Поэтический мир прерафаэлитов

Dante Gabriel Rossetti SIBYLLA PALMIFERA Oil on canvas. Circa 1865–1870 National Museums Liverpool (Lady Lever Art Gallery, Port Sunlight)

Данте Габриэль Россетти SIBYLLA PALMIFERA Холст, масло. Ок. 1865–1870 Ливерпульский национальный музей (Художественная галерея Леди Ливер, Порт Санлайт)

LXXVII

КРАСОТА ДУШИ

(SIBYLLA PALMIFERA)

Под аркой Жизни, где Любовь и Страх,     Где Смерть и Тайна бодрствуют в дозоре,     Там, на престоле, в царственном уборе И с пальмовою ветвию в руках Узрел я Красоту: в ее глазах     Мне просияли небеса и море —     Тем светом, что влечет нас в женском взоре И, как рабов, пред ним бросает в прах. Вот образ Красоты благословенной,     Той, что я звал своею Госпожой, —          Хоть знал лишь по внезапным перебивам          В груди, по ускользающим извивам     Одежд, — за кем стремился всей душой, Кого искал на всех путях вселенной! Перевод Г. Кружкова

LXXVIII

BODY’S BEAUTY

(LILITH)

Of Adam’s first wife, Lilith, it is told     (The witch he loved before the gift of Eve,)     That, ere the snake’s, her sweet tongue could deceive, And her enchanted hair was the first gold. And still she sits, young while the earth is old,     And, subtly of herself contemplative,     Draws men to watch the bright web she can weave, Till heart and body and life are in its hold. The rose and poppy are her flowers; for where     Is he not found, O Lilith, whom shed scent And soft-shed kisses and soft sleep shall snare?     Lo! as that youth’s eyes burned at thine, so went     Thy spell through him, and left his straight neck bent And round his heart one strangling golden hair.

Dante Gabriel Rossetti LADY LILITH Oil on canvas. 1868 Delaware Art Museum Wilmington, DE

Данте Габриэль Россетти ЛЕДИ ЛИЛИТ Холст, масло. 1868 Делавэрский художественный музей Уилмингтон, Делавэр

LXXVIII

КРАСОТА ТЕЛА

(ЛИЛИТ)

Лилит-колдунья, первая жена,     Что праотцу Господь позволил взять,     Как сатана, умела сладко лгать. Текла огнем волос ее волна. Мир постарел — волшебница юна;     Влечет ее чарующая стать     Мужчин к тенетам радужным — и глядь, Душой и телом жертва пленена. Красны, как кровь, колдуньины цветы.     Нет храбрецов, которых дивный сад Не соблазнил виденьем красоты.     Вот юноша; глаза его горят,     Склонился он, тобой навек заклят, Удавкой локон обернула ты. Перевод В. Сергеевой

LXXXIII

BARREN SPRING

Once more the changed year’s turning wheel returns:     And as a girl sails balanced in the wind,     And now before and now again behind Stoops as it swoops, with cheek that laughs and burns, — So Spring comes merrily towards me here, but earns     No answering smile from me, whose life is twin’d     With the dead boughs that winter still must bind, And whom to-day the Spring no more concerns. Behold, this crocus is a withering flame;     This snowdrop, snow; this apple-blossom’s part     To breed the fruit that breeds the serpent’s art. Nay, for these Spring-flowers, turn thy face from them, Nor stay till on the year’s last lily-stem     The white cup shrivels round the golden heart.

LXXXIII

БЕСПЛОДНАЯ ВЕСНА

Кружится быстро колесо времен;     И словно девочка на карусели,     Вся устремясь к какой-то дивной цели, Летит, смеясь, — и ветер ей вдогон! — Весна мне мчит навстречу; но, смущен,     Молчу в ответ; томят мой дух метели     Прошедших зим, и мне не до веселий — Остыла кровь среди замерзших крон. Взгляни: пророчит ландыш о снегах,     Цвет яблоневый, нежно оробелый, —     О Змие, что погубит плод созрелый. Не радуйся же лилиям в лугах, Не жди, когда рассыплется во прах     Вкруг сердца золотого венчик белый. Перевод Г. Кружкова

FROM ‘FIVE ENGLISH POETS’

THOMAS CHATTERTON

With Shakspeare’s manhood at a boy’s wild heart, —     Through Hamlet’s doubt to Shakspeare near allied,     And kin to Milton through his Satan’s pride, — At Death’s sole door he stooped, and craved a dart; And to the dear new bower of England’s art, —     Even to that shrine Time else had deified,     The unuttered heart that soared against his side, — Drove the fell point, and smote life’s seals apart. Thy nested home-loves, noble Chatterton;     The angel-trodden stair thy soul could trace     Up Redcliffe’s spire; and in the world’s armed space Thy gallant sword-play: — these to many an one Are sweet for ever; as thy grave unknown     And love-dream of thine unrecorded face.

Henry Wallis CHATTERTON Oil on canvas. 1856 Tate, London

Генри Уоллис ЧАТТЕРТОН Холст, масло. 1856 Галерея Тейт, Лондон

ИЗ ЦИКЛА «ПЯТЬ АНГЛИЙСКИХ ПОЭТОВ»

ТОМАС ЧАТТЕРТОН

Мальчишка сердцем, зрелый муж — умом,     Скорбь Гамлета занявший у Шекспира,     У Мильтона — гордыню Князя Мира, Сквозь двери Смерти он шагнул в проем. Английского искусства новый дом,     Священный храм нетленного кумира,     В груди своей, платя бессмертью виру, Разрушил он, к погибели влеком. Душой ты помнишь, славный Чаттертон     Витой подъем до Редклиффского шпиля     За ангелами следом; и не ты ли Вел с миром бой? — им дух наш вдохновлен, Пусть облик твой в веках не сохранен,     И нет плиты надгробной на могиле. Перевод С. Лихачевой

JOHN KEATS

The weltering London ways where children weep     And girls whom none call maidens laugh, — strange road     Miring his outward steps, who inly trode The bright Castalian brink and Latmos’ steep: — Even such his life’s cross-paths; till deathly deep     He toiled through sands of Lethe; and long pain,     Weary with labour spurned and love found vain, In dead Rome’s sheltering shadow wrapped his sleep. O pang-dowered Poet, whose reverberant lips And heart-strung lyre awoke the Moon’s eclipse, —     Thou whom the daisies glory in growing o’er, — Their fragrance clings around thy name, not writ But rumour’d in water, while the fame of it     Along Time’s flood goes echoing evermore.

ДЖОН КИТС

Среди толпы, где слышен плач детей     И девок визг, его тянулся путь —     Он мог на Латмос мысленно шагнуть, Где все вокруг и краше, и светлей, Но с нами шел, пока в расцвете дней     Навек в песках летейских не увяз.     Истерзан, брошен, он оставил нас И в мертвом Риме канул в мир теней. Твои напевы, мученик-поэт, Затмиться заставляли лунный свет.     Надгробие цветами поросло, Что льнут к нему, заслыша в шуме вод Звук имени; хвалу тебе поет     Река Времен, погибели назло. Перевод В. Сергеевой

WILLIAM BLAKE

(To Frederick Shields, on his Sketch of Blake’s Work-Room and Death-Room, 3 Fountain Court, Strand)

This is the place. Even here the dauntless soul,     The unflinching hand, wrought on; till in that nook,     As on that very bed, his life partook New birth, and passed. Yon river’s dusky shoal, Whereto the close-built coiling lanes unroll,     Faced his work-window, whence his eyes would stare,     Thought-wandering, unto nought that met them there, But to the unfettered irreversible goal. This cupboard, Holy of Holies, held the cloud     Of his soul writ and limned; this other one, His true wife’s charge, full oft to their abode     Yielded for daily bread the martyr’s stone,     Ere yet their food might be that Bread alone, The words now home-speech of the mouth of God.

Frederic James Shields WILLIAM BLAKE’S ROOM Oil on canvas. 1882 Manchester City Galleries

Фредерик Джеймс Шилдз КОМНАТА УИЛЬЯМА БЛЕЙКА Холст, масло. 1882 Манчестерская художественная галерея

УИЛЬЯМ БЛЕЙК

(Посвящается Фредерику Шилдзу, нарисовавшему комнату, где Блейк работал и умер: Стрэнд, Фаунтен-корт, 3)

Вот комната, где смертною рукой      Бессмертный дух водил за годом год      И где, избавясь от земных забот, Был призван небом. Сумрак над рекой И тесный переулок городской      Там, за окном, маячили; но он      К великой цели вечно устремлен, Трудился, не смущаясь суетой. Сей шкаф — святыня. Сберегались в нем      Плоды трудов; для подкрепленья сил Являлся из другого день за днем      Насущный хлеб (порой он черствым был),      Но Хлеб иной супругам ныне мил — Внимают Богу, внидя в вечный дом. Перевод В. Сергеевой

PROSERPINA

(FOR A PICTURE)

Afar away the light that brings cold cheer      Unto this wall, — one instant and no more      Admitted at my distant palace-door. Afar the flowers of Enna from this drear Dire fruit, which, tasted once, must thrall me here.      Afar those skies from this Tartarean grey      That chills me: and afar, how far away, The nights that shall be from the days that were. Afar from mine own self I seem, and wing      Strange ways in thought, and listen for a sign:      And still some heart unto some soul doth pine, (Whose sounds mine inner sense is fain to bring, Continually together murmuring,) —      ‘Woe’s me for thee, unhappy Proserpine!’

Dante Gabriel Rossetti PROSERPINE Oil on canvas. 1874 Tate, London

Данте Габриэль Россетти ПРОЗЕРПИНА Холст, масло. 1874 Галерея Тейт, Лондон

ПРОЗЕРПИНА

(К КАРТИНЕ)

О светлый день, на краткий миг пролей     Свой бледный луч в забытый уголок     Моей темницы, в горестный чертог! Цветущей Энны и родных полей Не стоит плод, что у моих очей     Похитил свет небес. Полны тоски     Луга Аида. О, как далеки Былые дни от будущих ночей! Как далека я от себя самой —     Витаю в мыслях где-то, знака жду     И сердцем слышу, как, томясь в бреду, Душа другая шепчет, скрыта тьмой: «Как тяжек, Прозерпина, твой покой!     О, горе! Не избыть твою беду». Перевод А. Круглова

PANDORA

(FOR A PICTURE)

What of the end, Pandora? Was it thine,     The deed that set these fiery pinions free?     Ah! wherefore did the Olympian consistory In its own likeness make thee half divine? Was it that Juno’s brow might stand a sign     For ever? and the mien of Pallas be     A deadly thing? and that all men might see In Venus’ eyes the gaze of Proserpine? What of the end? These beat their wings at will, The ill-born things, the good things turned to ill, —     Powers of the impassioned hours prohibited. Aye, clench the casket now! Whither they go Thou mayst not dare to think: nor canst thou know     If Hope still pent there be alive or dead.

Dante Gabriel Rossetti PANDORA Chalk on paper. 1869 Faringdon Collection Trust Buscot Park, Oxfordshire

Данте Габриэль Россетти ПАНДОРА Бумага, мел. 1869 Собрание Фарингдона Баскот-Парк, Оксфордшир

ПАНДОРА

(К КАРТИНЕ)

Зачем, Пандора? И рука твоя ли     Дала свободу огненным крылам?     Божественною с глиной пополам Зачем тебя с Олимпа ниспослали? Чтоб гнев Юноны мы не забывали?     Чтоб гибелью всегда грозило нам     Копье Паллады? И Венерин храм Стенанья Прозерпины оглашали? Зачем, скажи? Повсюду проросло И крепнет зло, и от добра лишь зло,     Любовь греховна и полна печали. Куда летит беда — кто даст ответ? Не пуст твой ящик, но жива иль нет     Внутри Надежда, знаешь ты едва ли. Перевод А. Круглова

ST. LUKE THE PAINTER

Give honour unto Luke Evangelist;     For he it was (the aged legends say)     Who first taught Art to fold her hands and pray. Scarcely at once she dared to rend the mist Of devious symbols: but soon having wist     How sky-breadth and field-silence and this day     Are symbols also in some deeper way, She looked through these to God and was God’s priest. And if, past noon, her toil began to irk,     And she sought talismans, and turned in vain          To soulless self-reflections of man’s skill, —          Yet now, in this the twilight, she might still     Kneel in the latter grass to pray again, Ere the night cometh and she may not work.

СВЯТОЙ ЛУКА

Луку святого не напрасно чтят —     Он Живопись в молитве наставлял.     Срывать покров, что тайны охранял, Она не смела много лет назад, Но ей учитель разъяснить был рад:     И неба ширь, и моря бурный вал     Суть символы; сквозь них, как сквозь кристалл, Она на Бога устремила взгляд. Пусть в полдень поддалась она на лесть     И принялась, отринув благодать,          Мазней бездушной заполнять досуг,          Но в сумерках, сгустившихся вокруг,     Еще не поздно к Господу воззвать, Покуда время для работы есть. Перевод В. Сергеевой

THE DAY-DREAM

(FOR A PICTURE)

The thronged boughs of the shadowy sycamore     Still bear young leaflets half the summer through;     From when the robin ’gainst the unhidden blue Perched dark, till now, deep in the leafy core, The embowered throstle’s urgent wood-notes soar     Through summer-silence. Still the leaves come new;     Yet never rosy-sheathed as those which drew Their spiral tongues from spring-buds heretofore. Within the branching shade of Reverie Dreams even may spring till autumn; yet none be     Like woman’s budding day-dream spirit-fann’d. Lo! tow’rd deep skies, not deeper than her look, She dreams; till now on her forgotten book     Drops the forgotten blossom from her hand.

ГРЕЗА

(К КАРТИНЕ)

Пусть лето на исходе — сикомора     Одета в зелень молодой листвы;     Где встарь зарянка в бликах синевы Таилась, из-под пышного убора Дрозды свистят, не растеряв задора     В безмолвном зное. Юны и новы     Розетки листьев, но не таковы Как по весне — не столь розовопёры. Под сенью Забытья витают сны До осени, но все они бледны     Пред той, что грезя, вдаль душой стремится; Как бездна неба, взгляд ее глубок — И позабытый падает цветок,     Ложась на позабытую страницу. Перевод С. Лихачевой

MARY’S GIRLHOOD

(FOR A PICTURE)

I

This is that blessed Mary, pre-elect     God’s Virgin. Gone is a great while, and she     Dwelt young in Nazareth of Galilee. Unto God’s will she brought devout respect, Profound simplicity of intellect,     And supreme patience. From her mother’s knee     Faithful and hopeful; wise in charity; Strong in grave peace; in pity circumspect. So held she through her girlhood; as it were     An angel-watered lily, that near God          Grows and is quiet. Till, one dawn at home She woke in her white bed, and had no fear     At all, — yet wept till sunshine, and felt awed:          Because the fulness of the time was come.

II

These are the symbols. On that cloth of red     I’ the centre is the Tripoint: perfect each,     Except the second of its points, to teach That Christ is not yet born. The books — whose head Is golden Charity, as Paul hath said —     Those virtues are wherein the soul is rich:     Therefore on them the lily standeth, which Is Innocence, being interpreted. The seven-thorn’d briar and the palm seven-leaved     Are her great sorrows and her great reward.            Until the time be full, the Holy One Abides without. She soon shall have achieved     Her perfect purity: yea, God the Lord            Shall soon vouchsafe His Son to be her Son.

Dante Gabriel Rossetti THE GIRLHOOD OF MARY VIRGIN Oil on canvas. 1848–1849 Tate, London

Данте Габриэль Россетти ОТРОЧЕСТВО ДЕВЫ МАРИИ Холст, масло. 1848–1849 Галерея Тейт, Лондон

ОТРОЧЕСТВО МАРИИ

(К КАРТИНЕ)

I

Здесь Приснодева изображена:     Святой Марии с отроческих лет     Был домом галилейский Назарет. Вверялась воле Божией она, Мудра печалью, кротостью сильна;     В ней крепли веры и надежды свет,     Терпенья неизбывного обет И мысли простота и глубина. Она взрастала, утвердясь в добре:     Так лилия, что Господом пригрета,             Тиха, цветет меж ангелов. Но вот Она, проснувшись дома на заре,     В смятении проплакала до света:           Се! Пробил час: Благая Весть грядет.

II

Вот — символы. В багрянце лоскута —     Узор из трех лучей; творец убавил     Длину второго, не нарушив правил: Поскольку мир не знал еще Христа. Вот книги: Добродетелей цвета     В них запечатлены: апостол Павел     Любовь златую выше прочих ставил; Вот Лилия, что значит — Чистота. Семь листьев пальмы, семь шипов у тёрна —     Ее скорбей и радостей залог.            До срока мир о Господе Едином Лишь слышал. Вскорости она покорно     Благую весть воспримет. Вскоре Бог           Объявит — Божий Сын ей станет сыном. Перевод С. Лихачевой

THE PASSOVER IN THE HOLY FAMILY

(FOR A DRAWING)

Here meet together the prefiguring day   And day prefigured. ‘Eating, thou shalt stand,   Feet shod, loins girt, thy road-staff in thine hand, With blood-stained door and lintel,’ — did God say By Moses’ mouth in ages passed away.   And now, where this poor household doth comprise   At Paschal-Feast two kindred families, — Lo! the slain lamb confronts the Lamb to slay. The pyre is piled. What agony’s crown attained,   What shadow of Death the Boy’s fair brow subdues Who holds that blood wherewith the porch is stained   By Zachary the priest? John binds the shoes   He deemed himself not worthy to unloose; And Mary culls the bitter herbs ordained.

Dante Gabriel Rossetti THE PASSOVER IN THE HOLY FAMILY Watercolour on paper. 1856 Tate, London

Данте Габриэль Россетти ПАСХА В СВЯТОМ СЕМЕЙСТВЕ Бумага, акварель. 1856 Галерея Тейт, Лондон

ПАСХА В СВЯТОМ СЕМЕЙСТВЕ

(К РИСУНКУ)

Здесь, на холсте, сошлись передо мной   Грядущее и память прежних дней,   Когда, справляя праздник, иудей Вкушал ягненка с горькою травой. Так Бог велел когда-то; и весной   В домишко бедный в честь святого дня   Сошлась, чтоб Песах праздновать, родня. Два агнца здесь — убитый и живой. Огонь готов. Что мальчика гнетет,   Что наложило скорбную печать? Он держит кровь, которой мажут вход.   Вот Иоанн, чтоб обувь завязать,   Склонился перед мальчиком; вот мать За травами для трапезы идет. Перевод В. Сергеевой

MARY MAGDALENE AT THE DOOR OF SIMON THE PHARISEE

(FOR A DRAWING)

‘Why wilt thou cast the roses from thine hair?   Nay, be thou all a rose — wreath, lips, and cheek.   Nay, not this house, — that banquet-house we seek; See how they kiss and enter; come thou there. This delicate day of love we two will share   Till at our ear love’s whispering night shall speak.   What, sweet one, — hold’st thou still the foolish freak? Nay, when I kiss thy feet they’ll leave the stair.’ ‘Oh loose me! Seest thou not my Bridegroom’s face   That draws me to Him? For His feet my kiss,         My hair, my tears He craves to-day: — and oh! What words can tell what other day and place   Shall see me clasp those blood-stained feet of His?         He needs me, calls me, loves me: let me go!’

Dante Gabriel Rossetti MARY MAGDALENE AT THE DOOR OF SIMON THE PHARISEE Pen and India ink. 1858 Fitzwilliam Museum, Cambridge

Данте Габриэль Россетти МАРИЯ МАГДАЛИНА У ДВЕРЕЙ СИМОНА ФАРИСЕЯ Перо, тушь. 1858 Музей Фицуильяма, Кембридж

МАРИЯ МАГДАЛИНА У ДВЕРЕЙ СИМОНА ФАРИСЕЯ

(К РИСУНКУ)

«Зачем бросаешь розы на дороге?   Вся розой стань — чело, уста, венок!   Нет, не сюда нам — в праздничный чертог! Смотри: толпятся гости на пороге, Войдем и мы: законы здесь нестроги,   Любовный шепот — ласк ночных пролог.   Что за смешной каприз тебя увлек? Иди со мной; дай расцелую ноги!». «Оставь меня! Не видишь — мой Жених   Зовет меня? К Его ногам несу        Мой поцелуй, и волосы, и слезы! Как знать, когда прильну к ним вновь и с них   Кровь оботру, где и в каком часу?       Он любит, ждет, зовет. На что мне розы?» Перевод С. Лихачевой

ASTARTE SYRIACA

(FOR A PICTURE)

Mystery: lo! betwixt the sun and moon      Astarte of the Syrians; Venus Queen      Ere Aphrodite was. In silver sheen Her twofold girdle clasps the infinite boon Of bliss whereof the heaven and earth commune:      And from her neck’s inclining flower-stem lean      Love-freighted lips and absolute eyes that wean The pulse of hearts to the sphere’s dominant tune. Torch-bearing, her sweet ministers compel      All thrones of light beyond the sky and sea      The witnesses of Beauty’s face to be: That face, of Love’s all-penetrative spell Amulet, talisman, and oracle, —      Betwixt the sun and moon a mystery.

Dante Gabriel Rossetti ASTARTE SYRIACA Oil on canvas. 1876–1877 Manchester City Galleries

Данте Габриэль Россетти ACTAPTA СИРИЙСКАЯ Холст, масло. 1876–1877 Манчестерская художественная галерея

АСТАРТА СИРИЙСКАЯ

(К КАРТИНЕ)

Мистерия: меж солнцем и луной —      Сирийская Астарта, Афродиты      Предвестница: из серебра отлиты Плетенья пояса; их ряд двойной Таит восторг небесный и земной.      Изогнут стебель шеи, приоткрыты      Уста; вглядись — и вышних сфер сюиты В биенье сердца зазвучат струной. Пылают факелы в руках у жриц.      Все троны света, суть земных материй,      Власть талисманов, тайный смысл поверий — Все в ней сокрыто. Так падите ниц Пред Красотой, не знающей границ      Меж солнцем и луной: венцом мистерий. Перевод С. Лихачевой

VENUS VERTICORDIA

(FOR A PICTURE)

She hath the apple in her hand for thee,      Yet almost in her heart would hold it back;      She muses, with her eyes upon the track Of that which in thy spirit they can see. Haply, ‘Behold, he is at peace,’ saith she;      ‘Alas! the apple for his lips, — the dart      That follows its brief sweetness to his heart, — The wandering of his feet perpetually!’ A little space her glance is still and coy,      But if she give the fruit that works her spell, Those eyes shall flame as for her Phrygian boy.      Then shall her bird’s strained throat the woe foretell,      And her far seas moan as a single shell, And through her dark grove strike the light of Troy.

Dante Gabriel Rossetti VENUS VERTICORDIA Oil on canvas. Circa 1864–1868 Russell-Cotes Art Gallery, Bournemouth

Данте Габриэль Россетти VENUS VERTICORDIA Холст, масло. Ок. 1864–1868 Художественная галерея Рассел-Котс, Борнмут

VENUS VERTICORDIA

(К КАРТИНЕ)

Пока что медлит с яблоком рука —      Отдать его тебе иль сохранить?      А зоркий взгляд прослеживает нить Судьбы твоей — спокойно, свысока. Беспечен ты, и жизнь твоя легка? —      Отведай! Сладостью не станешь сыт,      Но сердце бедное стрела пронзит, И вечная погонит вдаль тоска. Глаза богини не сулят тревог,      Но дар прими, и полыхнут огнем, Что испытал фригийский пастушок.      Бедою птичий крик ворвется в дом,      Застонет гулко моря окоем, И отблеск Трои озарит порог. Перевод А. Круглова

‘FOUND’

(FOR A PICTURE)

‘There is a budding morrow in midnight:’ —      So sang our Keats, our English nightingale.      And here, as lamps across the bridge turn pale In London smokeless resurrection-light, Dark breaks to dawn. But o’er the deadly blight      Of love deflowered and sorrow of none avail,      Which makes this man gasp and this woman quail, Can day from darkness ever again take flight? Ah! gave not these two hearts their mutual pledge, Under one mantle sheltered ’neath the hedge      In gloaming courtship? And, O God! to-day He only knows he holds her; — but what part Can life now take? She cries in her locked heart, —      ‘Leave me — I do not know you — go away!’