней излагался план возобновления неограниченной подводной войны с 1 февраля 1917 года. При этом не исключалась возможность, что такая акция побудит Соединенные Штаты вступить в войну. Посланнику предлагалось оказать воздействие на Мексику, чтобы она тоже включилась в вооруженный конфликт, но на стороне Германии. За это после победы мексиканцы получат обратно «потерянные территории — Техас, Нью-Мексико и Аризону».

Адмирал Холл, легендарный начальник британской морской разведки, куда входил криптоаналитический центр, продержал у себя это сообщение более месяца. У него были свои проблемы. Прежде всего, как передать расшифрованный текст американцам и убедить их в его достоверности, обеспечив при этом самую строгую секретность, чтобы немцы ни в коем случае не узнали, что в Лондоне раскрыли их код. В конце концов ситуация побудила лорда Бальфура, министра иностранных дел Великобритании, официально передать послание Циммермана американскому послу в Лондоне. Белый дом и госдепартамент расценили сообщение как настоящую сенсацию. Его, естественно, нужно было проверить. Перед нами возникла серьезная проблема: во-первых, как это сделать, а во-вторых, каким образом распространить соответствующую публикацию, чтобы не сложилось впечатление — это, мол, англо-американский трюк, цель которого вовлечь Соединенные Штаты в войну. Мой дядя Роберт Лансинг, в то время государственный секретарь, позже рассказал мне о драматических событиях, последовавших за получением информации из Лондона, которая вплотную приблизила Америку к войне.

Ситуация осложнялась тем, что немцы использовали дипломатическую связь со своим послом в Вашингтоне графом Бернсдорфом для передачи сообщения германскому посланнику в Мехико. Президент Вильсон разрешил Берлину пользоваться нашей телефонной линией между Европой и США при том условии, что передаваемые депеши будут служить мирным целям.

Когда президент узнал, для чего немцы используют его любезное согласие, он очень расстроился. Но нет худа без добра. То, что немцы нарушили свое обещание и воспользовались нашей линией связи для недобрых дел, обернулось для нас большой пользой. Во-первых, госдепартамент получил в свое распоряжение копию телеграммы Циммермана Бернсдорфу, конечно не имея ни малейшего представления о ее содержании. Чтобы установить тождество расшифрованного текста, он был переслан в наше посольство в Лондон, где один из специалистов адмирала Холла снова зашифровал его в присутствии одного из американских дипломатов, что сняло всякие сомнения в отношении истинного содержания телеграммы. Во-вторых, тот факт, что расшифрованный текст телеграммы видели некоторые немецкие дипломаты как в Вашингтоне, так и в Мехико значительно помог в решении той важной проблемы, которая причиняла адмиралу Холлу столь много забот и хлопот: каким образом одурачить немцев и не дать им возможность установить истинный источник, откуда была получена эта информация. В конце концов у немцев сложилось впечатление, что содержание телеграммы дошло до нас в результате чьей-то небрежности, а возможно, сведения были похищены в одном из германских дипломатических представительств или мексиканских правительственных учреждений, имевших ее копию. Поэтому они продолжали использовать те же коды, проявив тем самым удивительную тупость. Против этого мы, естественно, ничего не имели. Первого марта 1917 года государственный департамент передал текст телеграммы для опубликования агентству Ассошиэйтед Пресс. На американский народ сообщение произвело впечатление разорвавшейся бомбы. В апреле мы объявили войну Германии.

Если сравнить применяемые ныне криптографические системы с теми, которым правительства в Первую мировую войну доверяли жизненно важные тайны, то последние кажутся несовершенными и дилетантскими, в особенности из-за использования часто повторяющихся символов, за которыми скрыты важные слова и понятия. Когда криптоаналитики, адмирала Холла обнаружили в телеграмме Циммермана цифровую комбинацию «67893», они уже знали, что это «Мехико». Такая комбинация уже встречалась им в других шифровках. И всегда это было «Мехико». Сейчас же ту или иную группу цифр никогда не повторят для обозначения одного и того же слова.

В настоящее время при передаче официальных правительственных сообщений и посланий используются комплексные и весьма надежные криптографические системы. Они же применяются и для связи с агентурой. Советские агенты, например, для своих донесений в Москву предпочитают весьма изощренные шифровые системы. Но и здесь, как, впрочем, и во всех других областях, с развитием защитных мер разрабатываются и адекватные контрмеры для их преодоления.

Глава 7. Планирование и определение целей