Последняя любовь лейтенанта Петреску

– Саид, – спокойно заговорил тощий высокий афганец, и все удивились, – Саид, он вовсе не это хотел сказать.

– Вот уж ни…

– Но раз уж, – спокойно повернулся суданец к Саиду, перебив того, – ты это сделал, то, будь добр, вынеси тело несчастного в подсобку, заверни в ковер, и вывези куда-нибудь, где его можно сжечь. Не думаю, что местная полиция его хватится.

Саид, глядя в пронзительно – мудрые глаза афганца, растерялся. Растерялись и все остальные.

– Да, и еще, – остановил их афганец. – Вымойте пол.

– Кровь Ахмеда в огурцы попала, – недовольно сказал Сержиу, – придется выкидывать…

Афганец улыбнулся:

– Оставь. Все равно здесь в хорошей шаурме никто толком не разбирается.

* * *

– Примите и распишитесь, – широко улыбнулся Петреску, внося телевизор в комнатушку ограбленной балерины.

Та только ахнула. Отказавшись от скромного угощения (нужно быть в форме, говорила, краснея, балерина, но Сергей понимал, что денег на хорошую еду у нее попросту нет) лейтенант Петреску решил обойти дом.

Полуразрушенная пятиэтажка была окружена тополями: они как раз цвели, и из-за пуха трудно было смотреть. Сощурившись, Петреску спустился на четвертый этаж (балерина жила на пятом) и прошел в общую кухню. Под ботинком что-то сочно лопнуло. Беззвучно выругавшись, Петреску отошел подальше от стены: по ней ползали несколько жирных тараканов, один из которых, спустившись на пол, и попал под ноги лейтенанту. На черной от копоти плите стояла кастрюля, в которой зарождалась новая жизнь. Видимо, ее, с остатками пищи, забыл здесь кто-то из пьяных обитателей дома. И забыл давно. Приподняв крышку (пришлось обернуть пальцы носовым платком) Петреску поморщился, и отошел от плиты. Впечатлительному лейтенанту почудилось, что, должно быть, таким и должен быть ад. Никакого дьявола, никакого скрежета зубовного. Просто жара, июнь, заброшенная коммунальная кухня заброшенного дома для люмпен-пролетариев, молчаливые тараканы, тополиный пух. И гнетущая тишина.

Поэтому, когда вдруг откуда-то послышался жалобный плач, Петреску даже обрадовался.

– Значит, это еще не ад, – тихо сказал он кастрюле, выходя из кухни, – значит, это лишь его демонстрационная версия.

Плакала, как оказалось, чернявая женщина очень маленького роста в грязном халате. Расстраиваться ей было от чего: за шею женщину держал молодой толстяк с серьгой в ухе. Над головой несчастной он занес огромный навесной замок.

– Господин Балан, – удивленно спросил Петреску, оттаскивая толстяка от жертвы, – что это вы делаете?

Балан был той самой головой, которую лейтенант по горячности прищемил во время допроса. Как узнал Сергей во время расследования кражи газовой колонки у Балана, звали того Дан, и он работал в оппозиционной газете «Демократия». Сюда, в этот район для бедноты, Балан переехал по, как он выразился, «личным обстоятельствам». Он их явно мифологизировал

– Видите ли, – доверительно сказал он Петреску, повертев верхнюю пуговицу кителя лейтенанта, и глядя тому в подбородок, – я весьма талантлив. И намерен написать книгу. Но сделать это на моем прежнем месте жительства просто невозможно: у меня много друзей, они часто заходят, суета, гам, шум… А здесь у меня есть тишина. И потом, эта комнатушка напоминает мне чердак парижских кварталов. А что еще нужно молдавскому гению для вдохновения? Черт возьми, я достоин Парижа, и я попаду туда! Кому, как не романо-язычному молдаванину, прославить Бесарабию во Франции!

Помимо этого, толстяк Балан намекнул еще Сергею на некоторые связи с некоторыми женщинами, которые (о, разумеется, связи, лишь связи) ему хотелось бы порвать, уничтожить. А для этого требовалось сменить адрес. Поэтому пришлось закрыть хорошую квартиру на все замки, и броситься очертя голову сюда, в этот рай клошаров, изгоев, и его – будущего молдавского Вийона. Будущего в признании, но не в таланте – в таланте он УЖЕ молдавский Вийон.

Петреску понял, что хорошую квартиру Балан пропил.

Толстяк явно выпивал: от него несло спиртным и во время той беседы, и сейчас.

– Да что же это вы делаете? – спросил лейтенант, мягко забирая замок у Дана.

Толстяк-писатель, тяжело дыша, присел на корточки.

– Сколько раз я им говорил, – нервно бросил он, не глядя на лейтенанта, – если пользуетесь общим туалетом, не смейте там курить. Особенно эти кошмарные дешевые сигареты!

– У вас нервы расстроены, – оценивающе поглядел на Балана Петреску, – вам отдохнуть надо. Нормально поесть. Выспаться. Пить поменьше.

– Попрошу вас, – недовольно возразил Балан, – не при этом животном.

Насчет животного Петреску не согласиться не мог: женщина была явно деклассированной пьянчужкой. Если бы мать Сергея увидела сейчас, кого держит за шиворот ее всегда чисто и аккуратно одетый сын, она бы упала в обморок. Пьянчужка разрыдалась, начала что-то бормотать, и, едва не укусив Петреску за руку, побрела в свой закуток.

– Вот так и живем, tenete, – подмигнул Сергею расстроенный писатель.

– Что вы сказали?

– Лейтенант. Tenete на итальянском – лейтенант.

– Вы говорите по-итальянски? – приятно удивился Сергей.

– Нет, – смутился Балан. – Так, знаю пару слов.

– Вообще-то я хотел сказать вам, – вспомнил Петреску, – что вашу газовую колонку мы нашли.

– Ах, да. Спасибо, tenete. Вы не против, если я вас так буду называть?

– Пожалуйста, – недоуменно согласился Сергей, – называйте, как хотите. Главное, не нарушать закон. А в остальном мы – свободные люди свободной страны.

– О, строгий блюститель законности, – картинно и даже как-то вычурно поднял руки Балан, – вы олицетворяете собой неподкупного стража порядка. Защитник слабых. Вдов. Сирот.

– Вы сирота? – искренне посочувствовал Петреску.

– Нет. Не обращайте внимания, tenete. Я просто пошутил.

– Вам нужно будет, – вытер пот со лба Сергей, – пойти в участок и забрать вашу газовую плиту. Если нужно, вам помогут ее донести.

Писатель Балан рассыпался в благодарностях, и на минуту Петреску ощутил, что смысл у этой жизни есть, несмотря даже на жару и тополиный пух. И жизнь, в общем, недурна, особенно для лейтенанта полиции, сумевшего вернуть украденное добро двум несчастным людям. Размышляя об этом, он пожал руку Балану, и пошел к лестнице.

– Лейтенант, – окликнул его пьяный журналист «Демократии».

Петреску, улыбаясь, обернулся, приподняв брови. Балан льстиво улыбнулся:

– Хотите, я почитаю вам свои стихи?

* * *

– О, Наталья. Кожа твоя бела, как зерна молодой кукурузы, и сочна, как зерна молодой кукурузы. Волосы твои между ног вьются, как мягкий ворс на молодом початке. Я обдеру зубами тебя, мой початок, я прожую твою молочную плоть. Тело твое горячо, как лист, обжаренный солнцем, губы твои слюнявы и влажны, как земля после летнего дождя, и так же, как эта земля, они быстро обсыхают: еще бы, ведь я выпиваю твою чистую, родниковую, ничуть не вязкую слюну. Между ног твоих жарко, как в аду моей бессонницы. О, Наталья…

Девушка, лежавшая под грузным Константином Танасе, смеялась. Она была его поздняя любовь: директор СИБа ловил себя на мысли, что последнее время думает только о ней и о террористах, которых обязательно нужно найти, иначе, зачем ему работать. И даже, – но в этом он себе признаваться еще боялся, – о террористах он думал меньше, чем о Наталье. Та, хорошенькая секретарша какой-то частной фирмы, встретила Константина всего год назад, – аж год назад, говорила она, – и Константин ревниво ощущал их разницу в возрасте, разницу, позволявшую ей говорить «целый год» про те несколько мгновений, что промелькнули на закате его жизни. О том, что Константин возглавляет главное разведывательное ведомство Молдавии, Наталья не знала. Да если бы и знала, никакого впечатления на нее это бы не произвело.

– Мне нравится, как долго ты делаешь это, – ластилась к нему девушка, облизывая пальцы, – я успеваю кончить несколько раз. А на остальное – плевать.

И смеялась, когда Константин, изнемогший от бесплодной работы, жары, семьи, подчиненных, Кишинева, жизни, всего, в конце концов, шептал ей:

– Наталья. Кожа твоя бела, как зерна молодой кукурузы, и сочна, как зерна молодой кукурузы. Волосы твои между ног вьются, как мягкий ворс на молодом початке. Я обдеру зубами тебя, мой початок, я прожую твою молочную плоть. Тело твое…

И вжимал в нее бедра. Тогда она запрокидывалась, крепко прижимала его голову к груди, и начинала биться. В такие моменты Танасе забывал, что девушка может его искусать, и тогда дома не миновать скандала. Плевать. Ему было плевать. Константин даже подумывал о разводе. Не сейчас. Чуть позже, когда можно будет оставить службу. Но Наталье об этом не говорил: директор СИБа прекрасно понимал, что девушка поднимет его на смех. Он ей был нужен как любовник. А она ему нужна была вся.

– Ну и сравнения, – Наталья лежала на боку рядом с отдыхавшим Константином, – ну ты и поэт.

– Практически Павич, – усмехался, отдуваясь, Константин

И по беспечному блеску глаз любовницы понимал, что той упомянутая им фамилия ничего не говорит. Она вообще ничего, кроме газет, не читала. Это ему даже нравилось.

– Когда мне захочется переспать с философом, я поеду в Калининградскую область, – говорил он друзьям, – и посплю на могиле Канта.

Правда, связь его с Натальей омрачало то, что встречались они слишком редко, всегда на схемных квартирах (и никогда у нее дома, где ему так хотелось побывать) и всегда только она звонила ему перед этим.

– Я же мужчина, дорогая, – говорил, поправляя галстук, Константин, – мне приятно почувствовать, что и от меня что-то зависит.

– А от тебя, – вскакивала она с постели, – пузанчик, ничего не зависит. Ни-че-го.

И снова смеялась. Константин не выдерживал, улыбался, и обнимал ее, жадно внюхиваясь в воротник ее рубашки, наброшенной на голое тело.

– Ты спишь еще с кем-нибудь? – спрашивал он в макушку Натальи.

– Да, – роняла она.

– С кем? – ревниво мучил себя Танасе.

– С Кем-Нибудь, – дразнила его девушка, и утанцовывала в другой конец комнаты, одеваться.

Опустошенный Константин подходил к окну, и мрачно глядел на шпиль старинной гостиницы «Лондон», что почти в самом центре Кишинева. Отсюда был виден весь центр: даже киоск, где продавали шаурму арабским студентам. Неплохо бы, лениво думал Константин, затягиваясь сигаретой, хоть раз ее попробовать. Говорят, вкусно.

– Отнесись к этому проще, – говорила, забавляясь, Наталья, – мы развлекаемся, вот и все.

– Да, – шумно выдохнув, соглашался Танасе, и спрашивал, – у тебя есть мечта?

– А что? – она редко отвечала на вопросы, это выводило его из себя, но пока он сдерживался.

– Я бы нашел магазин, где продаются мечты, и купил твою самую заветную.

– Ты, как и все молдаване, поэт, – хохотала Наталья, натягивая чулки, – и, как все молдаване, плохой поэт.

– Шовинистка, – шлепал он ее по заду.

Она же хватала его за руку, и галстук вместе с костюмом снова летели к чертям под диван, и она снова запрокидывала голову, и снова и снова и снова вжимая ее бедра в старый диван (я словно виноградный пресс, – думал он, судорожно дыша), Константин шептал, схватив ее за волосы:

– Волосы твои между ног вьются, как мягкий ворс на молодом початке. Я обдеру зубами тебя, мой початок, я прожую твою молочную плоть. Тело твое…

На седьмое свидание она, смеясь, накормила его вареной кукурузой.

* * *

– Осама, – склонился перед молчаливым афганцем Саид, – позволь мне быть твоей правой рукой. Ты великий человек. Спрятаться здесь, в этой дыре, в то время, как тебя ищут по всему миру американские шакалы…

Афганец недоуменно поднял брови, и стал лишь чуть быстрее нарезать овощи. После того, как убили Ахмеда, который делал это, луком пришлось заняться Осаме. Саид все стоял на коленях, вытянув губы к поле рубашки афганца. Несколько минут мужчины работали молча. Наконец афганец не выдержал, и спросил Сержиу.

– Что это с ним?

– Он думает, что вы – Бен Ладен, – почтительно ответил зять хозяина киоска.

– Это еще почему?

– Ну, во-первых, – неуверенно начал Сержиу, – вас зовут Осама…

– Логично, – хмыкнул Осама, – ничего не скажешь.

– Во-вторых, вы очень на него похожи

– На кого?

– На великого воина, грозу неверных, Бен Ладена, – нарушил почтительное молчание на полу Саид.

– То есть, по-твоему, я похож на Бен Ладена? – грустно заключил Осама, очищая следующую луковицу.

– Так точно! – восторженно ответил Саид и вновь принялся целовать подол рубашки Осамы.

– Как же я могу быть Бен Ладеном, если я на него только похож? – зловеще спросил Осама, и на мгновение прекратил резать лук.

Сержиу показалось, что сейчас в киоске для шаурмы произойдет еще одно убийство. Горло его сжалось, но попыток перехватить руку Осамы он не сделал: Сержиу боялся мусульман, и считал их сумасшедшими жестокими людьми. Когда коллеги-арабы начинали разговаривать на своем языке в его присутствии, Сержиу казалось, что они обсуждают террористический акт. Не больше, не меньше. Жестокие звери, думал он, опасливо и восхищенно подливая соусу в шаурму. Именно поэтому он женился на дочери владельца киоска: чтобы все боялись его, Сержиу, зятя сумасшедшего жестокого мусульманина. Добряк Махмед об этом и не подозревал.

– Итак, вы – не Осама, – хриплый шепот Саида прозвучал в киоске как-то особенно неприятно.

– Напротив, мой друг. Я – Осама, – усмехнулся афганец.

– О, великий вождь, – вновь заползал перед коллегой на коленях Саид, – как ты мудр и умен. Я даже на мгновения поверил в то, что ты не Осама.

– Разумеется, я Осама, – потрепал его по плечу афганец, – а теперь вставай и режь помидоры.

Утерев слезу радости, Саид встал, отряхнул колени, и принялся за работу.

Наутро, когда их смена закончилась, Сержиу пошел домой через парк у Кафедрального Собора. Когда в конце пешеходной дорожки, по которой он шел, показалась женщина, Сержиу ничего не заподозрил. Даже обрадовался: ему доставляло удовольствие разглядывать хорошеньких женщин именно сейчас, летом. Их кожа, – то молочно-белая, то смуглая, была покрыта в это время года мелкими каплями пота; особенное наслаждение доставляла Сержиу мысль, что, вернувшись домой, к мужьям и приятелям, женщины лежат под мужчинами, подрагивают, а на верхней губе у них у всех, как одной, – тоже капельки пота. Мельчайшие капельки… А вместо мужей и подруг на каждой из них лежит он, Сержиу…

– Проклятье! – завопил Сержиу, отвлекаясь от очень приятных мыслей.

Ведь только что женщина, шедшая ему навстречу, бросила Сержиу под ноги три красных цветка. Бедолага встревожился не на шутку: как многие жители Молдавии, он был очень суеверен, и верил в заговоры, заклятья и проклятия. Три цветка, брошенные под ноги незнакомой женщиной, был более чем уверен Сержиу, это не что иное, как черная магия.

– Сука! – заорал он вслед неторопливо уходящей женщине. – Колдунья проклятая! Мразь! Жалко, вас сжигать перестали!

На кафедральном соборе зазвенел колокол, и Сержиу снова вздрогнул. Настроение было безнадежно испорчено. Нужно было срочно зайти в церковь помолиться и поставить пару-тройку свечей, которые своей благодатной силой блокируют черную магию. Кому понадобилось насылать на него проклятие, Сержиу не задумывался. Сам человек завистливый, он почитал таковыми всех окружающих, и поэтому был уверен, что врагов у него великое множество.

– Дайте мне три толстых свечи, три средних, и три – совсем тоненькие, – попросил он прихожанку, торговавшую в храме.

С тополя на Сержиу издевательски прикрикнула ворона. Мужчина, глянув на парк, побледнел. Людей, несмотря на то, что было уже восемь утра, – в это время парк был полон горожанами, спешившими на работу, – здесь не было.

– Где же люди? – пробормотал он, стуча зубами и пытаясь зажечь свечу на подувшем вдруг ветру.