Помоги проекту - поделись книгой:
Она стала нервно теребить сигаретницу, вертела ее так и эдак, наконец попыталась водрузить на стоявший на торце спичечный коробок. В Лоти было заметно явное беспокойство, причины которого Гордвайль не мог постигнуть. Внезапно она разразилась громким прерывистым смехом, сорвалась с места и одним прыжком подлетела к окну. Остановилась там, приблизив лицо к стеклу. Сзади было видно, как время от времени легко подрагивают ее высокие плечи, она как будто едва сдерживала себя, чтобы не разрыдаться. У Гордвайля возникло неясное чувство вины, подлинный смысл которого оставался скрыт от него. Он сказал, словно уговаривая ее:
— Вы ведь тоже хотели выйти, Лоти.
Девушка ответила не сразу. Помедлив с минуту, сказала, не поворачивая головы, что уже не хочет.
Гордвайль смутно ощутил, что надо бы остаться с ней еще немного. Может быть, хоть что-то прояснится в итоге. И все же будто помимо воли он встал и сказал:
— Однако, я должен идти!
Лоти проводила его в прихожую и молча, не глядя на него, протянула ему руку. У него создалось впечатление, что она с нетерпением ждет его ухода. Когда Гордвайль был уже на улице, наверху, во втором этаже отворилось окно; Лоти, высунувшись, провожала его взглядом, пока он не свернул на Лерхенфельдерштрассе. Но этого он не увидел.
5
По дороге домой Гордвайль старался разгадать причину странного поведения Лоти, но так и не сумел прийти к какому-либо выводу. Припомнил все, что говорил у нее дома: нет, в его словах не было ничего такого, что могло бы как-то обидеть Лоти. Наконец он пришел к выводу, что не было никакой причины, кроме ее раздражительности, и почувствовал к ней, к этой Лоти, легкое сострадание. В конце концов, она очень милая девушка, чудесной души человек, и он, Гордвайль, питает к ней самые дружеские чувства.
Небо тем временем наполовину очистилось от облаков. Между мутно-серыми сгустками туч открылись участки глубокой вымытой синевы. Гордвайль с радостью вспомнил, что до свидания осталось теперь не более трех часов, и бессознательно ускорил шаг, словно пытаясь таким образом быстрее преодолеть это пустое время.
Дома его ждало письмо от сестры из Америки, в письмо была вложена банкнота в десять долларов. Вот это ложка к обеду, подумал Гордвайль. Вернет немного долгов, и источники ссуд снова откроются для него. А главное, он придет на свидание не с пустыми руками. Кроме практической пользы Гордвайль увидел добрый знак в том, что нежданное это письмо пришло именно сегодня… Несомненно, с этого дня для него начнется новая, хорошая полоса.
Лавки менял в округе уже закрылись в этот час, но тут Гордвайль вовремя вспомнил, что обменять деньги можно и на вокзале. Затем он купил себе новый воротничок, еду на ужин и вернулся домой.
Одновременно с ним пришел Ульрих. Он тоже принес хлеб, масло и колбасу, и оба сели ужинать. Ульрих рассказал, что видел Лоти в кафе, она передавала Гордвайлю привет и просила его зайти сегодня вечером в кафе, если он будет свободен. Она сидела там с доктором Астелем и была в приподнятом настроении.
— Красивая девушка, — добавил Ульрих. — Особенно глаза, потрясающе красивые глаза.
— Да, красивая! — рассеянно согласился Гордвайль.
— Я слышал, что она уже обручилась официально с доктором Астелем, — сказал Ульрих и чуть погодя добавил: — Не думаю, что они подходящая пара.
— По-моему, такие вещи предугадать невозможно. Всегда происходит нечто неожиданное. И почему они неподходящая пара? Астель, судя по всему, сильно ее любит. И она его, конечно, тоже.
— Видишь ли, вот в этом я совсем не уверен.
— Да нет же, наверняка любит! — без особой причины загорелся Гордвайль. — Как же иначе? Она только немного эксцентрична. Это, однако, болезнь нашего поколения. Не одна она такая.
— Дело не в этом. Она превосходит его во многих отношениях. К тому же, мне кажется, она не любит его.
— Да откуда тебе знать? Напротив!
Однако в глубине души он чувствовал, что прав Ульрих, а не он.
После ужина Гордвайль поднялся и стал надевать пальто; Ульрих спросил, не заглянет ли он попозже в кафе «Херренхоф».
Нет, у него свидание. (Из скромности он не сказал, с кем.)
— Вчерашняя девушка? — спросил Ульрих просто. И, чтобы сделать приятное другу, к которому сильно был привязан, добавил: — Она и правда очень мила. В ней есть какая-то скрытая прелесть, которую не замечаешь с первого взгляда.
Гордвайль пришел в кафе за четверть часа до назначенного срока. Выбрал столик в углу напротив входа и заказал кофе. Немногочисленные посетители, сидевшие тут и там в небольшом квадратном зале, казались старыми знакомыми, друзьями, желающими ему только добра, хотя он и видел их первый раз в жизни. В этот миг Гордвайлю так хотелось пожать руку каждому и справиться о благополучии семьи! Напрасно он порой грешит и злится на людей, напрасно! Разве они простодушны, не добры все без исключения, не достойны любви?!
Когда официант принес ему кофе, он спросил его, не заходила ли уже баронесса сегодня вечером. Он описал ее официанту очень точно: черты лица, рост, одежду. Странное удовольствие доставлял ему разговор о ней с этим чужим человеком.
— Мы с ней обручены… Поэтому… — закончил Гордвайль.
Долговязый официант, с сонными глазами и глупым выражением лица, выслушал его не перебивая до конца и сказал:
— Нет, эту барышню я не видел. Еще ни приходила.
— А сколько сейчас времени точно?
— Восемь.
— Если так, она сейчас придет. Она должна прийти после восьми. Она очень обязательна.
Гордвайль отхлебнул кофе, не сводя глаз с двери, словно тайный полицейский агент. Затем выкурил сигарету, еще одну, баронесса все не появлялась. Было уже четверть девятого. «Может быть, это не то кафе?..» — пронзило его сомнение. Нет, невозможно! Ведь они совершенно точно договорились встретиться в кафе «Альзербах»! Ошибки тут быть не может!
В ту же минуту вошла баронесса. Она направилась прямо к нему, будто знала заранее, что он будет сидеть в этом углу. Гордвайль резко вскочил и пошел ей навстречу с сияющим лицом.
— Я не опоздала? — улыбнулась баронесса и протянула ему руку.
— Конечно, опоздали, поскольку я жду со вчерашнего вечера…
— Но не все время здесь, я надеюсь. Это было бы немного скучно.
Она села на обитый тканью диван у стены, достала из сумочки пачку сигарет, прикурила одну и предложила Гордвайлю. Жадно втянув дым, как заядлый курильщик, долго остававшийся без табака, она заказала черный кофе.
Гордвайля переполняло желание сказать ей тысячу вещей, но язык его словно присох к нёбу. Он сидел напротив и ласково смотрел на нее, с лица его не сходила робкая улыбка и смущения, и счастья одновременно. Баронесса выпила кофе и поинтересовалась, как его зовут.
— А, Рудольф, — сказала она, — Рудольф, Рудольфус, Рудольфинус!.. Моего кузена тоже зовут Рудольф. Он на две головы выше вас, но настоящий скот…
— Я-a, я рад, действительно рад, что он скот… — пробормотал Гордвайль с глупой улыбкой.
— Что? Вы рады? Вы рады, что он… — баронесса закатилась в диком хохоте.
— То есть, — опомнился Гордвайль и попытался исправить положение, — то есть я не знаю… Я рад по другому поводу, конечно… Не совсем правильно выразился… Я себе его представляю высоким и сухощавым, с гладкой прической, волосы напомажены и посредине пробор, ботинки у него всегда вычищены и красиво блестят. По большей части лаковые. А когда он на кого-нибудь смотрит, то всегда слегка склоняет голову вправо, как курица, и придает лицу самое высокомерное выражение, что делает его очень смешным, потому как на самом деле он не что иное, как скот…
— Вы хорошо описали его, только ботинки не лаковые, а всегда только коричневые. И вы забыли трость с золотым набалдашником. «Доротея (он всегда зовет меня так: главное — достоинство и традиции), Доротея, — говорит он с уморительной серьезностью старика, — ты отпрыск древнего рода. Наши предки были крестоносцами, не забывай! В первую очередь остерегайся евреев. Евреи заполонили Вену. Благородную кровь уже никто не ценит… Они отравляют самый воздух. Если бы не они, мы бы не проиграли войну…» А сам волочится за маленькой евреечкой, которая сводит его с ума.
— А вы послушны ему, сударыня? — спросил Гордвайль.
— То есть в каком смысле?
— В смысле сохранения чистоты расы?..
В ответ последовал взрыв громкого отрывистого смеха.
— Знаете, — сказала она вдруг без всякой связи, — называйте меня просто Tea… Так будет вернее… Скучные предисловия мне не по нраву.
Гордвайль благодарно посмотрел на нее. Почему-то предложил вдруг выпить коньяку. Внезапно он почувствовал прилив легкомысленной удали, его тонкие, белые, женственные руки стали искать какой-нибудь предмет, чтобы передать ему переполнявшую его бешеную энергию, пока не нашли под столом руку баронессы, не выказавшей никаких признаков неудовольствия. Официант принес две рюмки с коньяком, и Гордвайль одним махом проглотил свою. Баронесса сообщила, что завтра, в субботу, не будет занята на работе совсем, поскольку ее «генерал» (так она называла адвоката, у которого работала) уезжает до понедельника, поэтому сегодня вечером она может задержаться позже обычного.
— Хорошо, просто отлично! — восхитился Гордвайль.
Они говорили и молчали и снова говорили, казалось, о каких-то пустяках, однако же проникнутые неким скрытым смыслом, а время бежало назад, как пустынные степи за окнами мчащегося экспресса, и Гордвайль совершенно не замечал этого.
Было около одиннадцати, когда они оба, одновременно, ощутили вдруг потребность уйти из кафе. Гордвайль подозвал официанта и расплатился.
На улице баронесса взяла его под руку, и они молча прошли по Альзербахштрассе и повернули на Зексшиммельгассе. Неожиданно баронесса сказала не то серьезно, не то в шутку:
— Вы ведь женитесь на мне, Рудольфус? Не так ли?.. Вы мне нравитесь, скажу вам не таясь…
Гордвайль был застигнут врасплох. Такая возможность никак не приходила ему в голову. Она, без сомнения, интересная девушка! С какой простотой она сказала это! Подобного он никогда еще не слышал.
— Конечно! — поторопился он ответить. — Конечно! Я готов! Нет никаких препятствий!..
И спустя мгновение:
— Но что скажут ваши родные? Я опасаюсь, что они не дадут согласия…
— Мои родные? — с издевкой переспросила она. — Кто? Кузен Рудольф?! А я, где я? Я привыкла делать что хочу! Отец мой, кстати, очень славный человек. Вот познакомитесь с ним и увидите. Вы ему понравитесь, я знаю.
Они еще обсуждали эту тему, бродя по сонным улицам. Баронесса хотела, чтобы свадьба была «настоящей», в «исраэлитской общине», по всем законам и предписаниям. Для этого она должна будет перейти в иудаизм, что представлялось ей сущим пустяком. Она не желала без особой надобности откладывать событие, и они решили, что свадьбу сыграют сразу же после ее перехода в веру Израиля. По правде говоря, в сердце Гордвайля проснулись какие-то мимолетные опасения в связи с неизбежными вследствие этого шага переменами в его жизни, но он тотчас подавил их как совершенно безосновательные. Теперь, думал он с беспредельной радостью, теперь осуществится его мечта, которую он так долго лелеял! Спустя год! Пусть даже два!.. И от кого? От нее! Воссоединятся два древних рода!.. (Поскольку Рудольф Гордвайль тоже происходил из родовитой и древней еврейской семьи. Его род восходил к знаменитому пражскому раввину.)
От переполнявшей его радости он остановился посреди улицы и обнял баронессу.
— Сын, — прошептал он настойчиво, — ты ведь подаришь мне сына? Ведь так?
Баронесса посмотрела на него неопределенным взглядом и улыбнулась, ничего не ответив. Ей показалось забавным, что этот коротышка хочет сына…
Они оказались в плохо освещенном переулке. Было уже поздно, что-нибудь около половины первого. Царила мертвая тишина, и только негромкие их шаги отдавались гулким эхом. Неподалеку желтыми электрическими буквами сияла вывеска гостиницы, выходившей в переулок. Из распахнутых дверей выбивался язык света, падал на мостовую и взбирался до половины стены напротив. Гордвайль почувствовал, что его спутница слегка замедлила шаги, но не понял причины. У входа в гостиницу она остановилась и, склонившись к Гордвайлю, как к ребенку, прошептала:
— Не отпраздновать ли нам теперь нашу свадебную ночь, мой маленький нареченный…
Только теперь ему бросилась в глаза освещенная гостиница, на которую до того он не обращал никакого внимания. Земля словно пошатнулась у него под ногами. Неясное чувство протеста проснулось в нем, мимолетное и вялое, и в тот же миг угасло. И прежде чем он понял, как это произошло, они оказались в холле гостиницы. Гордвайль бездумно записал в журнале регистрации: «Рудольф Гордвайль, родился такого-то числа такого-то года в таком-то городе, с супругой и т. д.»
С выражением полного безразличия на усталом лице коридорный провел их по лестнице, покрытой старым и потертым ковром, на второй этаж и впустил в квадратную и убого меблированную комнату.
— Если господам будет что-нибудь нужно, соблаговолите позвонить! — указал он на острую кнопку звонка рядом с дверью и спрятал протянутые ему Гордвайлем чаевые.
Баронесса повела себя в комнате как в собственном доме, заглянула в кувшин с водой, проверить, полон ли, приподняла одеяла и осмотрела постельное белье.
Гордвайлем овладело вдруг чувство отчужденности и враждебности, ощущение чреватой авантюрами и неожиданными несчастьями атмосферы, общей для всех номеров гостиниц такого рода, и сознание его прояснилось на мгновение. Вся эта история, следовало признаться, была немного странная. Не успев и глазом моргнуть, он оказался в новом, двусмысленном положении, перестав быть хозяином своих поступков, не имея возможности управлять ими по своему желанию. Что он делает здесь, в этой чужой и неприятной комнате? С минуту он раскаивался в том, что пришел сюда, появилось желание убежать. Проснулось чувство стыда известного свойства. Нет, не таким должно было быть начало новой жизни! Он стоял посреди комнаты, облаченный в пальто, держа шляпу в руках, словно собираясь проститься и уйти. Затем обратил взгляд на свою спутницу, снявшую тем временем шляпку и растрепавшую свои соломенные нестриженые волосы. И вдруг сильно смутился. Поискал глазами место, куда бы можно было положить шляпу, и рассеянно надел ее снова на голову. Зачем-то подошел к окну, отодвинул в сторону штору и выглянул наружу, не увидев ничего. Вернулся к Тее, уже сидевшей на кровати и расстегивавшей туфли. Ее острый, чересчур длинный подбородок, торчавший книзу, время от времени вздрагивал, словно в судороге, грудь резко вздымалась. Гордвайль уселся на кровати подле нее. Она сразу же оставила туфли и обратила к нему лицо, на котором теперь обозначилось свирепое и кровожадное выражение, пронзила его взглядом, как копьем, словно пытаясь полностью подчинить себе, и, резко откинувшись, как хищное животное, вонзила зубы ему в шею. Гордвайль сдавленно застонал. Он был близок к обмороку от боли и вожделения одновременно. Чувствовал, как силы бегут и покидают его тело. Красные языки пламени плясали у него перед глазами, на лбу выступил пот. Вместе с тем он желал, чтобы это состояние продолжалось без конца, чтобы боль возросла в тысячу раз, чтобы она довела его до смерти. До сих пор ни одна женщина не доставляла ему ощущений, похожих на это.
Внезапно Tea вскочила с места.
— Раздевайся, Руди! — приказала она немного хриплым голосом, срывая с себя платье и бросая его на стул. Затем схватила Гордвайля словно легкую игрушку, оторвав его от пола, и уложила в кровать…
В полшестого утра, проводив Тею домой, Гордвайль плелся по мертвым улицам. Медленно переставляя заплетающиеся ноги, он шел, пошатываясь, посредине мостовой, голова его была тяжелой, словно ее долго трясли. Порывы свежего утреннего ветерка хлестали наискось его лицо, гнались друг за другом, прорываясь сзади и сбоку и во что бы то ни стало норовя сорвать с него шляпу. Безотчетным движением он снял ее с головы, отдав на растерзание ветру свои растрепанные кудри. Длинная вереница больших, высоких подвод с грудами наваленных на них овощей лениво двигалась на городские рынки; тяжелые колеса скрипели и стучали по мостовой, одолевая упрямую тишину. Высоко-высоко на козлах дремали возницы, завернувшись в дерюгу от возможного дождя и утренней прохлады; они напоминали безжизненные тюки. Казалось, они едут и едут так без остановки уже долгие годы. Откуда-то вынырнули фонарщики в широких грязных плащах; перебегая зигзагами с одной стороны улицы на другую, они гасили газовые фонари прикосновениями колпачков на бамбуковых палках, которые несли на плечах, словно длиннющие копья. Время от времени из бокового переулка показывалась тележка молочника с большими бидонами, поставленными рядами впритирку друг к другу, или закрытые фургоны хлебопекарен «Анкер» и «Хаммер». Тут и там на остановках люди дожидались уже первого трамвая. Стояли проститутки с поношенными, усталыми лицами и творожными глазами с сошедшей сурьмой, следы которой оставались лишь в мелких морщинках. В своих растрепанных крикливых платьях и цветных шляпках, сбитых набок, они вызывали тяжелое чувство подавленности. Стояли женщины из простонародья, кто со связкой утренних газет, перевязанной темно-зеленой шалью, кто с огромной корзиной овощей. Стояли одинокие рабочие. Рождающееся утро цедило на улицы слабый молочный свет, и все вокруг казалось Гордвайлю призрачным и странным. Прошедшая ночь оставила в нем невыразимо давящее чувство, смешанное с легкомысленным весельем. Он был уже на набережной, как вдруг остановился и усмехнулся какой-то кривой усмешкой, краешком рта. Всякий, кто увидел бы его, подумал бы, что он пьян. Он двинулся с места, прошел по мосту Фердинанда и, сам того не сознавая, стал ждать трамвая. Лишенным всякого блеска взглядом окинул двух проституток, стоявших невдалеке, и восстановил в памяти вид гостиничного номера, в котором провел ночь. И невольно отвел взгляд, так как воспоминание было неприятно. Но при этом тоска по Тее переполняла его. На минуту ему показалось, что он не увидит ее больше, что расстался с ней навсегда, и он ощутил себя совершенно покинутым, тяжело больным и ни на что не годным. В этот миг он был готов громко разрыдаться. Теперь он знал уже с полной уверенностью, что предан ей навеки, этой желтоволосой высокой девушке, и что без нее он подобен разбитому сосуду, не пригодному ни на что. Он отправился дальше и с трясущимися коленями пересек Пратерштрассе.
Когда он вошел в свою комнату, утро было в самом разгаре. Из соседней комнаты доносились крики; то ссорились между собою «Олльберт», внук старухи-хозяйки, и его тетка Сидель; так всегда бывало, когда парень ночевал у них.
6
Со дня, когда Гордвайль познакомился с Теей, прошло уже две недели. До их свадьбы, приходившейся на Лаг ба-Омер[3], оставалось десять дней. Необходимые свидетельства уже лежали в «отделе браков» общины, и баронесса каждый день после работы ходила к раввину, наставлявшему ее в вере Израиля. Это занятие было в ее глазах чем-то вроде спорта, и после каждого урока она, не без доли издевки, хвалилась своими познаниями.
Было решено, что Ульрих найдет себе другую комнату, a Tea после свадьбы переедет к Гордвайлю. Ульрих охотно согласился на это, хотя во времена всеобщего жилищного кризиса найти комнату было нелегко.
Большинство приятелей Гордвайля уже познакомились с Теей. Исключение составляла Лоти Боденхайм, под каким-то предлогом переставшая в последнее время бывать в их излюбленном кафе. Доктор Астель, стремившийся слыть «всё понимающим», нашел баронессу
Все эти дни Гордвайль ходил как лунатик. Все происходящее вокруг воспринималось им словно сквозь туманную дымку. По правде говоря, он вовсе не был так весел и радостен, как можно было бы предположить. Больше он походил на человека, озабоченного крайне важным делом, требующим сосредоточения всех душевных сил. К тому же ему и вправду нужно было позаботиться о некоторых мелочах, приобретших особую важность в связи с грядущими переменами в его жизни. А получить любой ценой хоть какую-нибудь должность стало насущной необходимостью.
За эти дни он неоднократно посещал будущего тестя. Несмотря на свои шестьдесят лет, барон был еще крепок, с прямой осанкой, седина почти не коснулась его головы, посеребрив лишь виски, что придавало ему весьма благородный вид. Кроме Теи у него было двое сыновей — Польди и Фреди, вторая жена, а также толстая и ленивая кошка в бело-серую полоску, которой он посвящал большую часть своего времени. Барон жил очень скромно на доходы от какого-то фонда, почти совсем обесценившегося после падения австрийской валюты в десятки тысяч раз, и на жалованье служившего в банке Польди. Гордвайль понравился ему сразу, и он несколько раз приглашал его на черный кофе и партию в шахматы, что, по словам Теи, было признаком особого расположения с его стороны.
С Теей Гордвайль встречался каждый вечер, большей частью в кафе. Как-то раз он ждал ее у дома на Йоханнесгассе, где она служила, однако это ей не понравилась. После скучной работы, сказала она, ей необходимо прийти в себя, и нет ничего лучше для этого, как прогуляться в одиночестве среди уличного гама… Хотя такое заявление показалось Гордвайлю странным, он подчинился ее воле и больше не приходил. Несколько раз они даже встречались в «Херренхофе», постоянном кафе Гордвайля и его приятелей. Там у них было назначено свидание и на этот вечер, но до него оставалось еще много времени, более четырех часов. Сначала Гордвайль попытался немного поработать, но, написав несколько строк, убедился, что сегодня он не в том настроении, и решил немного пройтись.
Город был залит весенним солнцем, деревья в городских садах и на улицах оделись пышным цветом. Гордвайль брел в свое удовольствие по улицам с непокрытой головой, трость в руке, та самая трость с серебряным набалдашником, которую как-то подарил ему доктор Астель и которая всю зиму дремала позади платяного шкафа и оживала только с пробуждением весны, чтобы до осени сопровождать Гордвайля в пути, словно замена шляпе, летом всегда остававшейся дома.
Оказавшись на Шоттенринге, Гордвайль вдруг решил зайти к жившему неподалеку сапожнику Врубичеку, у которого он не был уже несколько недель. Странная дружба связывала двух этих людей, которые, казалось, разнились всем, и возрастом, и образованием, и родом занятий. Года два назад Гордвайль жил в этом квартале и как-то раз, принеся Врубичеку ботинки на починку, походя завел с ним разговор. С тех пор он часто навещал сапожника, даже после того, как переехал оттуда.
Когда он вошел, Врубичек радостно вскочил ему навстречу:
— Наконец-то вы появились, господин Гордвайль! Я уж думал сообщить властям о вашем исчезновении! Где вы пропадали так долго?!
Гордвайль присел на квадратную табуретку с вдавленным лоснящимся сиденьем, обитым черной кожей, с которого сапожник смахнул, освобождая место, поношенные и покрытые засохшей грязью башмаки и грязные колодки с дырками для клиньев. А Врубичек снова взял на колени ботинок и продолжил прибивать каблук.
— Не раз собирался зайти к вам, да все не выдавалось времени, — сказал Гордвайль. — Как ваше здоровье? И здоровье вашей «старухи»?
— Отлично, отлично! — ответил тот радостно. — Все идет хорошо! По поговорке: «Коли сапоги впору, так и голова не болит». Иоганн мой женился в прошлое воскресенье, чего же больше, господин Гордвайль? Старикам в могилу, молодым к алтарю — так уж устроен мир. Старуха моя уже много раз спрашивала: где господин Гордвайль, что-то его совсем не видно? А я ей говорю: коли не приходит, верно, есть на то причина. Может, женился, пока суд да дело, и жена задерживает, может, делами занялся, как водится в этом мире.
— Делами как раз не занялся, — ответил Гордвайль с легкой улыбкой, — а вот жениться действительно собираюсь в ближайшее время. Пришла пора.
— Да неужто? Коли так, я желаю вам удачи и счастья! — сунул ему Врубичек заскорузлую руку. — Потому что вы ведь мне точно сын, господин Гордвайль. Как собственный сын! Это я и старухе своей недавно говорил. Очень я за вас рад! Холостяк, он ведь как непарный ботинок, я всегда говорю, какой бы дорогой ни был, ни к чему его не приспособишь… А вы, вам ведь скоро тридцать будет.
И, помолчав минуту:
— Вы вот в умные книги заглядывали, господин Гордвайль, и что? Может, нашли другое средство, чтобы мир стоял?! Постичь все чудесное — это еще ни к чему не ведет. Я вот сорок лет сижу на треноге и размышляю. И к чему пришел? Жениться нужно, детей родить и радоваться всему, что дано человеку для радости.
Гордвайль кивнул головой, соглашаясь. Он знал Врубичека и ясный его ум, полный здравых мыслей обо всех явлениях жизни, мыслей, словно приходивших к нему из недр матери-земли и, как сама земля, неколебимых и вечных. Под его кровом Гордвайль всегда чувствовал себя более защищенным и неразрывными узами связанным с землей под ногами: похожее чувство возникало у него, когда он оказывался на природе, вдали от огромного города и его суетных забот. Тогда покой нисходил на него; вещи, начертанные четкими линиями, виделись ясными и простыми.
Врубичек оторвался от работы, вытер руки грязным фартуком и начал скручивать самокрутку. Предложил и Гордвайлю. Поднял на него светлые безмятежные глаза, сохранившие чистоту взгляда младенца и в то же время таящие в себе высшую мудрость, и сказал участливо:
— Однако вы осунулись, господин Гордвайль, с тех пор как я вас видел последний раз. И не похоже, что вы обрели покой.
— Ничего серьезного. Немного устал, вот и все.
Он и сам не знал, отчего так плохо выглядит. Чувствовал себя совершенно здоровым и никак не мог объяснить это, разве что тем, что недосыпал в последние недели. Как бы то ни было, ему было неприятно, что Врубичек обратил на это внимание.
Поделиться книгой: