Брачные узы

Потом Гордвайль молча курил, глядя, как работает Врубичек. Тот сидел на низкой табуретке и, слегка склонившись над перевернутым ботинком, с мерным, однозвучным постукиванием добросовестно забивал в каблук гвозди. Понемногу Гордвайлем овладело сонное безразличие, чувства погрузились в полудрему. Он подпер голову рукой, поставив локоть на выступ рукоятки тисков, и с удовольствием отдался этому дремотному состоянию. Он сидел спиной к стеклянной двери, ведшей на улицу, и гул, доносившийся из-за нее, казалось, все удалялся и слабел, пока не превратился наконец в глухой однотонный рокот без начала и конца. Потом из этого рокота выделился мужской баритон, с легкой хрипотцой запевший в соседнем дворе какую-то народную песню, по всей видимости, очень печальную, но оставившую Гордвайля совершенно равнодушным. Более того, Гордвайлю даже стало казаться, будто человек этот не поет, а выкрикивает что-то, напрягая голос, чтобы он доносился как можно дальше, сквозь стук молотка Врубичека, и это показалось Гордвайлю почему-то очень смешным. «Эх, слышала бы это Tea! Верно, смеялась бы до упаду!.. А вот Врубичек, — продолжал размышлять Гордвайль, — сидит себе сиднем сорок лет… Да, сорок лет подряд, и забивает гвоздь за гвоздем — это тоже как-то странно и непонятно, если вникнуть…»

— Знаете, господин Врубичек, — проговорил Гордвайль неожиданно шепотом, не поднимая склонившейся вниз головы, — как-то раз, год назад или больше, мне приснился странный сон. Будто мне ампутировали левую ногу. Сперва я не знал, по какой причине, но вскоре мне стало ясно, что я должен отдать эту ногу моей сестре в Америке, и все это я принял как нечто естественное. Отсутствие ноги совершенно не мешало мне при ходьбе, так как я сразу же обнаружил чудесный способ: припомнил, как ковыляют дети, играя, — поджимают одну ногу и прыгают на другой, так я и стал делать, к удивлению окружающих. Кроме того, еще и одна рука у меня стала вдруг чрезвычайно длинной, в несколько аршин, так, что, стоя на одной стороне улицы, я мог взять что-нибудь с прилавка магазина напротив. Когда же я ложился спать, то был вынужден складывать эту руку десять-пятнадцать раз, как торговцы лесом свою рулетку, пока она в конце концов не превратилась в подобие такой рулетки, что было мне крайне неприятно.

Не прекращая работы, Врубичек украдкой бросил на него взгляд и почесал рукояткой молотка свою седую голову, стриженную так коротко, что просвечивала кожа, но ничего не сказал. Неизвестно почему он подумал, что Гордвайль совсем несчастлив и в глубине души продолжает колебаться.

Голос певца в соседнем дворе тем временем умолк. Гордвайль машинально взял с низкой полки починенный женский ботинок, повертел его так и эдак, изучая пристальным взглядом, и снова вернул на место. Врубичек закончил прибивать каблук и теперь выравнивал его, обрезая вокруг сапожницким ножом и издавая странный слабый свист, подобный мышиному писку. Время от времени он посматривал на своего гостя, продолжавшего сидеть все так же сгорбившись, как человек, погруженный в тяжелые раздумья. Гордвайлю же вдруг показалось, что молчание Врубичека очень уж затянулось и что вызвано оно какой-то особой причиной, быть может, неясной досадой на него, Гордвайля. Подумав так, он почему-то решил не навещать сегодня будущего тестя, как намеревался с утра. Час уже, наверное, поздний. Он вынул часы, взглянул на них, мгновенно забыл, сколько сейчас времени, и опять взглянул: ох, уже четверть седьмого! Врубичек все еще продолжал работать.

— До какого часа вы обычно работаете, господин Врубичек?

— Я? По обстоятельствам, разумеется. Однако по большей части примерно до шести.

И спустя минуту:

— Бедные люди не хозяева своему времени. Они вынуждены подчиняться необходимости. Однако я сейчас закончу. С весной, знаете ли, работы все меньше и меньше. Можно сказать, сапожнику вредит солнце. Но я вовсе не жалуюсь, спаси Господь. Наоборот, пусть им будет тепло, беднякам! — И, увидев, что Гордвайль встал и взял свою трость, воскликнул: — Как, вы уже уходите? Нет-нет, господин Гордвайль! Давайте поднимемся ко мне, разделите с нами ужин! Я не могу отпустить вас! Надеюсь, вы не поступите так со мной!

Но в Гордвайле неожиданно проснулось непреодолимое желание оказаться на улице. Никакая сила в мире не могла бы удержать его.

— Очень признателен вам, господин Врубичек, но я должен идти.

Врубичек встал, снял фартук. И сказал с искренним сожалением:

— Не стану упрашивать вас, господин Гордвайль, но знайте, что вы меня обижаете. И старухе моей очень жаль будет.

— Нет, я действительно не могу, — упорствовал Гордвайль без всякой на то причины, — передайте привет госпоже Врубичек и Йоганну. Я бы хотел пригласить вас на свадьбу, которая состоится в будущий четверг в три часа пополудни на Зайтенштеттенгассе. Может быть, вы случайно будете свободны в это время.

— Сомневаюсь. В будние дни я не бываю свободен, вы же знаете. Но я желаю вам счастья. И радуюсь от всей души, что вы собираетесь создать семью. Передайте мои лучшие пожелания невесте. И заходите вместе с ней к нам в гости в одно из воскресений. Если день будет ясный, поедем вместе за город.

Выйдя на улицу, Гордвайль столкнулся с Гейдельбергером, входившим в это время в ворота рядом с мастерской Врубичека. Тот сразу узнал Гордвайля и радостно закричал:

— А, добрый день, господин доктор! Как дела? Очень рад вас видеть! А я как раз возвращаюсь с работы.

Он пригласил Гордвайля подняться к нему наверх. Густл отлично готовит. До свадьбы она работала поварихой у «господ» и дело это знает прекрасно. Поедят, а потом спустятся вниз перекинуться словечком за кружкой пива. Гордвайль извинился, сказал, что у него нет времени, однако Гейдельбергер так упрашивал его зайти хоть на полчаса, что он вынужден был согласиться.

Они поднялись на четвертый этаж, и, вынув из кармана ключ, Гейдельбергер открыл дверь.

— Вечер добрый, Густл! — перешагнув порог, заорал он в темноту коридора, в котором никого не было видно. — Со мной гость! Господин доктор оказал нам честь! Ужин готов?

В проходе справа от входа показался силуэт женщины среднего роста с засученными выше локтя рукавами рубашки. Из-за полумрака Гордвайль не смог рассмотреть черты ее лица. Она проговорила голосом, показавшимся ему крайне резким:

— Очень рада, господин доктор! Добро пожаловать! Сейчас все будет готово!

И снова скрылась за дверью.

Гейдельбергер ввел гостя в небольшую комнату, своего рода столовую, обставленную простой, но крепкой мебелью, и пододвинул ему стул, стоявший у стола посреди комнаты.

— Я должен немного умыться после работы. Вы извините, я на минуту, — сказал он и снова вышел в коридор, закрыв за собой дверь.

Оттуда тотчас же послышался его грубый голос, ему вторил голос жены, однако разобрать слов Гордвайль не мог. Ему стало крайне неуютно, и он уже спрашивал себя, какого черта пришел в этот незнакомый дом. Видимо, чтобы приободриться, он зажег сигарету и быстро осмотрел комнату и мебель. Взгляд его остановился на нескольких фотографиях на противоположной стене. Одна из них, в большой черной рамке, представляла собой портрет старухи с морщинистым лицом, провалившимся ртом и злым, пронзительным взглядом. Взгляд был направлен прямо на Гордвайля и вызвал в нем неприятное чувство, словно старуха была живая. Наверно, его мать, с сомнением заключил он. Рядом с этой фотографией была еще одна, изображавшая Гейдельбергера в военной форме и с усами торчком, на третьей фотографии была видна группа военных.

Со скатертью и посудой в руках вошла Густл и стала накрывать на стол. Ей было лет двадцать шесть; довольно миловидная, с живыми, подвижными глазами, она отличалась быстрыми движениями, несмотря на известную полноту.

— Не надо вставать, прошу вас, — приветливо обратилась она к Гордвайлю, приподнявшемуся было, чтобы освободить место, — не стоит беспокойства, господин доктор!

И, улыбнувшись многозначительно и сверкнув глазами, добавила:

— Хорошая хозяйка гостя не побеспокоит.

Точными, выверенными движениями молодая женщина накрывала на стол, украдкой бросая мимолетные взгляды на гостя. У Гордвайля возникло такое чувство, будто он занял в театре чужое место, на которое его билет не давал ему права, и в любой момент может быть выдворен из зала. Смутившись и словно бы извиняясь, он сказал:

— Правда, милостивая госпожа, я совсем не голоден, так что вам не стоит беспокоиться из-за меня, к тому же у меня нет времени. Через четверть часа, самое большее, я должен буду идти. Простите меня за вторжение.

Жена Гейдельбергера не привыкла к тому, чтобы ее величали «милостивой госпожой», и было видно, что это произвело на нее впечатление. Она прекратила на минуту хлопотать, встала перед Гордвайлем, выпятив грудь, и сказала, отчего-то понизив голос:

— Вы ведь не всерьез это говорите, господин доктор! Обидите меня, если не поедите с нами. Френцль скажет, что это я виновата. Что не умею вести себя с людьми, скажет. Зачем вам позорить наш дом, господин доктор?

Она старалась говорить чисто, как научилась в «господских» домах, не допуская слов из языка венского простонародья, и создавалось впечатление, что она выкладывает перед Гордвайлем вызубренный наизусть урок иностранного языка, в котором у нее не было никакой необходимости.

Тем временем вошел Гейдельбергер, умытый и с причесанными усами. Жена обернулась к нему:

— Френцль, господин Гордвайль отказывается отужинать с нами. Скажи ты…

— Ладно, ладно! — оборвал он ее. — Ты делай свое дело и не вмешивайся там, где тебя не спрашивают!

Он послал ее принести из ближайшей пивной три кружки пива и одновременно продолжал по-дружески разговаривать с гостем, выражаясь, по своему обыкновению, с нарочитой замысловатостью. Спросил имя Гордвайля, чем он занимается, о себе с гордостью сказал, что работает начальником цеха на крупном машиностроительном заводе и прилично зарабатывает. Затем вернулась Густл с пивом, и они сели к столу. Гейдельбергер ел с огромным аппетитом, и было видно, что вся еда казалась ему отменно вкусной. Время от времени он ободрял гостя, взревывая с полным ртом:

— Кушайте же, господин доктор, в свое удовольствие! Еда — прежде всего, это я всегда говорю, потом уже все остальное!

Гордвайль не был голоден, однако ел, повинуясь необходимости. Рассыпался в похвалах кушаньям, которые действительно были приготовлены с большим искусством, и Густл засияла от удовольствия.

— Я ведь еще раньше сказал вам, — кивнул Гейдельбергер, — что она отлично готовит! Этого у нее не отнять! Говорите про нее что хотите, но это она умеет! Женщина, которая не умеет готовить и вести хозяйство, не стоит ломаного гроша, разве я не прав?

Он отхлебнул пива и продолжил:

— Но я что еще скажу? Самого по себе этого недостаточно! Женщина должна знать, что у нее есть муж! Это она должна вдолбить себе в голову! — он вдруг схватил за плечо жену, сидевшую справа от него, и показал ее гостю, как показывают какой-нибудь предмет. — А вы что о ней скажете, господин доктор? Хороша, а?!.. Хи-хи-хи! Вы бы тоже не отказались от такой девки, а?.. — он отпустил жену и дружески хлопнул гостя по плечу. — Ну, поглядим! Вы мне не безразличны, господин доктор, потому как вы человек умный! Это я сразу заметил! Может, хи-хи, может быть, как-нибудь… господин доктор, потому что вы… Гейдельбергер Френцль, он как брат!..

7

Гордвайль пришел на свидание, опоздав на полчаса. Tea уже ждала его, сидя в нише возле окна в кафе «Херренхоф», в компании доктора Астеля и Перчика. Как показалось Гордвайлю, они говорили излишне возбужденно, и у него сразу же возникло неприятное ощущение, будто они сговаривались, замышляя что-то недоброе против него. Особое неудовольствие вызвало у него присутствие Перчика.

Доктор Астель приветствовал его с наигранной веселостью.

— Эй, Гордвайль, вы пошли по дурной дорожке! С каких это пор кавалер заставляет барышню ждать?!

Гордвайль ничего не ответил. Он повернулся к Тее и сказал примирительно:

— Я не виноват, что опоздал. Меня задержали.

При этих словах на лице Перчика мелькнула и исчезла кривая усмешка, которую Гордвайль почему-то отнес на свой счет.

— Ты не сильно опоздал, Рудольфус, — сказала Tea. — Иначе я бы и вправду была вне себя. Садись же! Чего стоять!

Гордвайль сел рядом с ней, пододвинув стул от соседнего столика.

— А, Перчик, привет! — деланно удивился Гордвайль, словно только сейчас заметил его. — Что нового в «Авангарде»? Доллары все еще шлют?

— При чем тут доллары? — встрепенулся тот, проводя большим и указательным пальцами по углам рта, что было у него признаком раздражения. — А ты, видно, настроен сегодня по-боевому…

— Я настроен по-боевому? Вовсе нет. Напротив!..

— Перчику платят уже не в долларах, а в негритянских фунтах… — вмешался доктор Астель.

Перчик недовольно скривился, не сказав ни слова.

Гордвайль сделал глоток обжигающего кофе, поданного ему официантом, в то время как доктор Астель снова ухватил нить прервавшегося было разговора, темой которого было место случайных событий в жизни. Доктор Астель был адвокатом, и ораторское искусство было его стезей. Он любил слушать самого себя и никогда не упускал представлявшейся ему возможности поговорить, особенно находясь в компании «вхожих в светское общество» женщин.

— Только ограниченность восприятия служит тому причиной, сударыня, — разглагольствовал доктор Астель с выражением собственной значительности и с уверенностью специалиста. — Мы способны воспринимать только внешние проявления вещей, доступные нашим чувствам, да и они постигаются нами лишь разрозненно и неполно, в отдельных своих элементах, в то время как внутренние связи, связующая нить, остаются за пределами нашего понимания. А из этого следует, что явление, которое мы именуем случаем, также описывается отношениями причины и следствия и однозначно обусловлено действительностью. К примеру, зачастую мы видим, что случай А произойдет с человеком Б, а случай В — с человеком Г. Можем ли мы изменить последовательность: А и В, Б и Г? Ни в коем случае! Во всем есть определенная тенденция и железная неизбежность. Точно так же, как одно химическое вещество вступает в реакцию с другим и никогда с третьим. И не имеет значения тот факт, что для реакции два эти вещества должны соприкоснуться в пространстве; с нашей точки зрения, и в этом факте нет ничего случайного, кажущаяся случайность не заключена в самой природе явления, но есть следствие ущербности нашего восприятия.

Tea спросила с улыбкой:

— Вы полагаете, что даже в том, например, что вот мы двое познакомились, есть внутренняя необходимость?

— Безусловно. Я уверен в этом.

В сознании обоих мгновенно промелькнула некая выходящая за рамки обычного возможность, лишенная формы и образа, и так же быстро угасла, прежде чем они сумели разобраться в ней.

— Все это вещи, истинность которых не поддается проверке, — только и сказала баронесса. — Их можно истолковать и так, и эдак.

И обратилась к Гордвайлю:

— А ты, Руди, ничего не скажешь?

Нет, у него немного болит голова, вывернулся Гордвайль, чтобы избежать участия в разговоре, которое в этот момент было выше его сил. Настроение его неожиданно и беспричинно испортилось. Ему страстно захотелось оказаться наедине с Теей, в другом месте, и чтобы никто не мешал, но Тее самой, как видно, нравилось здесь, и уходить она не собиралась. Гордвайль откинулся назад, устремив взгляд на темно-красную, цвета вина, мохнатую занавеску, до половины закрывавшую окно снизу; он сидел и курил, забавляясь попытками разглядеть через щель между портьерами профиль случайного прохожего, попадавшего в полосу света, которая выбивалась из кафе и на другой стороне улицы взбиралась вверх по стене, на которой вырисовывались тени сидевших внутри посетителей. Невесть почему он вдруг вспомнил злой взгляд старухи на фотографии в доме Гейдельбергера и ощутил некое стеснение и подавленность. Да, вся эта история была довольно странной, почему, спрашивается, он согласился подняться к Гейдельбергеру, в то время как к Врубичеку, который был ему другом, зайти отказался?..

Тем временем пришли Ульрих с Лоти Боденхайм, принеся с собой благоухание прохладного весеннего вечера. Обе женщины смотрели друг на друга оценивающим взором, пока доктор Астель представлял их. Гордвайль ясно почувствовал, что Tea не понравилась Лоти, и это почему-то показалось ему совершенно естественным, как если бы он знал об этом уже давно. Усевшись на стул, который освободил для нее Астель, против Теи, Лоти сказала:

— Я много слышала о вас, госпожа баронесса, и очень рада познакомиться.

«Одета безвкусно, — удовлетворенно заметила Лоти, — и красавицей ее тоже не назовешь! Нос маловат, подбородок отвислый. Глаза маленькие, безбровые — и какой тяжелый взгляд! Ну, ради всего этого не обязательно быть баронессой… Бедный Гордвайль еще получит свое…»

Она взглянула на него с жалостью:

— Гордвайль, старых друзей вы уже не помните, а? Вас совсем нигде не видно!

— Я заходил сюда несколько раз, но вас не было, — оправдался тот. — Я слышал, вам немного нездоровилось, а теперь стало лучше?

— Конечно! Рано или поздно я должна была пойти на поправку! А что оставалось? Ждать, пока вы найдете время навестить больную?

— Немного есть и моей вины в этом, — улыбаясь, сказала баронесса. — Я отнимаю у Рудольфуса слишком много времени. Вы же не будете сердиться на меня за это, сударыня?..

Лоти снова заметила себе: «Грубый, вульгарный выговор. Зовет его Рудольфус… Только этого нам недоставало…» И сказала громко:

— Нет-нет, госпожа баронесса, Боже сохрани!.. Ведь тут совсем другое дело!..

И продолжила, повернувшись к Гордвайлю:

— Однако вы осунулись чрезвычайно! Я вас таким еще никогда не видела! Может быть, это вы больны?!

— Я-a? Я совершенно здоров. Просто атлет.

— Я тоже не нахожу, чтобы он похудел, — возразила баронесса.

— Ну, ведь вы, сударыня, знакомы с ним считанные дни, я полагаю…

— Однако, когда мы познакомились, он выглядел еще хуже…

Разговор о нем стал Гордвайлю неприятен. Под ничего не значившими на первый взгляд словами чувствовалось скрытое кипение ожесточенного боя, в котором ему, Гордвайлю, без всякого его желания досталась роль поля брани. Приняв внезапное решение положить конец спору, Гордвайль сказал:

— Да какое вообще имеет значение, как я выгляжу? Главное, что я себя чувствую здоровым и крепким! Остальное неважно. Я ведь не грудной младенец, которого взвешивают раз в неделю!.. — заключил Гордвайль с вымученной улыбкой.

— Как знать, — продолжала задираться Лоти, — возможно, вы мало чем отличаетесь от младенца!..

Доктор Марк Астель, беседовавший в стороне с Ульрихом и Перчиком, уловил слово «младенец» и повернулся к ним:

— О чем речь? Какой конкретно младенец волнует вас, сударыни?

— Младенец вообще, — нашелся с ответом Гордвайль. — Мы обсуждаем, следует ли его взвешивать два раза в неделю или достаточно одного. Ваше мнение?

— Г-м, если вам это нужно знать срочно, сейчас же бегу справиться по телефонной книге… Если нет, давайте отложим это…

Острота была довольно тяжеловесна, но все же помогла увести разговор в сторону.

— Конечно, срочно! — засмеялась Лоти.

Баронесса улыбнулась с легкой гримаской превосходства. В ней вдруг возникла абсолютная уверенность в том, что Лоти увлечена Гордвайлем. Но ясно было и то, что она одержала над Лоти верх. Вовсе недурна, подумала баронесса о Лоти. Темпераментная маленькая жидовка, сказал бы кузен Руди. Что ж, посмотрим, кто сильнее!..

Она вынула пачку сигарет из сумочки и открыла ее перед Лоти, кинув на нее уверенный победный взгляд, наткнувшийся на полный скрытой вражды взгляд девушки. «Она наверняка становится красивее, когда злится, — подумала Tea. — Ей должны идти яркие цвета. В подходящий момент мы тебя пощекочем, малышка!»

Лоти поковыряла в пачке слегка дрожащими непослушными пальцами и, совладав с ними, достала сигарету.

— Вы много курите, госпожа ба-ро-нес-са? — спросила она.

(Обращаясь к Тее, Лоти ни разу не опустила титул «баронесса», но произносила его, протяжно разделяя слоги, с легкой насмешливой интонацией.)

— Нет, не больше сорока-пятидесяти сигарет в день…

— Если так, вы, должно быть, в высшей степени раздражительны…

— Вы в этом уверены, милая моя? Позволите мне эту фамильярность? Я же чую, мы вскоре станем верными подругами… Нет, напротив, я ни капельки не раздражительна. Курение — наслаждение для меня, а я не вижу никаких оснований лишать себя какого-либо удовольствия… Однако тем, у кого нервы не в порядке, лучше было бы воздержаться от курения.