Помоги проекту - поделись книгой:
Медицина оказалась бессильной. Жизнь ребенка была мучительна. Ушибы вызывали внутренние кровотечения, чрезвычайно болезненные, особенно при повреждении суставов, что очень ослабляло Алексея и обрекало его на постельный режим. Жильяр слышал, как он кричал и стонал ночи напролет. Обычное носовое кровотечение могло стать смертельным, потому что кровь не свертывалась. Два врача, Евгений Сергеевич Боткин и Владимир Николаевич Деревенко, в сотрудничестве с лучшими специалистами того времени пытались облегчить страдания Цесаревича.
Болезнь, замеченная через несколько недель после рождения Наследника, бросила тень на будущее России, терзаемой в 1905 году войной и революцией. Власть Царя, обещавшего пойти на либеральные уступки, была во многом дискредитирована. Болезнь ребенка следовало держать в секрете, и для этого его необходимо было оберегать от внешнего мира. Гемофилия Алексея стала государственной тайной, охраняемой строжайшим образом. Жильяр, который жил вместе с детьми, знал, что Алексей болен, но истинная природа этой болезни была ему неизвестна, пока он не стал воспитателем мальчика. Алексея чрезмерно опекали, его Семья удалялась в Царское Село, Ливадию или Петергоф и никто не понимал причины такого затворничества. «Мало-помалу Семья замкнулась в себе».
Гемофилия – это болезнь крови, передающаяся по женской линии, но только некоторым детям мужского пола. Александра Федоровна поневоле оказалась носительницей наследственного недуга, и это сильно удручало ее. Все потомки королевы Виктории, ее бабушки, страдали от этой болезни. У Виктории, активной участницы европейской политики в XIX веке, были потомки женского пола во многих европейских домах. Один из ее сыновей умер в возрасте тринадцати лет. У Александры Федоровны, в то время еще Алисы Гессенской, был брат, умерший очень юным от той же болезни. Ее сестра Ирина, которая вышла замуж за брата германского Императора, также родила ребенка, больного гемофилией.
Здоровье Александры Федоровны, проводившей много времени у постели сына, резко ухудшилось. Она больше не могла выносить его страданий, не могла вырваться из адского круга, в который ввергла ее эта проклятая болезнь. И все же она была чудесной матерью для Алексея.
В период между обострениями Цесаревич был непоседлив, весел и сообразителен, но абсолютно, безнадежно одинок, как казалось Жильяру, который видел в этом большую опасность для формирования характера Алексея, будущего российского Императора.
Осенью 1912 года в Спале Жильяр дал первый урок французского языка Алексею, которому только что исполнилось восемь лет, – это был возраст начала учебы. Спала – это древнее охотничье владение польских королей, а затем личная собственность русских Императоров. Лесная территория площадью тысяча двести гектаров изобиловала дичью: там водились олени, медведи, волки и даже последние зубры, обитавшие в лесах на востоке Европы.
Царь часто устраивал скачки вместе со своими дочерьми, великолепными наездницами; иногда, полные сил и энергии, они пускали лошадей в бешеный галоп. Алексей, смотря на них, плакал от зависти, ведь ему были позволены лишь пешие прогулки под строгим наблюдением. В октябре, вылезая из лодки, он стал жертвой небольшого несчастного случая. «Ушиб вызвал внутреннее кровотечение, которое вскоре перешло в опухоль в паховой складке. Температура поднялась до 39 градусов, потом – до 39,6. Светила медицины, профессора Раухфус и Федоров, срочно прибыли из Санкт-Петербурга».
В те дни Жильяр осознал масштабы трагедии Романовых и узнал об их двойной жизни. Суфлируя четырем дочерям, которые разыгрывали перед гостями по-французски пару сцен из пьесы «Мещанин во дворянстве», он спрятался за декорации:
«Внезапно я увидел перед собой Императрицу, которая бежала, приподняв обеими руками длинное платье, мешавшее ей. Я прислонился к стене, и она пронеслась мимо, даже не заметив меня. Ее лицо было искажено ужасной тревогой. Я вернулся в залу, где царило сильное оживление: лакеи в ливреях сновали с подносами, разнося прохладительные напитки, все смеялись и шутили – вечер был в самом разгаре. Императрица вернулась через несколько минут, она вновь надела маску любезной хозяйки и пыталась улыбаться людям, столпившимся вокруг нее. Однако я заметил, что Император, занятый беседой с гостями, встал таким образом, чтобы наблюдать за дверью, и проходя мимо, я поймал полный отчаяния обращенный к нему с порога взгляд Александры Федоровны.
Несколькими днями позже под давлением графа Фредерикса, Министра Императорского двора и уделов, был опубликован официальный бюллетень о состоянии здоровья наследника без упоминания болезни. У мальчика началась агония, он получил последнее причастие, но врачам все же удалось его спасти. Выздоровление заняло почти год, в то время он не мог сгибать ногу и носил ортопедический аппарат, причинявший ему большие страдания.
В июне 1913 года Императрица попросила Жильяра занять должность воспитателя Алексея Николаевича: «Я очень обрадовался оказанному мне доверию, но в то же время сознавал всю тяжесть ответственности <…> Обстоятельства позволяли мне оказывать прямое воздействие, сколь бы малым оно ни было, на духовное развитие того, кто однажды станет правителем одного из величайших государств Европы». Он написал своему брату Фредерику: «Смогу ли я привыкнуть к ужасной ответственности, которую я беру на себя?» Моральные и интеллектуальные обязательства наставника были поистине велики.
Назначение Жильяра на эту должность явилось признаком большого доверия к нему и признания его ума, а также человеческих достоинств, свидетельствовало о важной перемене в представлении об образовании, которое Царь хотел дать своему сыну. В ту пору, когда Николай Романов сам был великим князем и наследником, его воспитывал Константин Победоносцев, прежде обучавший его отца, Александра III, и покровительствовавший Достоевскому. Победоносцев был принципиальным противником демократизации общественной жизни, парламентаризма и убежденным сторонником аристократического начала: «Ясность сознания доступна лишь немногим умам… а масса, как всегда и повсюду, состояла и состоит из толпы… и ее представления по необходимости будут вульгарные». Демократической идее, считал Победоносцев, должна быть противопоставлена верность традиции, программа предельно осторожных, консервативных реформ, принцип монархии. Являясь бескомпромиссным защитником абсолютизма, он в течение многих лет был советником молодого монарха, и его влияние на Николая оказалось катастрофическим.
Однажды Александра Федоровна призналась Жильяру в удивительных вещах, которые объясняют именно такой выбор воспитателя Алексея: «Она сказала мне с легкостью, поразившей меня, что Император столько страдал всю свою жизнь от природной робости и от того, что долго находясь в стороне от государственных дел, после внезапной смерти Александра III, он оказался очень плохо подготовленным к роли правителя, что он поклялся, прежде всего, избежать подобных ошибок при воспитании своего сына». Молодой наследник Николай Александрович Романов, отличавшийся крепким здоровьем, был умышленно изолирован от мира собственным отцом. Император Николай был вынужден против своей воли поступать так же в отношении Алексея, но только по той причине, что тот был болен и постоянно находился в смертельной опасности.
Императрица, получившая образование в лучших английских традициях, хотя и менее суровое, чем обычно, рассуждала так же, как ее муж. Поэтому она предпочла всем Жильяра, отличного педагога и в то же время человека либеральных убеждений. Доверие к нему со временем только росло. В возрасте одиннадцати лет присмотр за великими князьями осуществлял воспитатель, как правило, какой-нибудь генерал, на которого возлагалось ответственность за его военное образование и идейную подготовку. Такой человек безусловно обладал некоторым влиянием в обществе. В 1915 году Царь и Царица отказались назначать подобного воспитателя и подтвердили полномочия Жильяра.
С 1913 года он обосновался в Александровском дворце и принялся за работу. Поначалу его сильно утомляло сопротивление со стороны мальчика, совершенно не приученного к порядку. Вместо строгих ограничений во время болезни мать позволяла ему делать все, что он хотел, когда ему становилось лучше, полагая, что так ей удастся возместить долгие мучения малой толикой радости. Прогресс в обучении был очень незначительным. Жильяр работал по десять часов в день, организовывал занятия других преподавателей в соответствии с детально разработанной программой, но всего этого было недостаточно. Сыграла свою роль и боязнь несчастных случаев, поскольку мальчик был нервным и подвижным. Жильяра раздражало постоянное присутствие двух телохранителей – матроса Нагорного и боцмана Деревенько. В их обязанности входило присматривать за мальчиком днем и ночью, чтобы он не упал и не дай Бог не поранился. Жильяра пугало одиночество Алексея, у которого совсем не было ни друзей, ни даже товарищей по играм, и он совершенно ничего не знал об окружающей жизни.
Жильяр объяснил родителям, что Цесаревичу грозили две опасности. Во-первых, он не умел себя физически контролировать, так как не был к этому приучен. Он был неосторожен, не мог ни предвидеть, ни избежать падений. При двух телохранителях, всегда готовых придти на помощь, он падал шутки ради, бросался в воду, прятался в конюшнях или хозяйственных постройках. Жильяр очень быстро понял порочность этой системы: Алексею «следует самому находить в себе силы реагировать на окружающую действительность, думая головой, вопреки безрассудным порывам». Больной гемофилией мог выжить, лишь постоянно соблюдая осторожность и контролируя свои действия. Вторая опасность заключалась в психологическом вреде, наносимом чрезмерной опекой. По мнению Жильяра, подобное воспитание, если его не скорректировать самым серьезным образом, могло сделать Алексея слабохарактерным и нерешительным. Постоянная слежка за ним могла «превратить столь нежного ребенка в бесхарактерное существо, неспособное управлять собственными поступками, морально неустойчивое».
Жильяр победил в этом споре и получил разрешение обучать Алексея Николаевича так, как он считал нужным. Категорически недовольный окружающей наследника лестью, он настоял, во-первых, на том, чтобы посетители перестали преклонять колени перед мальчиком. Этот обычай шокировал Жильяра не только потому, что он был сторонникам равноправия, но еще и потому, что он сознавал: всеобщее преклонение может повредить характеру ребенка, к тому времени еще сохранившему простой нрав и чистосердечие. «Мальчик очень обрадовался своему освобождению, – отмечал Жильяр, – от того, что так сковывало его прежде». Жильяр трезво оценивал ущерб, который могла принести детям изоляция при дворе: «Цель образования князя заключалась в том, чтобы превратить его в неполноценное существо, которое в конце концов окажется выброшенным из жизни, потому что смолоду не приучено подчиняться общим правилам». Новый воспитатель пытался внедрить совсем другое образование, отличное от традиционного воспитания князей, расцененного им как «искусственное, тенденциозное и догматическое». Мать Жильяра отличалась прогрессивным для своего времени мышлением и на смертном одре запретила ему творить несправедливость и особенно «принимать как само собой разумеющееся различия, которые устанавливают между людьми происхождение и богатство».
В аристократических кругах преподаватели, как правило, обладали «свободой, ограниченной обычаями окружения». По словам Жильяра, учителя предпочитали обучать по шаблону, не развивая «стремления к поиску и анализу», зачастую стремясь искоренить все, что «могло пробудить в ученике неуместное любопытство и желание самостоятельно исследовать проблемы». В ребенке, заключенном в кокон незыблемых традиций, без какого-либо взаимодействия с разнообразием окружающего мира, с которым ему следовало бы соприкоснуться в детстве, совсем не развивались ни критическое мышление, ни здоровый практицизм. Жильяр хотел привить Цесаревичу чувства, по его мнению, делавшие человека справедливым и прямодушным, способным трезво оценивать свои эмоции.
Уже в 1910 году, упоминая великих княжон, он писал своей матери: «Встреча с моими ученицами показала, что Императрица была права, говоря, что они очень трепетно относятся ко мне <…> я же не питал иллюзий: эти дети были неспособны по-настоящему привязаться к окружавшим их людям (их было слишком много), у них просто не было на это времени. Постоянная смена лиц в окружении делала чувства детей к ним поверхностными».
Жильяр отдавал своим новым обязанностям все силы. Он находил для Алексея товарищей по играм, в гости к которым они вместе регулярно ходили. Цесаревич впервые попал в частный дом. Матросы-телохранители были удалены, вопреки мнению врачей и офицеров, ответственных за охрану дворца. С тех пор Жильяр принял на себя огромную ответственность за здоровье наследника. Несчастный случай не заставил себя ждать. Алексей упал со школьной скамьи, на которой он прыгал, резвясь. Боль, опухоли, потребность в медицинской помощи свидетельствовали о неудаче стратегии Жильяра, но его ни разу не упрекнули в этом: родители Алексея предпочитали доверять наставнику. Мальчик очень быстро изменился. Жильяр не отходил от него. Он участвовал во всех перипетиях жизни цесаревича и в любых обстоятельствах находился рядом с ним. В ноябре 1915 года Александра Федоровна написала Николаю II: «Перед тем как принять какое-нибудь решение, посоветуйся с месье Жильяром. Это очень разумный человек, и он так хорошо понимает во всем, что касается Алексея».
Любое передвижение Наследника было связано с большим риском из-за множества покушений на высочайших особ, государственных деятелей, полицейских чиновников. За лето 1905 года полиция насчитала более пятисот таких случаев только в Москве. В 1881 году молодой Николай стал свидетелем гибели своего деда Александра II, ставшего жертвой террористов. Оно было восьмым по счету и последним. Убийство произошло в тот самый день, когда Александр II собирался даровать стране конституцию и окончательно отказаться от феодального абсолютизма после отмены крепостного права в 1861-м, судебной реформы в 1864-м и продажи Аляски Соединенным Штатам в 1867 году. Риск попасть под огонь идейных убийц существовал постоянно, и Жильяру следовало принимать это в расчет, приспосабливаясь к миру, знания о котором он должен был передать Алексею Николаевичу.
Вскоре после начала войны, в августе 1914 года, Царь направился в Москву, где его приветствовала восторженная толпа. Жильяр каждый день ходил с Цесаревичем на Воробьевы горы, чтобы насладиться видом Москвы-реки панорамой города. «Именно отсюда Наполеон обозревал Москву, прежде чем вступить в нее 14 сентября 1812 года», – отмечал Жильяр. Удивительно, но для охраны Цесаревича и его наставника не принималось никаких мер. Ни время, ни направление их прогулок не продумывались заранее, а их маршруты определялись воспитателем.
Однажды во время прогулки в районе Якиманки их автомобиль был блокирован толпой, узнавшей Наследника: «Толпа двинулась, окружила нас и сдавила так крепко, что мы оказались на некоторое время пленниками этих мужиков, рабочих, лавочников, которые толкались, кричали, жестикулировали и пытались пробиться вперед, чтобы лучше разглядеть Цесаревича <…> Алексей Николаевич, испуганный их неистовством, спрятался в глубине автомобиля». Дорогу расчистили два бравых унтера, привлеченные криками толпы, и машину удалось вывести из окружения, но Жильяр надолго запомнил этот случай. На этот раз толпа благосклонно отнеслась к Цесаревичу. Но что случилось бы с ними, если бы эти люди были настроены агрессивно?
Осенью того же года Жильяр провел со своим воспитанником долгие недели в Могилёве, примерно в 800 км от Санкт-Петербурга, где находилась Ставка Верховного главнокомандования русской армии. Император хотел, чтобы сын находился при нем, чтобы он познакомился с воинской жизнью и увидел солдат. На фронте Жильяр, одетый в русскую форму, как и его ученик, продолжал занятия и совершенствовал образовательную методику. Поскольку он был теперь гувернером Цесаревича, у него были развязаны руки, и он мог больше экспериментировать.
Весной 1915 года он решил исследовать окрестности Царского Села: «Я раздобыл карту местности и смог устроить несколько автомобильных экскурсий, в ходе которых мы объехали все окрестности в радиусе тридцати километров».
Жильяр водил Цесаревича к крестьянам. Сам родом из сельской местности, внук и сын владельцев земель и виноградников, он неплохо знал их жизнь: «Алексей Николаевич любил задавать им (крестьянам) вопросы, и они отвечали ему со всем добродушием и простотой русских мужиков, совершенно не подозревая, с кем говорят».
Так как Царь был на фронте, а Александра Федоровна и старшие сестры находились в госпитале, где они работали медсестрами, с Алексеем оставался один Жильяр. В то время он был свободен как никогда. Вместе они ходили на верфи, в рестораны, на вокзалы и мосты за пределами охраняемой зоны. Конечно, дворцовая охрана поднимала тревогу: «Меня просили придерживаться установленных правил, но я не обращал на это внимания, и наши экскурсии продолжались, как и прежде». Жильяр и Алексей шутки ради стремились скрыться от преследовавшего их автомобиля с охраной: «Алексею Николаевичу доставляло огромное удовольствие сбивать их с толку, иногда нам это даже удавалось».
В мае 1914 года, перед самым началом войны, Жильяр смог продемонстрировать Царю результаты своего воспитания во время ежегодного пребывания Царской Семьи в Крыму. Он организовал для отца и сына прогулку в местечке под названием «Красный камень», у большой скалы, нависающей над долиной, с видом на горы Никитская яйла и Бабуган-яйла, покрытые красивыми сосновыми лесами. Нарушая в очередной раз порядок работы дворцовой охраны, они ушли в сопровождении только одного казака, чтобы провести вторую половину дня вдали от всех. К великой радости отца и Жильяра Алексей бегал и прыгал в снег как самый обычный ребенок. Жильяр написал о Царе: «По крайней мере, один раз сын дал возможность Царю вести себя как простому смертному: казалось, Николай смог расслабиться и отдохнуть».
За тот период, когда Жильяр был всецело занят воспитанием Наследника, изобретая, чем и как восполнить пробелы в его развитии, Алексей не получил ни одной травмы, что позволило избежать контактов с человеком, которого Жильяр опасался больше всего – с Григорием Распутиным.
IV. Распутин, «окаянная душа» Романовых
Судьба Распутина неразрывно связана с трагической судьбой Романовых.
Жильяр встретился с ним всего один раз, и то случайно: «Я столкнулся с ним в передней. У меня было время, чтобы рассмотреть его, пока он снимал шубу. Это был человек высокого роста с изможденным лицом, серо-голубыми, очень проницательными, глубоко посаженными глазами под кустистыми бровями. У него были длинные волосы, большая, окладистая борода… Эта единственная встреча, оставила во мне чувство сильной и неопределенной тревоги: в тот миг, когда взгляды наши встретились, я почти физически ощутил злобную силу этого человека».
Влияние Распутина на Александру Федоровну было огромным. Императрица повиновалась ему во всем. Эти странные, мистические, не поддающиеся рациональному истолкованию отношения между ними сыграли решающую роль в будущем Царской Семьи и в какой-то степени – всей России.
Распутин называл себя старцем, хотя таковым в принятом у русских понимании этого слова не был. В феномен старчества входит, кроме всего прочего, отказ от мирских и плотских удовольствий, что было совершенно не в характере Распутина, со всей страстью предававшегося греху.
Достоевский в романе «Братья Карамазовы», писал, что «Старец – это берущий вашу душу, вашу волю в свою душу и в свою волю». Такое определение как нельзя лучше передает сущность данного понятия. Но когда речь идет о разуме и воле Императрицы, которая под влиянием Распутина принимает губительные для страны решения, то можно только горько сожалеть об этом.
Распутин появился в 1905 году на Сергиевской даче, в резиденции Лейхтенбергов, – там же в это время служил Жильяр, – и в 1906 году в Александровском дворце, куда его привела Милица Николаевна. Распутина порекомендовал его церковный покровитель, впоследствии беспощадно обличавший его, архимандрит Феофан. Жильяр, посвятивший Распутину целую главу в своей книге, написал, что «по воле рока он явился в образе святого, будучи на самом деле нечестивцем и извращенцем». И далее: «Тлетворное влияние этого человека стало одной из главных причин смерти тех, кто надеялся найти в нем свое спасение». Распутин принадлежал к людям, умеющим проникать в человеческую душу. В его глазах горел огонь безумия – знак Божий для одних, сатанинский для других, третьи же считали его опасным шарлатаном. Ему были отлично известны слабости как мужчин, так и женщин. Распутина привели к неизлечимо больному, страдающему Алексею и это был во многом жест отчаяния, признание бессилия официальной медицины. Протестант Жильяр, чуждый всякому мистицизму, объяснял, что Распутин «осознал всю выгоду, которую мог извлечь, и благодаря дьявольской ловкости и интуиции ему удалась в каком-то смысле связать свою жизнь с судьбой мальчика».
Измотанная, деморализованная болезнью сына Александра Федоровна надеялась, что Распутин облегчит мучения Алексея, снимет болевой синдром, что он в самом деле обладает чудесным дарам целительства. Жильяр, постоянно общаясь с ребенком, не находил в этом ничего чудесного, напротив, он слышал от многих о возможности облегчения состояния ребенка, больного гемофилией. С его точки зрения, улучшение самочувствия Алексея было вызвано объективными причинами, главным образом стараниями докторов Боткина и Деревенко. Когда больному становилось лучше, «выздоровление приписывали не их заботам, а чудесному вмешательству Распутина!» Тем не менее существует свидетельство волшебного исцеления, представленное Ольгой Александровной, сестрой Царя, однажды утром, после визита Распутина, обнаружившей Цесаревича почти здоровым, хотя накануне состояние его было безнадежным. Способности Распутина проявились в 1912 году, но менее очевидным образом, когда Цесаревича уже соборовали, и вдруг его самочувствие резко улучшилось после того, как Императрица получила телеграмму от старца.
С большой долей вероятности можно утверждать, что Алексей принимал аспирин, препарат, обладающий выраженным терапевтическим эффектом. Это универсальное средство из Швейцарии, введенное в употребление в 1858 году, действует, кроме всего прочего, и как обезболивающее. Но тогда еще не знали, что аспирин разжижает кровь и противопоказан при гемофилии. Распутин с самого начала настаивал на прекращении приема любых лекарственных средств. Он мог оказать положительное влияние на ход болезни по причинам, весьма далеким от мистики. Прекращение приема аспирина привело к улучшению состояния Алексея.
Почва для идей Распутина была подготовлена заранее, поскольку Александра Федоровна питала слабость ко всему сверхестественному. Вероятно, в этом проявлялось влияние ее матери Алисы, увлеченной спиритизмом, участвовавшей в сеансах столовращения, – салонном увлечении, вошедшем в моду в конце XIX века. Для того чтобы стать Императрицей, Александре Федоровне, в молодости немецкой протестантке Алисе Гессенской, пришлось принять православие. Для этой глубоко верующей женщины смена веры была непростым и тщательно обдуманным решением. Жильяр считал, что «православие вполне соответствовало ее одержимости мистикой, а ее воображение захватывали византийски пышные церковные обряды. Она приняла новую веру со всем пылом неофитки. Распутин представлялся ей почтенным старцем в ореоле святости».
Чтобы родить мальчика, Александра Федоровна прибегала к самым разным ухищрениям и регулярно обращалась за помощью к ясновидящим, ворожеям, блаженным и пр., сношения с которыми были распространены в аристократических кругах так же широко, как пристрастие к кокаину. Богатым бездельникам и бездельницам, жаждущим развлечься без излишнего риска, был в ту пору свойствен избыток мистицизма. Однако для глубоко религиозной, мнительной и впечатлительной Александры Федоровны Распутин очень быстро стал единственной надеждой на избавление ее сына от мук или даже смерти.
Болезнь Алексея Николаевича и вполне понятное отчаяние, вызванное этим несчастьем, побуждали царицу все больше доверяться чудесам, и вскоре она полностью подчинилась тому, кто сумел создать наиболее яркую иллюзию Чуда. Страдания Алексея были им не заслужены, и с ними нельзя было смириться, даже если, по мнению матери, они были посланы Богом. Распутин, которого она считала чуть ли не пророком, представлялся ей тем, кто способен испросить прощение у Бога для нее и для ее сына. Тем не менее старец вовсе не был святым. Он цинично воспользовался этой ситуацией в своих целях. Вскоре разговоры о скандалах, связанных с его именем, стали не менее популярными, чем слухи о его святости. Сплетни об оргиях, разврате и сексуальной извращенности Распутина распространились от Санкт-Петербурга до Москвы. В полицию поступало все больше и больше доносов на Распутина, и они становились все тревожнее. Темные дела, в которых был замешан старец, бросали тень на репутацию Царской Семьи, благодаря защите которой он был недосягаем для правоохранительных органов. И Царь и Царица, люди строгих моральных устоев, закрывали глаза на его шокирующее поведение.
Сэр Брюс Локкарт рассказывал о том, как однажды вечером ему довелось стать свидетелем отвратительной сцены в «Яре», самом шикарном ресторане Москвы. Из одного из кабинетов, скрытого занавесями, внезапно вышел мертвецки пьяный Распутин с обнаженным половым органом, выкрикивая угрозы, а вслед ему неслись женские крики и звон разбитого стекла. Растерянные полицейские, зная, с кем они имеют дело, не решились вмешаться. Они сообщили о происшествии участковому, тот связался с полицмейстером, который поставил в известность градоначальника, который в свою очередь обратился к губернатору Москвы Джунковскому. Губернатор приказал отвести Распутина в отделение и продержать его там до утра.
На следующий день обезумевший от гнева Распутин первым же поездом выехал в Санкт-Петербург. Через двадцать четыре часа Царь отправил Джунковского в отставку[1]. Из чувства мести бывший губернатор обнародовал полицейские рапорты а похождениях старца, особенно те, в которых сообщалось о плотских утехах «святого» со многими женщинами, в том числе с теми, имена которых были широко известны. В ответ Николай издал указ, запрещавший упоминать в печати имя Распутина. 8 января 1916 года Императрица написала мужу письмо, в котором недвусмысленно выразила сое мнение: «Джунковского и Орлова следует выслать прямо в Сибирь. После войны ты должен убрать их обоих».
По сообщению Жильяра, зимой 1910 года гувернантка Софья Тютчева, обеспокоенная шатаниями Распутина по спальням слишком еще юных великих княжон, воспитанием которых она занималась, попросила Императрицу запретить ему доступ к комнатам девушек. У нее были веские причины для такого поступка после обвинения старца в изнасиловании подруги княжон, Марии Вишняковой. Эту историю быстро замяли, но слухи продолжали ходить по дворцу. Император, прочитавший все полицейские рапорты, осознал угрозу, нависшую над его дочерями и запретил Распутину подниматься в комнаты детей.
Софья Тютчева и Мария Вишнякова были уволены Императрицей и вынуждены покинуть дворец: «Дети не просто никогда не говорили о Распутине в моем присутствии, но избегали любых намеков на все, что указывало бы на его присутствие». Жильяр внимательно следил за происходящим во дворце, искал информацию, проверял слухи, усиливал меры предосторожности: «Все очень боялись, как бы я не встретил его, так как комнаты во дворце, которые я занимал, находились рядом с комнатами Цесаревича. Поскольку я требовал, чтобы слуги, приставленные к нему, сообщали мне о малейших событиях в его жизни, эти встречи не могли происходить без моего ведома».
Поделиться книгой: