Поэтический мир прерафаэлитов

И мыс окружило внезапно волной, И солнце над ним обозначилось чуть, И ясно пролег золотой его путь, И стал очевиден удел мой земной. Перевод Е. Коробковой

A FACE

If one could have that little head of hers   Painted upon a background of pale gold, Such as the Tuscan’s early art prefers!   No shade encroaching on the matchless mould Of those two lips, which should be opening soft   In the pure profile; not as when she laughs, For that spoils alname = "note" but rather as if aloft   Yon hyacinth, she loves so, leaned its staffs Burthen of honey-coloured buds to kiss   And capture ’twixt the lips apart for this. Then her lithe neck, three fingers might surround,   How it should waver on the pale gold ground Up to the fruit-shaped, perfect chin it lifts!   I know, Correggio loves to mass, in rifts Of heaven, his angel faces, orb on orb   Breaking its outline, burning shades absorb: But these are only massed there, I should think,   Waiting to see some wonder momently Grow out, stand full, fade slow against the sky   (That’s the pale ground you’d see this sweet face by), All heaven, meanwhile, condensed into one eye   Which fears to lose the wonder, should it wink.

John Everett Millais MRS COVENTRY PATMORE Oil on panel. 1851 Fitzwilliam Museum, Cambridge

Джон Эверетт Миллес МИССИС КОВЕНТРИ ПАТМОР. Дерево, масло. 1851 Музей Фицуильяма, Кембридж

ЕЕ ЛИЦО

Головку эту я бы написал   На теплом фоне бледно-золотистом, Тосканском, — высветлив щеки овал,   А губ рисунок безупречно чистым Оставил бы — и никаких теней,   Лишь рот слегка разомкнут: не для смеха, Что портит профиль, но как будто к ней   Медовый гиацинт, ее утеха, Свои тугие тянет бубенцы, Что тычутся ей в губы, как птенцы.   Вот шеи стебелек в охват ладони —   Как он на палевом сиял бы фоне! — Вот подбородка совершенный плод… Корреджо заполнял церковный свод   Сплошь ангелами в облачных провалах   И отблесках горящих, нежно-алых; Смешались нимбы, воздух напряжен:   Какая огненная колесница   Сейчас пред ними вспыхнет и затмится? О, этот тусклый золотистый тон,   Под стать ее головке, — он оттуда!   И глаз раскрыт: сморгнешь — упустишь чудо. Перевод М. Бородицкой

ЭЛИЗАБЕТ БАРРЕТ БРАУНИНГ

ELIZABETH BARRETT BROWNING

Филд Тэлфорд ПОРТРЕТ ЭЛИЗАБЕТ БАРРЕТ БРАУНИНГ 1859 Национальная портретная галерея, Лондон

ЭЛИЗАБЕТ БАРРЕТ БРАУНИНГ (6 МАРТА 1806–29 ИЮНЯ 1861)

Известнейшая поэтесса викторианской эпохи. Родилась в Коксхоу-холле (графство Дарем), в семье наследников вест-индских плантаторов. Она получила хорошее домашнее образование; родители всячески поощряли ее в литературных занятиях. Ее первый сборник, «Опыт о разуме и другие стихотворения», был опубликован в 1826 г. В 1835 г. Элизабет вместе с семьей переехала в Лондон; в 1838 г. опубликовала сборник «Серафимы и другие стихи» (The Seraphim and Other Poems), после чего ее имя стало широко известно читающей публике. Дальний родственник Джон Кеньон познакомил поэтессу с ведущими литераторами, включая У. Вордсворта, С. Т. Кольриджа, Т. Карлейля и А. Теннисона. Литературная слава Э. Баррет была такова, что по смерти У. Вордсворта в 1850 г. она явилась серьезной соперницей А. Теннисона в числе претендентов на звание поэта-лауреата.

Элизабет с юных лет страдала тяжелым недугом; считая себя умирающей, целые дни проводила в постели, принимала только старых друзей — и все свое время посвящала поэзии, прозе и переводам. В 1845 г. Роберт Браунинг, под впечатлением от ее сборника «Стихотворения» (1844), положил начало любовной переписке. Элизабет тайно обвенчалась с ним в 1846 г.; супруги уехали в Италию и со временем обосновались во Флоренции. В 1849 г. у них родился сын, ставший впоследствии скульптором. Два самых известных произведения Э. Баррет были написаны после встречи с Робертом: «Сонеты с португальского» (Sonnets from the Portuguese, 44 любовных сонета, созданных в период 1845–1846 гг. и опубликованных в 1850 г.) и «Аврора Ли» (Aurora Leigh, 1856).

Элизабет умерла на руках у мужа 29 июня 1861 г.; похоронена во Флоренции.

Эдгар По заимствовал размер поэмы Э. Браунинг «Поклонник леди Джеральдины» (Lady Geraldine’s Courtship) для своего «Ворона», искренне восхищался ее талантом и посвятил ей сборник «Ворон и другие стихотворения», называя «благороднейшей представительницей своего пола». Ее поэзия оказала сильное влияние на творчество американской поэтессы Эмили Дикинсон. В списке из 57 имен «Бессмертных», составленном У. Х. Хантом, значится и имя Элизабет Баррет Браунинг — отмеченное одной звездочкой.

FROM ‘SONNETS FROM THE PORTUGUESE’

I

I thought once how Theocritus had sung Of the sweet years, the dear and wished-for years, Who each one in a gracious hand appears To bear a gift for mortals, old or young: And, as I mused it in his antique tongue, I saw, in gradual vision through my tears, The sweet, sad years, the melancholy years, Those of my own life, who by turns had flung A shadow across me. Straightway I was ’ware, So weeping, how a mystic Shape did move Behind me, and drew me backward by the hair; And a voice said in mastery, while I strove, — ‘Guess now who holds thee?’ — ‘Death,’ I said. But, there, The silver answer rang, — ‘Not Death, but Love.’

III

Unlike are we, unlike, O princely Heart! Unlike our uses and our destinies. Our ministering two angels look surprise On one another, as they strike athwart Their wings in passing. Thou, bethink thee, art A guest for queens to social pageantries, With gages from a hundred brighter eyes Than tears even can make mine, to play thy part Of chief musician. What hast thou to do With looking from the lattice-lights at me, A poor, tired, wandering singer, singing through The dark, and leaning up a cypress tree? The chrism is on thine head, — on mine, the dew, — And Death must dig the level where these agree.

XIV

If thou must love me, let it be for nought Except for love’s sake only. Do not say, ‘I love her for her smile — her look — her way Of speaking gently — for a trick of thought That falls in well with mine, and certes brought A sense of pleasant ease on such a day’ — For these things in themselves, Beloved, may Be changed, or change for thee, — and love, so wrought, May be unwrought so. Neither love me for Thine own dear pity’s wiping my cheeks dry, — A creature might forget to weep, who bore Thy comfort long, and lose thy love thereby! But love me for love’s sake, that evermore Thou mayst love on, through love’s eternity.

XXI

Say over again, and yet once over again, That thou dost love me. Though the word repeated Should seem ‘a cuckoo song,’ as thou dost treat it, Remember, never to the hill or plain, Valley and wood, without her cuckoo-strain Comes the fresh Spring in all her green completed. Beloved, I, amid the darkness greeted By a doubtful spirit-voice, in that doubt’s pain, Cry, ‘Speak once more — thou lovest!’ Who can fear Too many stars, though each in heaven shall roll, Too many flowers, though each shall crown the year? Say thou dost love me, love me, love me — toll The silver iterance! — only minding, Dear, To love me also in silence with thy soul.

XXIV

Let the world’s sharpness, like a clasping knife, Shut in upon itself and do no harm In this close hand of Love, now soft and warm, And let us hear no sound of human strife After the click of the shutting. Life to life — I lean upon thee, Dear, without alarm, And feel as safe as guarded by a charm Against the stab of worldlings, who if rife Are weak to injure. Very whitely still The lilies of our lives may reassure Their blossoms from their roots, accessible Alone to heavenly dews that drop not fewer, Growing straight, out of man’s reach, on the hill. God only, who made us rich, can make us poor.

XXVI

I lived with visions for my company Instead of men and women, years ago, And found them gentle mates, nor thought to know A sweeter music than they played to me. But soon their trailing purple was not free Of this world’s dust, their lutes did silent grow, And I myself grew faint and blind below Their vanishing eyes. Then thou didst come — to be, Beloved, what they seemed. Their shining fronts, Their songs, their splendours (better, yet the same, As river-water hallowed into fonts), Met in thee, and from out thee overcame My soul with satisfaction of all wants: Because God’s gifts put man’s best dreams to shame.

XLIII

How do I love thee? Let me count the ways. I love thee to the depth and breadth and height My soul can reach, when feeling out of sight For the ends of Being and ideal Grace. I love thee to the level of every day’s Most quiet need, by sun and candle-light. I love thee freely, as men strive for Right; I love thee purely, as they turn from Praise. I love thee with the passion put to use In my old griefs, and with my childhood’s faith. I love thee with a love I seemed to lose With my lost saints — I love thee with the breath, Smiles, tears, of all my life! — and, if God choose, I shall but love thee better after death.

Sir Edward Coley Burne-Jones THE LOVE SONG Oil on canvas. 1868–1877 The Metropolitan Museum of Art, New York City

Эдуард Коули Бёрн-Джонс ЛЮБОВНАЯ ПЕСНЬ Холст, масло. 1868–1877 Музей Метрополитен, Нью-Йорк

ИЗ ЦИКЛА «СОНЕТЫ С ПОРТУГАЛЬСКОГО»

I

Я вспоминала строки Феокрита О череде блаженных, щедрых лет, Что смертным в дар несли тепло и свет, И юных вёсен их венчала свита, — И, мыслями печальными повита, Сквозь слезы памяти глядела вслед Скользнувшей веренице тусклых лет, Чьи тени мрачным холодом Коцита Мне в душу веяли — и стыла кровь; Как вдруг незримая чужая Сила Меня, рванув, за волосы схватила И стала гнуть: «Смирись, не прекословь!» «Ты — Смерть?» — изнемогая, я спросила. Но Голос отвечал: «Не Смерть — Любовь». Перевод Г. Кружкова

III

Неровня мы, возлюбленный мой брат! Столь многим суждено нам различаться — Представь, как наши ангелы дичатся Друг друга, и крылами бьют не в лад. Ты — гость желанный царственных палат, Где песнь твою встречает плеск оваций И блеск очей, с какими не сравняться Моим, когда в них слезы заблестят… Тебе ли из окна следить за мною, Бродяжкой бедной, что в полночный час Поет про мир, объятый мглой ночною, К ночному кипарису прислонясь? Лоб твой помазан миром, мой — росою, И смерть одна лишь поравняет нас. Перевод М. Бородицкой

XIV

Коль вправду любишь ты — люби во имя Самой любви. Не говори: «Я в ней Люблю улыбку, плавный звук речей, Спокойный взор и мысли, что с моими Текут в согласье — всё невозмутимей И всё согласнее с теченьем дней». Любовь, от сих изменчивых вещей Зависящая, держится лишь ими И рушится легко… Любимый мой! Люби не ради жалости сердечной: Не то, обретши радость и покой, Твою любовь утрачу я навечно. Люби лишь из любви, любви одной — Внезапной, беспричинной, бесконечной. Перевод М. Бородицкой

XXI

Скажи: люблю — и вымолви опять: Люблю. Пусть это выйдет повтореньем Или кукушки на опушке пеньем, Не бойся уши мне прокуковать — Ведь без кукушки маю не бывать С его теплом, голубизной, цветеньем… Любимый, слишком долго я сомненьем, В ночи подкапывающим, как тать, Была томима. Повтори мне снова: Люблю. Пускай, как звон колоколов, Гудит и не смолкает это слово: Люблю. Подманивай, как птицелов, Короткой, звонкой трелью птицелова. Но и душой люби меня. Без слов. Перевод Г. Кружкова

XXIV

Пускай жестокий Мир, как нож складной, Защелкнется, не причинив урона, В ладони у Любви — и усмирённо Затихнет ярый вопль и шум земной. Как хорошо, возлюбленный! С тобой Я чувствую себя заговорённой От всех клинков и стрел. Ты — оборона И крепь моя; за этою стеной Вдали от толп — незримо, потаённо — Из данных нам природою корней Мы вырастим два стебля, два бутона, Две лилии — жемчужней и светлей В лучах росы, чем царская корона! А сколько жить им, небесам видней. Перевод Г. Кружкова

XXVI

Любимые виденья с малолетства Мне заменяли братьев и сестер, И вслушиваясь в их созвучный хор, Иного я не мыслила соседства. Но время шло, ветшали тени детства: Покрылся пылью пышный их убор И лютни смолкли… Опустевший взор Да оторопь остались мне в наследство. Но Ты пришел! В тебе, моя любовь, Все призраки, мне прежде дорогие, Жизнь обрели — не просто плоть и кровь: Так влажная становится стихия Святой водой… Душа моя! Так вновь Дар Божий посрамил мечты людские. Перевод М. Бородицкой

XLIII

Как я тебя люблю? Сейчас скажу: Люблю тебя вне всех координат И вне земных и внеземных преград, Люблю — и Небу это докажу. Люблю тебя — любви своей служу И утром, и когда горит закат, Люблю — и не хочу иных наград, Люблю — и этим правом дорожу. Люблю тебя с той страстью детской веры, Что прежде гасла свечкой на ветру, Люблю, и верю, и мечусь в жару Своей любви. Люблю тебя без меры, Люблю, как жизнь, — а если я умру, Моя любовь взойдет в иные сферы. Перевод Е. Третьяковой

John Everett Millais THE BRIDESMAID Oil on panel. 1851 Fitzwilliam Museum Cambridge

Джон Эверетт Миллес ПОДРУЖКА НЕВЕСТЫ Дерево, масло. 1851 Музей Фицуильяма, Кембридж

ДАНТЕ ГАБРИЭЛЬ РОССЕТТИ

DANTE GABRIEL ROSSETTI

Данте Габриэль Россетти АВТОПОРТРЕТ 1847 Национальная портретная галерея, Лондон

ДАНТЕ ГАБРИЭЛЬ РОССЕТТИ (12 МАЯ 1828–9 АПРЕЛЯ 1882)

Английский поэт, иллюстратор, художник и переводчик. Родился в Лондоне, в семье итальянского эмигранта, ученого Габриэле Паскуале Джузеппе Россетти и его жены Фрэнсис Полидори. Брат поэтессы Кристины Россетти, критика Уильяма Майкла Россетти, писательницы Марии Франчески Россетти. В семье его называли Габриэлем; в публикациях он неизменно ставил первым имя Данте, в честь Данте Алигьери. Вместе с У. Х. Хантом и Дж. Э. Миллесом в 1848 году основал Братство прерафаэлитов, позже явился вдохновителем для второго поколения художников и писателей, находящегося под влиянием прерафаэлитизма, в частности, для У. Морриса и Э. Бёрн-Джонса.

Д. Г. Россетти учился в Художественной школе Генри Сасса (1841–1845) и в Королевской Академии (1845–1848); после — у Форда Мэдокса Брауна, с которым сохранял дружеские отношения на протяжении всей жизни. Личная жизнь Россетти была тесно связана с его творчеством — возлюбленными и музами художника становились его натурщицы Элизабет Сиддал, Фанни Корнфорт и Джейн Моррис.

На протяжении многих лет работал над переводами на английский язык итальянской поэзии, включая «Новую жизнь» Данте Алигьери. Благодаря Данте в творчество Россетти вошел образ Беатриче (на его полотнах обретший черты Э. Сиддал). Из английских поэтов Россетти восхищался Дж. Китсом. Благодаря обнаруженному им «манускрипту Россетти» — подборки рисунков и стихотворений У. Блейка — читающая публика заново открыла для себя этого поэта.

Поэзия и визуальный образ в произведениях Россетти тесно переплетаются: он часто писал сонеты в дополнение к собственным картинам, а также охотно иллюстрировал чужие произведения, например, поэму «Рынок гоблинов» своей сестры К. Россетти. В 1861 г. стал партнером-учредителем фирмы по производству предметов декоративно-прикладного искусства «Моррис, Маршалл, Фолкнер и Кº». Большинство стихотворений Россетти вошли в сборник «Баллады и сонеты» (Ballads and Sonnets, 1881). В нем собран полный цикл сонетов под названием «Дом Жизни» (The House of Life). Сонеты, раскрывая отношение автора к отдельным моментам бытия, все вместе образуют как бы «дом», в котором протекает жизнь самого поэта.

THE BLESSED DAMOZEL

(A FRAGMENT)

The blessed damozel leaned out      From the gold bar of Heaven; Her eyes were deeper than the depth      Of waters stilled at even; She had three lilies in her hand,      And the stars in her hair were seven. Her robe, ungirt from clasp to hem,      No wrought flowers did adorn, But a white rose of Mary’s gift,      For service meetly worn; Her hair that lay along her back      Was yellow like ripe corn. Herseemed she scarce had been a day      One of God’s choristers; The wonder was not yet quite gone      From that still look of hers; Albeit, to them she left, her day      Had counted as ten years. (To one, it is ten years of years.      …Yet now, and in this place, Surely she leaned o’er me — her hair      Fell all about my face. … Nothing: the autumn-fall of leaves.      The whole year sets apace.)

Dante Gabriel Rossetti THE BLESSED DAMOZEL Oil on canvas. 1875–1878 Fogg Museum of Art, Harvard University

Данте Габриэль Россетти БЛАЖЕННАЯ ДЕВА Холст, масло. 1875–1878 Художественный музей Фогга при Гарвардском университете

БЛАЖЕННАЯ ДЕВА

(ОТРЫВОК)

Глядит из рая дева вниз,      Блаженна в Небесах, Не сыщешь в море глубины,      Что у нее в глазах; В руке три лилии; семь звезд —      Как гребень, в волосах. Без блесток риза, без шитья —      Лишь розою красна: За чистоту Марией в дар      Та роза ей дана; И по плечам скользит волос      Ячменная волна. Ей кажется, она едва      Влилась в небесный хор: Еще в глазах ее сквозит      Сомненье и укор; Для нас, скорбящих, словно год      Прошел уже с тех пор. (А для меня — как будто век.      …И вдруг щеки моей Коснулась прядь ее волос,      Дыхания нежней… Но это просто листопад      Шуршит среди ветвей.) Перевод В. Окуня

FROM ‘THE HOUSE OF LIFE’

INTRODUCTORY SONNET

A Sonnet is a moment’s monument, —      Memorial from the Soul’s eternity      To one dead deathless hour. Look that it be, Whether for lustral rite or dire portent, Of its own arduous fulness reverent:      Carve it in ivory or in ebony,      As Day or Night may rule; and let Time see Its flowering crest impearled and orient. A Sonnet is a coin: its face reveals      The soul, — its converse, to what Power ’tis due: — Whether for tribute to the august appeals      Of Life, or dower in Love’s high retinue, It serve; or, ’mid the dark wharf’s cavernous breath, in Charon’s palm it pay the toll to Death.

Из книги «Дом жизни»

ВСТУПИТЕЛЬНЫЙ СОНЕТ

Сонет — бессмертью посвященный миг,      Алтарь неведомого ритуала      Души, что в бренном мире воссоздала Осколок Вечности; ночной ли блик В нем отражен иль солнца жгучий лик,      Свет мрамора иль черный блеск сандала, —      От шпиля гордого до пьедестала Он должен быть слепительно велик. Сонет — монета, у него две грани,      На лицевой свой профиль начекань,      Поэт; но посвяти другую грань Любви и Жизни, требующим дани;      Иль на холодной пристани речной      Харону заплати оброк ночной. Перевод Г. Кружкова

X

THE PORTRAIT

O Lord of all compassionate control,      O Love! let this my lady’s picture glow      Under my hand to praise her name, and show Even of her inner self the perfect whole: That he who seeks her beauty’s furthest goal,      Beyond the light that the sweet glances throw      And refluent wave of the sweet smile, may know The very sky and sea-line of her soul. Lo! it is done. Above the long lithe throat      The mouth’s mould testifies of voice and kiss,          The shadowed eyes remember and foresee. Her face is made her shrine. Let all men note      That in all years (O Love, thy gift is this!)          They that would look on her must come to me.

Dante Gabriel Rossetti JANE MORRIS (THE BLUE SILK DRESS) Oil on canvas. 1868 The Society of Antiquaries, Kelmscott Manor Collection, London

Данте Габриэль Россетти ДЖЕЙН МОРРИС (СИНЕЕ ШЕЛКОВОЕ ПЛАТЬЕ) Холст, масло. 1868 Общество любителей старины, Собрание Келмскотт-Мэнор, Лондон

X

ПОРТРЕТ

Любовь благая, кладезь доброты!      Молю: пусть образ госпожи моей      В сиянье кисть оденет, пусть сильней Проступит сущность на холсте, а ты Открой адепту высшей красоты      Помимо взгляда, полного огней,      И той улыбки, что волны резвей, Ее души небесные черты. Свершилось! Бледный лоб и нежный рот,      Таящий поцелуев обещанье,             Глаза, что вглубь провидят и вовне… Ее лицо есть храм, и кто придет      К нему (твое, Любовь, благодеянье!)             Чтоб любоваться ей, придет ко мне. Перевод В. Окуня

XXII

HEART’S HAVEN

Sometimes she is a child within my arms,     Cowering beneath dark wings that love must chase, —     With still tears showering and averted face, Inexplicably filled with faint alarms: And oft from mine own spirit’s hurtling harms     I crave the refuge of her deep embrace, —     Against all ills the fortified strong place And sweet reserve of sovereign counter-charms. And Love, our light at night and shade at noon,     Lulls us to rest with songs, and turns away     All shafts of shelterless tumultuous day. Like the moon’s growth, his face gleams through his tune; And as soft waters warble to the moon,     Our answering spirits chime one roundelay.

XXII

ГАВАНЬ СЕРДЦА

Порой она ко мне ребенком льнет,     Вдруг оробев пред тенью темных крыл,     И плачет горько, если устрашил Мираж неясных бедствий и невзгод. Порой ее объятья — мне оплот:     Незыблемый заслон от черных сил;     Меня хранит, смиряя буйный пыл, Всех чар превыше — сладкий приворот. Любовь — наш свет в ночи и полог в зной,     Баюкает нас песней, стрелы дня     Отводит прочь, от бурь мирских храня; Как лунный лик, мерцает в час ночной, И как звенят фонтаны под луной,     Звучит наш гимн, нам души единя. Перевод С. Лихачевой

XL

SEVERED SELVES

Two separate divided silences,     Which, brought together, would find loving voice;     Two glances which together would rejoice In love, now lost like stars beyond dark trees; Two hands apart whose touch alone gives ease;     Two bosoms which, heart-shrined with mutual flame,     Would, meeting in one clasp, be made the same; Two souls, the shores wave-mocked of sundering seas: — Such are we now. Ah! may our hope forecast     Indeed one hour again, when on this stream     Of darkened love once more the light shall gleam? — An hour how slow to come, how quickly past, — Which blooms and fades, and only leaves at last,     Faint as shed flowers, the attenuated dream.

Dante Gabriel Rossetti HOW THEY MET THEMSELVES Watercolour. Circa 1860–1864 Fitzwilliam Museum, Cambridge

Данте Габриэль Россетти КАК ОНИ ПОВСТРЕЧАЛИ САМИХ СЕБЯ Акварель. Ок. 1860–1864 Музей Фицуильяма, Кембридж

XL

РАЗДЕЛЕННЫЕ ДУШИ

Две немоты, разъятые стеной,     Что общий голос обрести могли;     Глаза во тьме от милых глаз вдали, Как звезды посреди глуши лесной; Рука, разъединенная с рукой,     Сердца в огне, пылающие врозь;     Тела, которым слиться не пришлось, Как берегам над бездною морской, — Всё это мы… О, если б только раз     Вновь озарилась гуща темных крон,     И был немой любви дарован он — Час долгожданный, быстролетный час, Что тает вмиг и век тревожит нас,     Как палая листва, как смутный сон. Перевод А. Круглова

LIII

WITHOUT HER

What of her glass without her? The blank grey     There where the pool is blind of the moon’s face.     Her dress without her? The tossed empty space Of cloud-rack when the moon has passed away. Her paths without her? Day’s appointed sway     Usurped by desolate night. Her pillowed place     Without her? Tears, ah me! for love’s good grace, And cold forgetfulness of night or day. What of the heart without her? Nay, poor heart,     Of thee what word remains ere speech be still?     A wayfarer by barren ways and chill, Steep ways and weary, without her thou art, Where the long cloud, the long wood’s counterpart,     Sheds doubled darkness up the labouring hill.

LIII

БЕЗ НЕЕ

Что без нее мой дом? Шалаш кривой,     Где зябнущий укрылся сирота.     Что платье? Скомканная пустота, Клок облака, покинутый луной. Что зеркало? Погасший рай земной,     Где ныне беспросветность разлита.     Кровать? Ночей бессонных маета И разговор с холодною стеной. Что сердце без нее? Пустых небес     Беззвездная, бессолнечная мгла,     Дороги одинокой кабала, Когда и месяц за горой исчез, И туча длинная далекий лес     Двойною темнотою облегла. Перевод Г. Кружкова

LIX

LOVE’S LAST GIFT

Love to his singer held a glistening leaf     And said: ‘The rose-tree and the apple-tree     Have fruits to vaunt or flowers to lure the bee; And golden shafts are in the feathered sheaf Of the great harvest-marshal, the year’s chief,     Victorious Summer; aye, and ’neath warm sea     Strange secret grasses lurk inviolably Between the filtering channels of sunk reef. All are my blooms; and all sweet blooms of love     To thee I gave while Spring and Summer sang;     But Autumn stops to listen, with some pang From those worse things the wind is moaning of. Only this laurel dreads no winter days: Take my last gift; thy heart hath sung my praise.’

LIX

ПОСЛЕДНИЙ ДАР ЛЮБВИ

Любовь певцу зеленый лист дала     И так рекла: «Бутон пчелу зовет,     На яблоне отменный зреет плод, И золото колосьев вкруг чела В венке у Лета — жатва весела,     И весел пляс — а в теплой зыби вод     Цветов подводных странен хоровод Среди камней, где залегает мгла. Всё — дар Любви; ты все дары обрел     Весной и летом, в радости, сполна.     Но внемлет Осень — ей уже слышна Во вздохах ветра песнь грядущих зол. И только лавру не грозит мороз. Прими сей дар; меня ты превознес». Перевод В. Сергеевой

LXXVII

SOUL’S BEAUTY

(SIBYLLA PALMIFERA)

Under the arch of Life, where love and death,     Terror and mystery guard her shrine, I saw     Beauty enthroned; and though her gaze struck awe, I drew it in as simply as my breath. Hers are the eyes which, over and beneath,     The sky and sea bend on thee, — which can draw,     By sea or sky or woman, to one law, The allotted bondman of her palm and wreath. This is that Lady Beauty, in whose praise     Thy voice and hand shake still, — long known to thee          By flying hair and fluttering hem, — the beat          Following her daily of thy heart and feet,     How passionately and irretrievably, In what fond flight, how many ways and days!