Брачные узы

Лоти посмотрела на нее уничтожающе и ничего не ответила.

Потом доктор Астель предложил отправиться в «винный погребок». Перчик сразу поднялся и стал прощаться под тем предлогом, что, к его сожалению, час уже поздний, а дома его ждет жена.

— А наличных у тебя достаточно? — напрямую спросил доктора Астеля Гордвайль. — А то я сегодня гол как мраморный истукан.

— Оставь эту заботу мне! Все образуется в лучшем виде! Слава Богу, пока что деньги загодя пересчитывать не приходится… — И он продолжил: — Это напомнило мне историю с моим приятелем Блохом, — тихим голосом начал рассказывать доктор Астель. — Год назад поехал я на несколько дней в Берлин, там этот Блох живет. По приезде я написал ему и назначил встречу с утра в кафе. Мне следовало бы начать с того, что человек этот вовсе не беден. У его отца банк в Берлине, и он определил сыну приличное месячное содержание. Словом, я встретился с Блохом, как было условлено, и около часа мы провели вместе. Затем он пригласил меня пообедать, не домой, потому, мол, что он с женой не ладит, а в какой-то ресторан. У входа в ресторан мой Блох останавливается, достает бумажник и с величайшим тщанием начинает пересчитывать деньги, раз и еще раз. Я помню, у него оказалось около двухсот пятидесяти марок. «Зачем ты пересчитываешь деньги?» — удивился я. «Из осторожности, — отвечает, — всякий раз, когда я иду куда-нибудь, где придется платить, я имею обыкновение сначала пересчитать деньги». И, воспользовавшись случаем, он рассказал мне следующую историю. Когда ему было пятнадцать лет и он еще учился в гимназии, с ним приключился такой курьез. (Они тогда жили в Дрездене, он там родился и прожил до восемнадцати лет, и только потом они переехали в Берлин.) Так вот, там была девушка, его сверстница, учившаяся в женской гимназии; эту девушку он видел почти ежедневно по дороге в школу, и она занимала его воображение около полугода, хотя они и не были знакомы. По причине крайней своей стеснительности он не решался подойти и познакомиться с ней, как ни желал этого. И вот как-то воскресным вечером в самом начале лета он встретил на улице товарища и остановился поговорить с ним. Не прошло и нескольких минут, как та самая девушка подошла к ним, и товарищ представил ему ее. Выяснилось, что она приходилась кузиной этому товарищу, и они договорились отправиться вместе за город. Товарищ, однако, сразу сказал ей, что по каким-то причинам вынужден остаться в городе и не сможет выполнить своего обещания. Тогда девушка пригласила его, Блоха, на эту загородную прогулку, и тот, как вы легко можете себе представить, с большой радостью согласился. Когда они уже сидели в трамвае и к ним подошел кондуктор с билетами, Блох вспомнил, что у него с собой не больше одной марки, которой с трудом хватит на билеты туда и обратно для них обоих. Что делать? Девушка наверняка захочет что-нибудь выпить в такую жару, а может, и поесть! А он, разумеется, стесняется сказать, что у него нет денег. Тем временем на одной из остановок девушка увидела из окна трамвая подружку и пригласила ее присоединиться к ним. Та сразу согласилась. Блох из вежливости заплатил за билет и за нее. И осталось у него всего двадцать пять пфеннигов, только на один обратный билет.

Доктор Астель подозвал официанта и попросил принести чистой воды. Затем продолжил:

— Приехали на место. И не успели выйти из трамвая, как обе девушки возжелали мороженого. Зашли в кафе и заказали две порции. Блох солгал им, что не любит мороженого. Доев, девушки заказали еще по порции. Здесь изумительное мороженое, сказали, чудно, что Блох не любит его… Как может человек не любить мороженого!.. Это же самая замечательная вещь в мире и т. д., и т. п. Блох был в отчаянии, сидел как на раскаленных угольях и тщетно ломал голову, пытаясь найти какой-нибудь выход из положения. Внезапно ему на ум пришла одна идея. Увидев на улице двух молодых людей, он попросил прощения у девушек и сказал, что должен выйти поприветствовать знакомых, которые только что прошли под окном. Затем встал, вышел и сбежал. И с тех пор, — закончил доктор Астель, — он никогда не заходит в кафе, ресторан и тому подобные заведения, не пересчитав перед этим наличные, несмотря на то, что при нем всегда бывает приличная сумма.

— А девушки? — спросила Tea.

— С тех пор он их не видел. В школу он стал ходить другим путем, но жил в непреходящем страхе — как бы не встретиться с одной из них. С того дня прошло уже больше пятнадцати лет, девушки повыходили замуж и нарожали детей, но, когда он приезжает в Дрезден, в нем просыпается прежнее чувство страха, и он всеми возможными способами избегает поездок туда. А мороженое? При одном упоминании о нем его охватывает отвращение. Стоит какой-нибудь девушке захотеть полакомиться мороженым, и все ее очарование для него сразу пропадает. Он начинает под любым предлогом избегать ее. На своей жене он женился, только убедившись сначала, что подобно ему она не выносит мороженого. Блох этот, — закончил доктор Астель, — вообще говоря, человек странный. Неделю подряд можно рассказывать о его повадках и необычных привычках.

— Больной человек, — заключил Гордвайль. — Законченный неврастеник.

— А теперь пойдемте, господа! — поторопил их доктор Астель.

Решив отправиться в погребок «У Оперы», они поднялись и вышли.

Было около половины одиннадцатого. Уличный шум был уже не столь оглушителен, словно в нем образовались пустоты. Покрытая асфальтом мостовая убегала вдаль, ощутимо выпуклая посреди улицы, отшлифованная, блестящая в ночном свете. Силуэты прохожих, то крохотные, сжавшиеся, то узкие, вытянутые, отражались на ее поверхности как в кривом зеркале. Из шикарных кафе вырывались наружу снопы желтоватого сияния, чванливого и такого насыщенного, что человек испытывал резь в глазах и начинал болезненно моргать. Двери-вертушки выплевывали людей с одной стороны и взамен глотали их с другой, как некий странный механизм. Швейцары в вычурных мундирах почтительно кланялись, заученным движением руки очерчивая в воздухе дугу, словно открывали для тебя в пространстве огромные двери. С разных сторон доносились обрывки мелодий джаза, фокстрота и танго, словно незримые летучие мыши, пролетавшие мимо и наполнявшие члены ритмом танца и легким томлением одновременно. И во всем этом скоплении людей бесцельно прохаживались по улице полицейские — ненужные, одинокие, вызывающие жалость.

Посреди улицы неспешным шагом шли: доктор Астель и Лоти впереди, за ними, шагах в десяти, Ульрих с Гордвайлем и Теей. Tea разговаривала с Ульрихом, Гордвайль же был погружен в свои мысли. Он размышлял примерно так: «Люди стремятся в злачные места, к танцам и наслаждениям, не всегда вследствие подлинной тяги к удовольствиям, а просто в силу необходимости бежать от самих себя… Большинство из них — несчастные люди, опротивевшие себе, и вот!.. Повседневные заботы, скука или просто страх, неясный страх, выходящий за рамки рационального, — все это лишает их покоя, постоянно преследует их, не дает разобраться — прямо и смело — в смятении, которое царит в их собственных душах и вокруг них… Шаткость и неустойчивость основ только усиливаются после войны, так что порой кажется, люди сожалеют, что остались в живых, что им удалось спастись… Быть может, есть необходимость в новой религии, — развил он дальше свою мысль, — в религии, которая сможет остановить это всеобщее бегство, возвратить людей к самим себе, приблизить их к природе и здоровой простоте…»

Легкая печаль мягко охватила Гордвайля, лаская его еле заметными прикосновениями. Почему-то это было ему приятно, можно было бы назвать это чувство и тихой радостью. Все-таки хорошо, что можно вот так идти по улице теплым весенним вечером, в окружении близких и преданных тебе людей, хороших и добрых, да, добрых, пусть они и не отдают себе в этом отчета, идти и идти не останавливаясь… Гордвайль чувствовал прикосновение Теиной руки, просунутой ему под руку, и им овладела уверенность в себе; так обретает уверенность человек, ступивший на твердую землю с палубы корабля, потерявшего курс и долгие месяцы носившегося по волнам без руля и без ветрил. Вдруг он услышал слова Теи, обращенные к Ульриху: «Да, он приятен в общении… Умеет нравиться женщинам… Но Лоти не слишком им увлечена, по всей видимости». Он сразу понял, о ком идет речь, и в нем появился слабый отзвук давешнего — когда он вошел в кафе — неприятного ощущения. Нет, он, Гордвайль, говоря беспристрастно, не находил доктора Астеля приятным. Его длинный нос, тяжелый для такого узкого лица, казалось, тянул книзу всю голову с жидкими волосами — что же в этом приятного!.. И раскосые, как у монгола, маленькие глазки-щелки неопределенного цвета, выражение которых никогда не сочеталось с общим выражением лица, — разве можно назвать их по-настоящему красивыми?! Но у женщин свой вкус. Им он нравится, по большей части. Безусловно, способствует этому и его одежда, с большим вкусом пошитая у лучших портных. Женщинам это тоже нравится. И наконец, ведь не может же впечатление, которое человек производит на женщин, само по себе быть достоинством или недостатком. А если уж на то пошло, то скорее это недостаток, нежели достоинство.

Тем временем они прибыли к цели. Нужно было спуститься по нескольким ступеням и через проход с колоннами войти в просторный зал с низкими сводами, отделанный в нарочито простом, деревенском стиле. Зал был полон посетителей. После непродолжительного поиска они выбрали место в углу, заняв квадратный буро-коричневый стол из мореного дуба.

— Надеюсь, дамы ничего не имеют против малаги?! — произнес доктор Астель дружески. — Вино тяжелое и вместе с тем сладковатое, как летний венский вечер…

Что до нее, сказала баронесса, она вовсе не настаивает именно на сладком вине. С удовольствием выпьет и водки. Чем крепче, тем приятнее… Но и малагу любит. Действительно, хорошее вино.

И повернулась к Лоти:

— А вы как, милая моя?..

— Я? — отозвалась Лоти, желая ее уколоть. — Я, милейшая госпожа баронесса, вообще не люблю алкоголя… Конечно, немного пью иногда, однако для того лишь, чтобы не отрываться от общества, не находя в этом никакого удовольствия… Пить — не занятие для женщин, по моему мнению…

Tea заранее предполагала услышать от нее что-нибудь в этом роде, и это очень ее развеселило.

— Отчего же? — вмешался Ульрих. — Разумеется, когда женщина напивается допьяна, это некрасиво, но выпить немного! Это никак не может повредить ни женственности, ни красоте. Напротив, только горячит кровь и добавляет красивой женщине прелести и жизненной силы.

Официант извлек пробку из пыльной бутылки, и доктор Астель, как виновник торжества, разлил вино и сразу же заказал вторую бутылку. Чокнулись и выпили. Тяжелое вино мгновенно зажгло кровь в жилах, лица разгорелись, голоса зазвучали громче, резче, свободнее.

Двое мужчин прошли рядом с их столом и приветствовали баронессу с излишней, как показалось Гордвайлю, фамильярностью. Они сели к освободившемуся в это время неподалеку столу. Гордвайль посмотрел на них с подозрением. Это были люди из прошлого Теи, прошлого чужого и неведомого, в котором Гордвайлю не было места и которое было ненавистно ему, хотя он и не сознавался в этом даже самому себе. До сих пор Tea ничего не рассказывала ему о своей прошлой жизни, а он не спрашивал, быть может, из тайного страха открыть там что-нибудь такое, что причинит ему боль и чего лучше не касаться. Но каждый мужчина, с которым Tea была знакома до него и без него, априори был ему несимпатичен, более того, он безотчетно видел в таком мужчине заклятого врага.

Он залпом выпил полную рюмку и зажег сигарету, все время кося взглядом в сторону двух незнакомцев.

На Лоти вино подействовало тотчас. Она сидела слева от Гордвайля, обнимая его обнаженной до локтя белой-белой рукой, гладкой, точеной, покрытой легким пушком, и захлебывающимся шепотом, проглатывая половину слов, шептала ему:

— Она не так… увидите… в конце концов убедитесь сами… она не любит вас… женщина сразу это чувствует… сердца в ней нет… вот увидите…

Но Гордвайль не обращал на ее слова никакого внимания. Он вдруг увидел, что двое незнакомцев улыбаются Тее. Ему даже показалось, что они делают ей знаки, подняв бокалы и подмигивая. Тяжелый горячий вал поднялся в нем и ударил ему в голову. Он весь дрожал. Прежде чем кто-нибудь понял, что с ним, он сорвался с места и подошел к соседнему столу.

— Что вам за дело до нас?! — спросил он хриплым дрожащим голосом. — Извольте прекратить эти грубые заигрывания!

— Что-о? — вскочили сразу оба. — Не твое дело! Пошел отсюда!

Tea, наблюдавшая все с самого начала, успела подскочить к Гордвайлю и схватить его за руку, уже занесенную для пощечины.

— Прекрати, Рудольфус! — властно отрезала она. — Ты просто ищешь ссоры! Ты пьян! Это же мои знакомые!

Доктор Астель и Ульрих тоже оказались рядом с ним, и все вместе удерживали его. Но это лишь усилило гнев Гордвайля. Он пытался вырваться из рук друзей и кричал с пылающим лицом:

— Не пьян я, говорю вам! Вовсе я не пьян! Но ведь это наглость и грубость делать знаки порядочной девушке, сидящей в компании! Беспримерная наглость!

Tea мигнула двум незнакомцам, и оба они вернулись и сели на свои места, презрительно улыбаясь.

Гордвайля также препроводили на место. Он сел и время от времени бросал уничтожающий взгляд в сторону врагов, пивших вино и как ни в чем не бывало беззаботно смеявшихся. Гнев Гордвайля не утихал. Сильным ядом он бродил в нем и не находил выхода. В душе Гордвайль сожалел, что дело не дошло до драки и он не смог отколотить их и преподать им урок хороших манер. Он налил себе полную рюмку и одним махом опрокинул ее в рот.

— Что это на тебя нашло вдруг, Гордвайль, — уговаривал его доктор Астель, не выносивший никаких вспышек страсти. — Удивил ты меня, должен тебе признаться, ей-богу удивил! Не знал, что ты способен на такое!

Лоти же не прекращала шептать как заведенная:

— Не стоит… убедитесь сами, что не стоит… еще увидите…

— Нечего им пялиться сюда! Экая невоспитанность! Я не пьян, а вы все просто заячьи души! Да, заячьи душонки!

— Что, им уже нельзя и посмотреть в нашу сторону? Невозможно же запретить им! — сказала Tea.

— Посмотреть! Так не смотрят! Разве так смотрят воспитанные люди! Приличные люди так не смотрят на порядочную девушку!

Эта вспышка была лишь слабым отзвуком его ярости, постепенно угасавшей и превращавшейся в своего рода печаль, острую и болезненную. Все происшествие в один миг потеряло всякую важность и больше его совершенно не трогало. Он опустил голову, словно признав справедливость приговора. Все, что говорилось рядом с ним, он воспринимал, как если бы это доносилось из соседней комнаты. Внезапно Гордвайль сделался бледен и почувствовал, что ему необходимо выплакаться. И одновременно всплыла в его воображении картина из другой жизни. Рядом с ним стояла мать и пыталась приложить к его лбу холодный компресс. Потому что он был болен и лежал в постели. Мать склонилась над ним, и он положил ей на спину руку. В первый момент компресс показался нестерпимо холодным и заставил его стучать зубами, но понемногу сказалось его успокаивающее действие: головная боль отчасти стихла. Мать выпрямилась, оставаясь стоять рядом с ним. И улыбнулась ему с любовью. Затем спросила: «Немного полегчало, мальчик мой? Скоро совсем выздоровеешь!» Но Гордвайль ничего не ответил. Он лежал и смотрел на нежное лицо матери в чистом и прозрачном свете и не хотел открывать рот и говорить что-нибудь. Было хорошо оттого, что она спит тут рядом, заботится о нем и любит его… Все это привиделось ему как бы со стороны, словно он раздвоился: один Гордвайль смотрит, а второй лежит больной… И совсем странным казалось, что вид младенца Гордвайля не отличался от его теперешнего вида… Ему показалось даже, будто Гордвайль-младенец нечисто выбрит, и он испытал мимолетное сожаление… Видение продолжалось не более полуминуты. Все происходило не последовательно, одно за другим, а словно одновременно, каждая часть неотрывно от всех остальных. И вдруг все исчезло. Опустив голову на грудь, Гордвайль рассеянно вертел в руке пустую рюмку. И неожиданно ощутил в голове огромную тяжесть и тупую боль. Он поднял голову и уставился на Тею стеклянным недоумевающим взглядом.

— Мы не герои… То есть мы не герои против даже легкой головной боли, а-а?

И спустя минуту:

— Tea, а Те-а-а, плесни мне немного вина! Ма-ать уш-ла…

— Что ты там лепечешь, кролик? — рассмеялась Tea. — Какая мать?

(«Кролик» было ласковое прозвище, которым Tea наградила Гордвайля за его малый рост и торопливые движения.)

— Э-э, так, ничего! — опомнился Гордвайль. — Мы ведь еще не уходим, а?

— Побудем еще немного, — отозвалась Tea. — А потом уйдем вместе, верно? Нас ведь еще ожидает столько удовольствий…

И при этом посмотрела на Лоти, в расчете на то, что та все поймет.

— Да-да, — машинально ответил Гордвайль, не слушая ее.

Жара в зале и алкоголь, словно жидкий металл, затекали в члены, сразу ставшие вялыми и будто погруженными в дрему. Лоти сидела, прижавшись к доктору Астелю и положив голову ему на плечо, и улыбалась печально и умиротворенно.

— Что все замолкли? — спохватился доктор Астель. — Немного жизни, господа! Гордвайль, Ульрих!

— Только сонная кровь, только сонная кровь! — сказал Ульрих.

Он приблизил бокал к глазам и пытался рассмотреть Лоти сквозь темно-красное его нутро, но различить ничего не смог и тогда выпил вино и снова приблизил бокал к глазам.

— Э, да, — сказал Ульрих, ставя бокал, — я всегда это говорю! Гордвайль мне свидетель, не так ли, Горд-ва-айль? Мир, так я говорю, мир — это словно одно одеяние для целой семьи… огромной семьи, в которой собраны люди самого разного возраста, есть груднички в колыбели, а есть зрелые и пожилые… И одеяние это, кому-то оно длинно и широко, ха-ха-ха! А кому-то узко и коротко, да, и узко, и коротко, господа!..

Перед глазами Гордвайля молнией промелькнул громадный детина, одетый в детский пиджачок, зеленый полосатый штирийский пиджак, не доходивший детине даже до талии, пиджак этот лопнул по швам во многих местах, обнажив белесые полоски поддетого под низ халата. Гордвайль согласно кивнул головой и улыбнулся удовлетворенно.

— Отличная метафора, — то ли серьезно, то ли с издевкой сказал доктор Астель, — запомню для себя на будущее.

Ульрих продолжил сдавленным голосом, обращаясь почему-то только к баронессе и помогая себе жестами:

— И тут, сударыня, вы стоите перед однозначным фактом!.. Разум и воля — все улетучивается!.. Человек должен удовлетвориться тем, что ему дано, и молчать!.. В противном случае, если ему не все равно, он может дрыгать руками и ногами, сколько его душе угодно, пока не устанет и не затихнет!.. Вы скажете: как же так, вот этот человек, к примеру, дерзнул и преуспел, сумел изменить что-то, отчасти или даже значительно, ему же удалось! На это я отвечу, любезная баронесса, что он был не кем иным, как посланцем… посланцем другого, невидимого, повелевшего ему проделать все это… А то, что казалось на первый взгляд, не правило, но исключение!

— Простите меня, — прервала его баронесса, — но это философия стариков, лишившихся уже всей своей силы. Молодые, с кипящей кровью в жилах, много не размышляют, я полагаю, — они действуют! Что пользы в размышлениях! В лучшем случае они нужны для писания книг, годных лишь для старых дев и немощных мужчин, не способных к действию… Жалкий суррогат!.. Настоящая жизнь, полная кипения, не выносит размышлений. Здесь все решают натиск и крепость мышц!

— Это мировоззрение, — вмешался доктор Астель, — порождение нашего поколения. Почва, взрастившая его, узнается сразу. Это полное отрицание всякой культуры. Однако же, я полагаю, человек не животное. Именно размышления, в которых сударыня видит удел дряхлых и немощных, — именно они накладывают на человека печать, отличающую его от прочих тварей. Даже аэропланы, автомобили и все остальное, что составляет гордость нашего поколения, — основа всего этого все в тех же размышлениях!

— Хватит спорить! — встряла Лоти. — Нужно идти домой. Я устала.

Доктор Астель подозвал официанта и уплатил по счету. Была половина первого ночи, когда они вышли. Улица Херренгассе была пустынна, светлые пятна фонарей выделялись на фоне ночной темноты. Холодный резкий ветер бился в простенках домов, скрипел железными дверями складов в поисках выхода, как зверь, угодивший в западню. Косые заряды дождя то и дело хлестали по лицу, словно мокрой метлой. Парусами надувались подолы платьев у женщин. Свет мерцал в прозрачных коробках фонарей, плясал, порой угасал и занимался снова. Полицейские вдруг оказались закутанными в ярко-желтые дождевики, что как-то принизило их значимость. Сверкая мокрыми стенками, проносились одинокие авто. Огни рекламы вверху, красные, синие, фиолетовые, то загорались, то гасли, без всякого смысла.

Свежий ветер немного протрезвил затуманенные головы, вернув реальное восприятие происходящего. На трамвай в столь поздний час нечего было рассчитывать. Все поспешили распрощаться. Tea схватила Гордвайля за руку, как если бы он был ее собственностью, и бросила Лоти:

— Дорогая, вы ведь навестите меня в нашем доме! Со следующего четверга и далее, Кляйне-Штадтгутгассе — ну да вы знаете!.. Впрочем, мы наверняка еще увидимся до того в кафе. Если у вас будет свободное время, приходите на свадьбу, я буду рада… В следующий четверг, в три часа пополудни, на Зайтенштеттенгассе… Вы придете?!

Лоти не ответила.

Tea и Гордвайль отделились от всех и направились к Шоттентору.

8

На следующий день утром Гордвайль вошел к доктору Крейнделу. На этот раз ждать ему не пришлось. Доктор Крейндел встретил его с преувеличенной радостью, почти обнял его.

— Ну наконец-то, сударь мой! Я уже, можно сказать, ждал вас с нетерпением. Садитесь, господин Г-Гольдвайн!

— Гордвайль! — поправил Гордвайль.

— Э-э, прошу прощения, господин Г-Гордвайль. Необычная у вас фамилия, сударь мой. Редкая фамилия… Есть в ней созвучие и внутренний ритм: Горд-вайль… Даже какая-то мистика скрыта в ней… Не нужно ничего добавлять, никакого звания… Фамилия говорит сама за себя… Фамилия такого рода словно вексель, залог э-э… величия… Без всякой лести говорю. Лучше самого удачного псевдонима… Написали что-нибудь за последнее время, господин Гольдвайн… э-э, прошу прощения! Опять ошибся — господин Г-Горд-Гордвайль?

Гордвайль уже кипел от с трудом сдерживаемой ярости. Паяц и проходимец, подумал он. И ответил словно отрубил:

— Я ведь уже в прошлый раз сказал вам, что не пишу ничего! К тому же, я полагаю, это никак не относится к делу. Я пришел, сударь, по другому поводу…

— Конечно, конечно, сударь мой, — перебил доктор Крейндел и даже дружески хлопнул его по плечу. — Я знаю и хорошо помню, для чего вы пришли. Не волнуйтесь, господин Гольд-Гордвайль! Мы еще вернемся к этому, безусловно! Для этого у нас еще будет время, и предостаточно!.. Я, видите ли, предпочитаю практические проблемы решать быстро… это у меня в природе!.. Но совершенно иное — вопросы духовного свойства, это совсем другое дело! Тут, напротив, я люблю все обсудить досконально… Мы можем беседовать как настоящие друзья… Вы ведь, господин Гордвайль, понимаете мои чувства… Я знаю, хи-хи-хи, мы с вами оба люди по-настоящему образованные и умные… Нет-нет, не спорьте, сударь мой, это именно так: люди образованные и умные! Я настаиваю на этом! Это вернейшее определение нашей сущности и того общего, что есть в нас. Кроме того, мы ведь еще и ровесники. Вам, сударь мой, как мне кажется, двадцать восемь — двадцать девять лет, мне тридцать два — можно сказать, один и тот же возраст! Но главное — мы понимаем друг друга… Не каждый день нам встречаются люди, гм, одного с нами уровня… Не правда ли? Об этом уже сказал Шиллер золотые слова: «Как часто душа взыскует своей половины весь свой век и не находит…» Хи-хи-хи.

Неожиданно Гордвайлю показалось крайне странным, что он сидит здесь, в этом кабинете, и слушает вздорные речи этого человека с золотыми зубами и злобной ухмылкой. Лицо его было бледнее обычного, глаза сухо блестели. Он чувствовал болезненную пустоту в затылке, будто там образовалась полость, в которую задувает холодный ветер… Его трость с серебряным набалдашником была зажата между коленей, он бездумно теребил ее рукой. Почему-то вспомнилась вчерашняя ссора с двумя Теиными знакомыми, и давящее, неприятное чувство поднялось в нем. Видно, он и вправду был немного навеселе, если так получилось. Выставил себя посмешищем в ее глазах. Нет, прорезала его внезапная мысль, как если бы она была как-то связана со ссорой накануне, нет никакой надежды получить должность у этого человека! Он поднялся и сказал решительно:

— К сожалению, у меня нет времени. Я хотел бы знать, можно ли надеяться на должность у вас или мне обратиться в другое место.

— Ни в коем случае! — подскочил на месте книготорговец. — Надеяться! Само собой разумеется, что можно надеяться! Должность у вас в кармане, мой друг! Как я уже сказал, я ждал вас. Оклад — сто восемьдесят шиллингов в месяц. Сначала. Затем прибавка. Если это вам подходит, то вы мой служащий.

После недолгих переговоров сошлись на том, что Гордвайль выйдет на работу уже на следующий день, оклад в двести шиллингов, «только потому, что он, доктор Крейндел, не может отказаться от такого человека, столь близкого ему по духу и воспитанию» и т. п.

Гордвайль простился и вышел. В рассеянности он повернул к набережной. Шагал быстро, словно у него не было времени. И сразу же ощутил какое-то внутреннее неудобство, хотя у него еще оставался целый свободный день. В каком-то потаенном уголке души он был разочарован положительным исходом. Всплыла и затопила его тоска по прошедшим дням последних месяцев, дням, принадлежавшим ему полностью, когда он мог единолично наслаждаться каждым мгновением, без того, чтобы хоть частица его времени принадлежала кому-то другому. Сейчас дни эти казались ему прекрасными, совершенными и более желанными, чем любая сумма денег, несмотря на постоянную их нехватку, а также на мелочные заботы, заполнявшие эти дни. Теперь им настал конец. Теперь ему придется скакать в одной упряжке с этим паяцем и проходимцем по восемь часов кряду, день за днем, без изменений. Да, у жизни свои правила, которые не всегда можно приспособить к желаниям того или иного человека.

Был полдень. Город казался выморочным под лучами солнца, тот самый город, что еще утром был дочиста вымыт и свеж после обычного ночного ливня. Из магазинов и лавок начали вываливаться толпы, заполонившие вскоре тротуары и трамваи. Гордвайль не заметил, что уже несколько минут он идет обратно, по Ротентурмштрассе. Теперь он находился рядом с собором св. Стефана, часы на башне собора с глухим, густым звоном пробили один раз. Он достал свои часы и поставил их по часам собора: четверть первого. Э-э, Tea выйдет сейчас на обеденный перерыв, он может встретить ее невзначай. Правда, она почему-то не выносит непредвиденных встреч. Он поколебался немного, но все же ускорил шаги. Поравнявшись с Йоханнесгассе, он украдкой окинул ее взглядом, не останавливаясь ни на секунду. Сделал еще двадцать шагов, повернул назад и снова прошел мимо поворота на Йоханнесгассе, на этот раз даже не глядя в том направлении, затем вернулся снова и прошел там в третий раз. Остановившись неподалеку, он стал наблюдать беспорядочное движение толпы. Нет, Tea не показывалась. Вероятно, вышла на несколько минут раньше. Тогда Гордвайль направился к Рингу, идя неторопливо и время от времени оборачиваясь назад. Он решил неспешно пройтись до дома доктора Астеля, расположенного поблизости. Впрочем, особой надобности в этой прогулке не было. Проходя мимо магазина металлических изделий, он остановился посмотреть на бритвенные приборы, выставленные в витрине. Он испытывал слабость к бритвам, особенно к хорошим. Дома у него уже имелось три бритвы, но он еще не сказал себе «довольно». Как только появятся деньги, решил он, сразу куплю себе настоящую английскую бритву и приличный ремень для заточки. В то время Гордвайль имел обыкновение останавливаться у витрин подобных магазинов, подолгу выбирать, глядя снаружи и взвешивая, какую бритву лучше купить: с рукояткой из слоновой кости или с простой черной рукояткой за ту же цену, но ведь наверняка само лезвие у нее должно быть лучше; решение было трудным. Он бы с удовольствием приобрел все бритвы с приборами вместе, всё, что было выставлено и в этой, и в соседней витрине, если бы мог себе это позволить. Размышляя так, он вспомнил, что следовало бы отдать наточить одну из его затупившихся бритв, и в этот момент услышал позади знакомый голос. Повернул голову и неподалеку увидел Тею в сопровождении высокого мужчины. Гордвайль почувствовал укол в сердце, словно тонкой иглой. Но тут же опомнился и выругал себя: «Глупец! С ума я, что ли, сошел! Что она, не может и поговорить с человеком! Или это тоже постыдно, глупец!» Вместе с тем ему хотелось знать, кто ее спутник, нет, не из страсти шпионить, не дай Бог, в этом его нельзя обвинить, а просто из любопытства. Может быть, он, Гордвайль, тоже знаком с ним, любопытно взглянуть… Он вовсе не собирается прятаться, на худой конец их встречу можно будет выдать за случайную. Все это промелькнуло у него в голове с быстротой молнии, и он стал прокладывать себе дорогу в тесной толпе, на бегу чуть не сбил с ног какую-то старуху, разразившуюся вслед ему проклятьями, перешел улицу, не оглядываясь назад, и побежал по другой стороне, то и дело бросая взгляд на тротуар напротив, стараясь не потерять их из виду. Пробежав метров пятьдесят и оставив Тею со спутником далеко позади, он снова перешел улицу и направился им навстречу. Теперь он шел не спеша, как человек, гуляющий в свое удовольствие. Сердце его, однако, сильно билось, со лба сорвалось несколько капель пота — то ли из-за пробежки, то ли от волнения, а возможно, от того и другого вместе. Издали он разглядел спутника Теи. Мужчина в расцвете сил, прилично одет, с приятным выражением лица. Гордвайль не знал его. Гордвайль приветствовал Тею глубоким поклоном и хотел пройти дальше, но Tea задержала его:

— Куда ты направляешься, Рудольфус?

С наигранной веселостью, возможно скрывавшей легкое смущение, она представила их друг другу:

— Рудольф Гордвайль, мой жених, молодой писатель, которому прочат большое будущее, господин доктор Оствальд, мой генерал.

— Генерал — это некоторое преувеличение, — запротестовал доктор Оствальд с кроткой улыбкой.

— Поедешь со мной до дома, кролик? — предложила Tea. И, видя, что он колеблется, добавила:

— Ну проводи нас до трамвая, ведь у тебя есть время. А там решишь.

Они двинулись с места. Доктор Оствальд шел уверенно, как человек, знающий себе цену, всем своим видом говоря: «Вот идет известный, преуспевающий адвокат, перед которым открыты, как на ладони, все тайны жизни… Он ничего не говорит, но знает все…» Оствальд предложил Гордвайлю «Корону» из золотого портсигара, обращаясь с ним как старший с младшим. Из вежливости обменялся с ним несколькими ничего не значащими фразами. Гордвайль немного сожалел об этой встрече. Он предпочитал быть с Теей наедине. Чужие люди словно вставали своего рода преградой между ним и Теей. Да и сама Tea в компании с незнакомыми людьми казалась ему совсем иной, неизвестной. Она говорила по-другому, смеялась по-другому — и такой ему не хотелось ее видеть. Даже в своей семье она переставала быть той Теей, какую он знал.

Они подошли к Опере, и адвокат, которому нужно было в другую сторону, простился с ними. Tea и Гордвайль остановились и стали ждать трамвай. Гордвайль все еще не решил, поехать с ней или нет, ему одновременно хотелось и быть с Теей, и остаться одному. Как всегда при нелегком выборе, он знал, что лучше отпустить поводья… В последнюю минуту все решится само собой, или по велению инстинкта, незаметно толкавшего его к тому, что было верно и хорошо для него, или под влиянием какого-нибудь неожиданно возникшего внешнего фактора, до того не принимавшегося в расчет.

Tea поинтересовалась, какое впечатление произвел на него ее «генерал».

— Достойный человек, как видно. Но наверняка немного сноб. Впрочем, — добавил Гордвайль, помедлив один миг, — невозможно судить по первому впечатлению.

— В общем, кролик, заключение верное. Но порой он выходит из себя. И делается другим. Он полон противоречивых желаний и страстей, хорошо упакованных и скрытых, их не заметишь, пока он в выходном костюме. В любом случае он небезынтересен, когда узнаешь его ближе… Ну, так что, ты едешь со мной? — спросила она, увидев подходящий трамвай.

— Нет, — вырвалось у него. — Да, забыл тебе сказать, я уже получил должность, с завтрашнего дня, — добавил он, когда она уже поднялась в вагон.

Гордвайль перешел Ринг и вышел на Карлсплац. Решил все-таки пройтись к доктору Астелю, хотя не слишком надеялся застать его сейчас дома. Брусчатка на площади была частично разобрана из-за ремонта трамвайных путей; вынутые камни были сложены друг на друга рядом с продолговатым немощеным участком, где обнажилась плоть земли — желтовато-темный песок. «Во всяком случае, если нет выбора и работы не избежать, — размышлял Гордвайль, ступая по мягкому, рыхлому песку, — наверняка лучше работать с человеком вроде „генерала“, чем с моим паяцем». В этот момент он наткнулся взглядом на сборище людей, толпившихся возле ограды маленького скверика в центре площади. Подойдя, протиснулся к месту происшествия. Полицейский склонился над упавшей в обморок молодой женщиной — она сидела на тротуаре, прислонившись к бордюру. Лицо ее было синевато-белое, как у покойника. Ее черная шляпка съехала на сторону, голова еле держалась, качаясь из стороны в сторону, словно вот-вот упадет. Одной рукой полицейский поддерживал голову женщины, другой пытался влить ей в рот через плотно сжатые губы воду из стакана, но вода проливалась на подбородок и на платье. Наконец она приоткрыла глаза, так что в узких щелочках мелькнули белки, но тут же веки ее снова сомкнулись. Спустя минуту она открыла рот и сама допила остатки воды из стакана. Затем открылись и глаза и остались открытыми — женщина недоуменно смотрела прямо перед собой. Слабой рукой она попыталась сделать какое-то движение, словно защищаясь, и что-то невнятно пролепетала. Сознание медленно возвращалось к ней, и на лице появилось выражение стыда. «Н-ничего страшного-о, н-ничего страшного, — пыталась уверить она еле слышным шепотом, — только небольшая слабость, небольшая слабость». Она попыталась встать, опираясь на руки, но силы еще не вернулись к ней, и она снова опустилась на землю с виноватой улыбкой. «Еще минутку отдохну-у…» — прошептала она, как бы извиняясь, и, словно моля о пощаде, посмотрела на окружающих. Взгляд ее наткнулся на Гордвайля и задержался на нем. Гордвайль словно почувствовал внезапный толчок сзади, шагнул к полицейскому, который уже выпрямился и собирался рассеять сборище любопытствующих, и проговорил уверенно:

— Я знаю эту женщину, господин полицейский! Она живет в нашем квартале, на улице Гейне, я провожу ее домой.

Впоследствии он сам удивлялся своему странному поведению и внутренней необходимости, вынудившей его сделать это и не допускавшей возможности отказа. Как бы то ни было, полицейский поверил ему и счел это наилучшим выходом. Гордвайль наклонился к женщине и прошептал, помогая ей подняться:

— Простите меня, сударыня, и не бойтесь, я провожу вас, куда вы скажете.

Женщина посмотрела на него с благодарностью и подчинилась. Она все еще была очень слаба, ноги ее не слушались, и она всей тяжестью оперлась на руку Гордвайля. Он повел ее очень медленно и, когда они немного удалились от полицейского и сборища зевак, разочарованных тем, что представление окончено и надо расходиться, ласково сказал ей голосом, внушающим доверие: