Последняя любовь лейтенанта Петреску

– Сегодня же суббота. Выходной день, – равнодушно пояснила ему прихожанка.

* * *

После того, как Союз распался, и Молдавия стала независимой, Сержиу по инерции еще несколько раз приносил жертвы четырнадцатому тому Ленина, но великая книга молчала. То ли чары ее, с крушением империи, развеялись, то ли дух великого революционера не желал больше помогать людям, разрушившим созданную им страну, но все мольбы и жертвы Сержиу были напрасны. Даже когда инженер, отчаявшись, порезал руку опасной бритвой, и пролил чуть своей крови на страницы, Четырнадцатый Том промолчал, и завод, на котором работал Сержиу, закрыли. Он хорошо помнил это время: тогда работники всех фабрик и заводов Кишинева остались без работы, и выживали, торгуя на блошиных рынках, стихийно образовавшихся по всему городу.

Последнюю попытку Сержиу дал четырнадцатому тому Ленина в 1994 году, когда после нескольких лет торговли на блошином рынке в центре города, заработал немного деньжат. Время было шальное, инфляция страшная, и Сержиу на вырученные деньги, чтобы не потерять их через неделю, купил большую партию саванов.

– Роскошные саваны! – нахваливал ему товар продавец, суетливый поляк. – Других таких не найдете. Материал, качество! Смотрите, ткань какая белая. Это вам не серые тряпки, которыми вы здесь покойников укрываете. Мой товар славится по всей Восточной Европе. Сам помирать буду, попрошу, чтобы меня в такой саван завернули!

Сержиу купил саваны, и спустя несколько дней отправился на своих старых «Жигулях» объезжать церкви и монастыри Молдавии. Перед тем, как поехать, инженер достал из-за шкафа уже запыленный том Ленина, и тихо сказал книге:

– Последний раз прошу, как друга, – помоги!

Капнул на обложку вина, сунул в страницу кусочек шоколадной конфеты (перед тем, как фабрика закрылась, работники получили выходное пособие продукцией) и сдавил книгу. Таким образом, четырнадцатый том собраний сочинений Ленина поел и попил. А Сержиу, отчасти ободренный этим, поехал продавать саваны.

– Батюшка, – слегка покачиваясь, ибо был пьян, обратился он к настоятелю Каприянского монастыря, – купите у меня саваны. Отдаю почти даром, а вы уж их потом пастве впарите, когда вам покойников на отпевание начнут нести. Саваны у меня – загляденье! Высший сорт! Лучшие саваны в Восточной Европе!

– Сын мой, – задумчиво пошатался священник, ибо тоже был слегка под мухой, – сколько ни говори халва…

– Во рту слаще не станет, – блеснул знанием пословиц и поговорок Сержиу, вытаскивая из кузова машины саваны.

– Сколько ни говори халва, – равнодушно поправил его священник, разглядывая саваны, – а диабетик ее все равно не купит.

– К чему это вы, падре? – даже слегка отрезвел Сержиу.

– Не падре, а батюшка!

– Простите, батюшка. Так к чему вы это?

– К тому, что мы, православные покойники, – важно объяснил батюшка, – пользуемся другими саванами. Видишь, твои чистые, белые? А мы, православные, отдав Богу душу, заворачиваемся в саваны, на коих изображен лик Христов и несколько крестов.

– Так купите, а потом нарисуете! – отчаянно возопил Сержиу.

– Я не маляр, сын мой, – жестоко усмехнулся православный священник.

После чего назвал такую смешную цену, что Сержиу только выругался. Уезжая из монастыря, Сержиу знал, что сделает дома в первую очередь: выкинет четырнадцатый том собраний сочинений Ленина в мусоропровод. Так он и поступил. После этого инженер срочно купил черной краски, брошюрку с ликом Христа и лист копировальной бумаги. За два дня он сумел кое-как намалевать на каждом саване то, что желает видать на этом саване порядочный православный покойник, и вновь отправился в Каприянский монастырь. Но время, повторимся, было смутное. И обесценивались за неделю не только деньги.

– Здравствуйте, батюшка! – радостно поприветствовал уже другого священника Сержиу, выходя из автомобиля. – А вот и я!

– Не батюшка, а падре! – сурово ответил ему молодой священник с гладко выбритым подбородком и светящейся на солнце тонзурой. – Вот уже три дня как монастырь вернули нам, католикам!

– Как здорово! – на всякий случай согласился Сержиу, плохо разбиравшийся в трениях восточной и западной церквей.

– Мы всего лишь восстановили справедливость, – кивнул священник, – ведь до войны этот монастырь принадлежал нам, католикам. А православным его отдали после того, как сюда пришли Советы. Но теперь, после Закона о возврате имущества владельцам, все, хвала Господу, вернулось на свои места.

– Если бы вы знали, как я рад, батю… падре! – едва не прослезился Сержиу. – И, можно сказать, меня к вам прислал сам Бог. Ведь обстроиться вы еще не успели, а всякие принадлежности вам нужны. Я привез вам саваны. Лучшие саваны в Восточной Европе!

– Сын мой, – глянув на саваны, печально ответил священник, – наши католические покойники пользуются другими саванами. Видишь, на твоих изображен лик Христов и несколько крестов? А мы, католики, отдав Богу душу, заворачиваемся в чистые, белые саваны!

– Так купите, а потом постираете! – отчаянно возопил Сержиу.

– Я не прачка, сын мой!

Католический священник усмехнулся так же жестоко, как и православный.

Вернувшись домой, Сержиу запил. Отстирав саваны, он в течение года продал почти все, выдавая товар за простыни. Правда, часть саванов сбыть ему так и не удалось.

Два савана были у него вместо занавесок.

* * *

После получаса медитации Сержиу удалось отогнать неприятные воспоминания о саванах. Искоса глянув на икону Богородицы с тремя руками он встревожено подумал, как бы она не отомстила ему молчанием за то, что он, советский инженер, несколько лет покланялся четырнадцатому тому собрания сочинений В. И. Ленина.

– Прости меня, язычника, – пытаясь выдавить из себя слезу, забормотал Сержиу, ударяя кулаком в грудь, – Прости нечестивого. И за то, что женился на дочери язычника, тоже прости.

Безо всякого сомнения, его женитьба на Зухре, дочери Махмуда, владевшего киосками для шаурмы, была грехом. Это Сержиу прекрасно понимал. Да и Зухру не очень любил. Но брак был во всех отношениях выгодным, а выгодный брак – это искупление греха, искупление в самом прямом смысле. Брак этот был очень редким для Молдавии явлением: молдаванки часто выходили замуж за иностранцев, но чтобы молдаванин женился на иностранке… Да еще из мусульманской семьи… Женитьба состоялась лишь потому, что Махмуд, как и все люди дела, религии никакого значения не придавал (а если и придавал, то лишь на словах) и хотел обосноваться в Молдавии навсегда. Так сказать, натурализоваться.

Конечно, Сержиу всегда, даже сейчас, стоя на коленях в храме, мечтал разбогатеть. И перестать, наконец, зависеть от добродушного тестя и его спокойной дочери с оливковой, отливающей солнцем при любом освещении, кожей. Не то, чтобы Зухра не привлекала его физически: фигура у нее, для ее тридцати семи лет, была отличной, характер покладистым (вся в отца). Но Сержиу не давала покоя мысль, что он в семье – зависимый человек. И если, не дай Бог, Зухра пожелает с ним развестись, Сержиу вновь придется выходить на блошиный рынок.

– Богородица, матерь Христова, – жарко задышал он в пол у иконы, – дай мне возможность разбогатеть. Подняться. Мне бы склад с товаром, и пару магазинчиков. Я уж тебя отблагодарю, подношениями не оставлю. Золотой оклад куплю. Только дай разбогатеть. Я для благого дела, Богородица. Для благого.

Наврав иконе, Сержиу встал, и, воровато оглянувшись, снял с оклада золотые серьги, благо сторож Собора отвернулся. Ну, хоть в чем-то помогла, весело подумал Сержиу, и решил пройтись по храму. Внимание его привлекла икона в углу: высокий, благообразный старец с длинной бородой сидел на ковре в окружении вооруженных людей. Старец определенно кого-то напоминал Сержиу.

– Эй, – окликнул Сержиу сторожа, – а это что за икона?

– На этой-то? На этой-то святой Мафусаил Стамбульский изображен. Он, бедняжка, был купец в Стамбуле, мусульманин, а потом дошел до понимания веры православной. За это турки нечестивые его и предали смерти

– Мафусаил…

Повернувшись, Сержиу вдруг даже подпрыгнул от волнения. Осама! Вот кого напомнил ему Мафусаил, покорно и затравленно глядевший вглубь храма со старой иконы. Осама… Если это и впрямь тот самый бородатый чудак, который устроил весь этот переполох в Америке, то за него дадут огромные деньги! Сержиу вспомнил, как в вечерних новостях по телевизору говорили, что голова Бен Ладена оценивается в двадцать пять миллионов долларов. Святая Богородица троерукая! Это вам не какой-то склад с двумя магазинчиками. Так и президентом Молдавии стать можно! Тем более, что Осама сам подтвердил – да, мол, Осама я.

Оставалось только решить два важных вопроса. Первое: как выдать Осаму властям так, чтобы его, Сержиу, потом фанатики не зарезали. Второй вопрос, мучавший Сержиу, звучал так: как выдать Осаму властям, целиком, или самому отрезать ему голову? В новостях ведь говорили: за голову Осамы Бен Ладена дают двадцать пять миллионов долларов.

А если я притащу его к ним мертвого, мучался Сержиу, не захотят ли они обмануть меня? Может, стоит сказать им, что я знаю, где прячется террорист номер один, взять деньги, а потом уж вести? Но ведь они легко проследят за мной, и схватят Осаму, не заплатив мне денег. Тогда Осаму, хорошего в общем-то, парня, будет жалко. За что это он пострадает? Просто так, получается?! С другой стороны, зачем им обманывать Сержиу: американцы ведь народ щедрый и щепетильный. Хотя, решил, наконец, Сержиу, лучше всего поступить так: обратиться к молдавским спецслужбам, поделиться там с кем-нибудь, и пусть Осаму хватают. Так надежнее. Сержиу чуть успокоился. Решение было найдено. Оставалось только получить подтверждение свыше.

– Святая Богородица Троерукая, – взмолился Сержиу, одним скачком вернувшись к иконе, и повесив обратно украденные минуту назад серьги, – помоги, укрепи меня в вере моей, и разреши сомнения!

Почерневшая Богородица ласково улыбалась Сержиу, глядя куда-то в строну. Проследив за направлением ее взгляда, Сержиу ахнул. Икона глядела прямо на телефон, стоящий на прилавке у входа в храм.

– Милостивая, благодарю, – зашептал Сержиу, целуя пол у иконы. – Золотой оклад, золотой оклад…

Встав, он отряхнул колени, отошел на несколько шагов, затем вернулся, и, снова схватив золотые серьги, пошел к выходу со словами:

– Это на время!

У входа он заплатил за звонок прихожанке, и начал набирать номер справочной, как вдруг увидел женщину, бросившую ему под ноги цветы. Теперь он истолковал ее как добрый знак. Ведь ели бы не она, он бы не зашел в храм в это утро, не поговорил с Богородицей, и не понял, как ему нужно заработать кучу денег. Женщина улыбалась и рассыпала цветы перед голубями. Голуби испуганно, совсем как Сержиу недавно, отлетали от цветов и с недоумением поглядывали на женщину.

– Побирушка, – объяснила ему прихожанка, торговавшая свечами и телефонными карточками, – сумасшедшая.

Сержиу кивнул, и спешно добрал номер.

– Это справочная? Дайте мне телефон Службы Информации и Безопасности!

* * *

В то утро клены в Кишиневе пустили первый сок. Петреску бы этого не заметил, не пройдись он через центральный парк у Кафедрального Собора. Именно там, чуть левее колокольни, он заметил, что его подошвы прилипают к асфальту. Тот был покрыт липким кленовым соком, оказывается. И подошвы тоже им покрылись. Лейтенанту захотелось приподняться на цыпочки, сорвать лист и попробовать, какой он на вкус, этот кленовый сок, но вдруг послышался гул, и Сергей отвлекся от деревьев.

Гул нарастал, нарастал, потом вдруг центр города покрыл мощный рев, а затем наступила тишина. И, решив, что ему это показалось, Петреску так и не вспомнив о кленах, пошел наверх, к главпочтамту. Там, в рядах ящиков писем до востребования, находилась и его ячейка.

Абонентский ящик номер 1234 / 34—а.

«Наталья. Зеленоглазая шатенка, образованная, спокойная, порядочная, по гороскопу Рыба, славянка. 27 /170/52. Раскованна в сексе. Познакомится с серьезным молодым мужчиной для встреч (не очень частных, на его территории). Чувство юмора приветствуется. Писать на почтовый ящик 1354—в (Кишинев) до востребования».

Лейтенант Петреску ждал ответного письма.

Личная жизнь его в то лето не клеилась (может, кленового сока на нее не хватало) – он искал женщину. С предыдущей, тоже, кстати, Натальей, он расстался: ничего путного у них так и не вышло. Наверное, они слишком многого ожидали друг от друга. Он приглашал ее в гости, кормил тушеными осьминогами, предварительно вылакав две бутылки белого сухого «Пино» из трех, предназначенных для тушения. У нее были магазин мягких игрушек, автомобиль, и редкие волосы. Она была красавицей.

В тот день: когда он шел по центральному парку города к главпочтамту за письмом от незнакомой женщины, которую собирался сделать своей любовницей, – они с его редковолосой Натальей спали в одной постели последний раз. Утром, искупавшись, она упорхнула, посигналив Сергею в окно (он жил на первом этаже в самом центре города) перед тем, как выехать из двора. Он не жалел. Слишком устал от ухаживаний, и от внезапно (как всегда в Молдавии) наступившей жары. А поскольку она считала своим долгом вывозить его на выходные в Вадул-луй-Воды (зона отдыха у реки – прим. автора), где жара особенно остро чувствуется, перспектива дальнейших с Натальей отношений Петреску пугала.

Остановившись напротив Кафедрального Собора, Петреску поглядел влево: на киоск с шаурмой. Лейтенант любил перекусить там рано утром, когда выходил из квартиры, где они с Натальей просыпались, вымочив потом тел свежие еще ночью простыни. Но сегодня утром киоск почему-то был закрыт. Придется перекусить в убогом районе полицейского участка, с тоской подумал лейтенант, и потянулся

Утром, толком не проснувшись, он поглаживал ее нежнейшую ляжку. На ней был задравшийся топик, из-под которого едва выглядывала внушительных размеров (четвертого, если точно) грудь.

– Я хочу тебя кое о чем спросить, только не смейся, – днем раньше сказала она, глядя на Петреску поверх стеклянного бокала.

В бокале был, горячий шоколад, ветер дул в его сторону, а Петреску не любил сладкого. Лейтенанта бы стошнило от запаха шоколада, если бы его не перебивал аромат ее духов. Он отбросил с ее лба прядь волос, и поощрительно улыбнулся. Давай, мол.

– Ты не знаешь средства увеличения груди? Только никаких мазей или таблеток!

Обычно флегматичный Петреску смеялся, как сумасшедший. Слюна капала ему на воротник.

– Что тут смешного?! – громко спросила она – Что тут смешного?! Девочки мне говорили, что одна девочка ела орехи три недели, и у нее грудь выросла! Бывает же так!

– Я тащусь от твоих сисек! – успокаивал ее Сергей.

– Почему ты такой грубый?!

Петреску закурил, стараясь не выпускать дым в ее сторону. Курения она не одобряла, да и вообще – многого не одобряла.

– Я на самом деле в восторге от твоей груди. Зачем тебе больше?

– Ты ничего не понимаешь, – грустила она, и они встали.

В кинотеатре они посмотрели фильм «Пианист», и несколько раз сентиментальный Петреску пустил слезу. Потом они отправились к нему, легли в кровать, и поздней ночью, – часа в три, не раньше, – Петреску вдруг резко проснулся, и лег на нее. Как обычно, она была не очень довольна: секс ей вообще, как она говорила, не нравился. Она считала его обязанностью по отношению к любимому человеку.

– Я отношусь к жизни серьезно, – говорила она, – а секс это не серьезное занятие.

Безусловно, она была права. Ничего безалабернее секса лейтенант Петреску в своей жизни не делал.

Мокрый, он слез с нее и уснул. А на рассвете глядел на ее задравшийся топик, и гладил нежную кожу ляжек.

– Если ты относишься ко всему слишком серьезно, то какого дьявола ночью щупала мое хозяйство? – спросил Петреску, улыбаясь.

– Что ты несешь? – краснела она, стоя под душем, – Ничего я не трогала.

Неужели приснилось, недоуменно подумал Петреску, и потер ей спину.

Он выпроводил ее из ванной, и, закрыв дверь на защелку, помочился в раковину. Главное, не забывать про защелку, и не есть на ночь лука, тогда из раковины не будет нести, как из общественного туалета. Сергей Петреску, живший один, познал это экспериментальным путем. Вы вообще многое узнаете о себе, если начнете мочиться в раковину.

И через полчаса он помахал вслед ее белой машине, думая, что видел Наталью последний раз в жизни. А через час обнаружил, что подошвы его новых туфель клеятся к асфальту под кленами у Собора, собрался попробовать их, кленов, сок, но отвлекся на гул, который, впрочем, быстро прекратился. Еще через пятнадцать минут Петреску открыл абонентскую ячейку номер 1234 / 34—а, и нашел там письмо от зеленоглазой шатенки, которая искала мужчину для редких встреч. Молодой лейтенант искренне надеялся на то, что она извращенка. Ему, как обычно по утрам, не хватало воздуха, и, сунув, не читая, ее ответное письмо в карман, он стал пробиваться к выходу: народу на почте было много, потому что было 31 июня, последний день платежей за квартиру.

И, уже выходя из здания почты, Петреску вдруг понял, что сделать этого не сможет, потому что дверь ее прочно блокирована: вся улица между главпочтамтом и мэрией была запружена людьми. Поглядев по сторонам, он увидел, что толпа растянулась, километров на пять, и, значит, моментально прикинул педантичный Сергей, в центре Кишинева собралось не меньше 30 тысяч человек.

– Нет, вы только поглядите, что они с людьми делают! Сколько народу собралось за квартиру заплатить!

Петреску оставил без внимания глупый возглас старика с потертым портфелем, и молча отошел от стеклянной двери. Тогда он понял, что значил странный гул, услышанный им за площадью. Демонстрация.

Потом раздался стук. Похоже было на град, только солнце слишком ярко сияло. Это демонстранты забрасывали камнями ряды полиции, укрывшейся за щитами. Выйти на улицу было попросту невозможно. Петреску позвонил в участок, предупредил, что задерживается, и, возможно, не придет (демонстрации его не касались – ими занимались патрульно-постовые службы, ОПОН, СОБР и спецслужбы) и присел на корточки чуть поодаль от двери, развернув письмо.

«Судя по твоему сообщению, мы поладим. Думаю, одной встречи в городе нам хватит, чтобы понять: хотим мы друг друга или нет. Потом встречаться стоит только в постели. Надеюсь, что мне нужно, понятно. Секс, секс, секс. Только секс, ничего больше».

Что ж, Петреску было двадцать два года, и это его вполне устраивало. Он широко улыбался, и перечитывал письмо в девятый раз, когда дверь почтамта задребезжала. Через мгновение она, разделившись на куски, полетела к лейтенанту. Кто-то бросил в стекло камнем. На колени Сергея упал один кусок стекла, и письмо оказалось под ним. Выход из почтамта оказался свободен. Наконец-то лейтенант смог выйти на улицу, и смешаться с бастующими.

В то утро в городе начались студенческие волнения.

* * *

– В начале этого дня в столице республики Молдавия, Кишиневе, вспыхнули массовые студенческие волнения. Спровоцированные решением правительства отменить для студентов бесплатный проезд в общественном транспорте, они охватили не только учащихся вузов столицы, но и других молдавских городов. Всего в протестах участвует не менее 30 тысяч человек…

Диктовать в телефон было ужасно неудобно, – время от времени толпа начинала реветь, и, чтобы Дана Балана услышал принимающий редактор, приходилось повышать голос. Это привлекало внимание студентов и полиции. И те и другие были для журналиста опасны. Студенты считали, что пресса поддерживает полицию, и то и дело норовили бросить в журналиста камнем. Полиция была уверена, что все беды – от излишне свободной прессы, и потому особым шиком считалось пройтись дубинкой по спине человека с диктофоном.

За шеренгой полиции, у самого Дома Правительства, стояли газетчики, обслуживающие, как модно в Молдавии выражаться, «правящий режим». Один из них, – кажется, «Новое время», – был очень бледен. Только что толпа студентов Государственного Университета забросала камнями съемочную группу канала «Про-ТВ». Оператору сломали обе ноги. Мимо журналистов пробежала группа полицейских, догонявшая четверых парней с повязками на лице. Девушка на другой стороне улицы закричала:

– Фашисты!

Петреску остановился в дверном проеме банка, и начал наблюдать за происходящим. Он неодобрительно покачивал головой. Чуть вдалеке лейтенант заметил журналиста Балана, которому вернул газовую колонку. Молодые люди коротко кивнули друг другу.

Центр города напоминал поле битвы первобытных народов. По разные стороны площади толпились студенты и полиция. Между ними происходили стычки небольших групп. Бледный газетчик сплюнул.

– Посмотри, как одета эта сука! Каждая шмотка стоит больше, чем мой костюм. И ей не хватает бесплатного проезда!

Дан Балан, которому было двадцать семь, считал себя социалистом, и сочувствовал студентам. Поэтому отвернулся, и снова включил мобильный телефон

– В понедельник утром огромная масса молодежи собралась перед зданием кишиневской мэрии… Толпа выражала протесты и требовала вернуть льготы на проезд. Когда молчание со стороны властей затянулось, студенты начали разбирать камни и плитки тротуара и бросать их в окна мэрии. Устроившая разгон демонстрации полиция действовала против студентов при помощи дубинок… Записал?

Полицейские догнали парней. Те сразу сели на землю, и, уткнувшись лицами в колени, прикрыли руками затылки. Полицейские начали бить их ногами. Девушка в розовых штанах, стоивших больше костюма журналиста «Независимой Молдовы», боком пошла к ним.

– Трое полицейских получили ранения и были доставлены в больницу, около семидесяти человек уже арестованы в качестве организаторов беспорядков… Успеваешь?