Брачные узы

Баронесса слушала молча. В словах Гордвайля, скорее даже не в содержании их, а в тоне, каким они произносились, дрожала нотка подавленной грусти, неприметно передающейся собеседнику. Совершенная серьезность его тона создавала ощущение прикосновения к самой сути вещей, приоткрывала их сокровенные свойства.

А неведомая сила влекла Гордвайля дальше:

— Порой судьба сводит вас с кем-то в первый раз, и вы сразу понимаете каким-то внутренним чутьем, что малая толика грусти, необходимая для поддержания души, всегда вам передавалась от этого человека, перетекала к вам по скрытым каналам и внедрялась в вас… И вот выходит, что вы связаны с ним, словно его тень, и разлучить вас нельзя…

— Возможно, вы правы, — сказала баронесса, пальцы ее машинально гладили книги, — но проверить истинность этих рассуждений весьма трудно. Однако в том, что человеку, как вы говорите, нужно немного грусти для поддержания души, позвольте решительно усомниться. Это свойство индивидуально. Как раз наоборот, человек больше нуждается хотя бы в толике радости. Единственно радость может поддержать его. Я, по крайней мере, — баронесса улыбнулась, обнажив крепкие зубы, — живу исключительно радостью, и на том стою.

— Ну, разумеется, разумеется, — со всей покорностью согласился Гордвайль, — это, конечно, не может быть свойством, общим для всех людей.

Баронесса взглянула на часы-браслет и предложила немного прогуляться. Они расплатились и вышли. На улице Ульрих тотчас же распростился с ними. Он, к его сожалению, очень устал, а с утра ему рано вставать.

Они остались одни, и баронесса спросила, где он живет. Сама она обитает на другом берегу, в Веринге.

Воздух был по-весеннему теплым. С темнеющего, усеянного звездами неба мягко струилась тихая свежесть. Опустевшие к этому часу улицы казались чисто выметенными. Город погружался в сон в желтоватом свете электричества. Время от времени, со все большими перерывами, проносились трамваи, появление их было внезапным, как пробуждение от ночного кошмара. Далекий поезд дал длинный глухой гудок. В воображении на миг мелькнуло видение долгой езды сквозь беззвучную дышащую ночь, панорамы огромных чужих городов, населенных миллионами людей…

Гордвайль, маленький и худой, шагал рядом с девушкой, которая была на голову выше его. Они шли по Верингерштрассе. Временами Гордвайль бросал взгляд на свою спутницу. Стройна, красива, думал он, но нрав наверняка тяжелый. Много боли может причинить любящему человеку. Гордвайль испытывал приятное воодушевление и одновременно пугающее беспокойство. От этой девушки исходила ощутимая неясная угроза. Такое душевное состояние было внове для Гордвайля и казалось ему странным, хотя он точно знал, что уже испытывал некогда, в раннем детстве, нечто подобное. Воспоминания о каких-то событиях, связанных с похожим состоянием, бились, пытаясь прорезаться в его памяти; казалось, еще чуть-чуть и он сможет прикоснуться к ним, но в тот же миг они снова погружались в глубины его души, словно рыба, на мгновение выскакивающая из воды и снова исчезающая в глубине, прежде чем успеваешь ее разглядеть.

Он снял шляпу — обнажилась растрепанная пышная шевелюра и выпуклый белый лоб.

— Когда я был маленьким, — сказал Гордвайль, словно обращаясь к самому себе, — я представлял себе мир как огромный мешок… и в нем много дыр… люди бьются в нем, давят друг друга, лезут по головам, цепляются и застревают, как раки, но, несмотря на все свои усилия, выпадают в дыры и проваливаются куда-то… Это зрелище вставало у меня перед глазами с пугающей ясностью, очень часто. Тогда я страшно боялся. И странное дело: только по ночам, особенно в самые темные ночи, я успокаивался. В темноте можно было затаиться, чувствовать себя спрятанным и полностью защищенным… До сих пор я больше люблю темные, безлунные ночи.

— Надо бы проверить, не лунатик ли вы, — сказала баронесса и почему-то громко хохотнула.

Смех ее прозвучал гулко, словно из пустой бочки, и немного обидел Гордвайля.

— Нет, — ответил он просто. — Я не лунатик.

На углу переулка две проститутки прохаживались в ожидании, туда-обратно, покачивая сумочками и впиваясь глазами в каждого одинокого мужчину. Баронесса бросила на них украдкой оценивающий взгляд, сделав неопределенное движение рукой. Когда они немного удалились, она сказала с внезапным порывом:

— Я их ненавижу! Убить их готова! Не могу себе представить, как мужчины могут вступать с ними в какие-либо отношения. Такие мужчины несомненно ущербны в чем-то…

Странная ненависть, подумал Гордвайль, но ничего не сказал.

Тем временем они оказались около здания Народной оперы, запертого и безмолвного. Отсюда было уже совсем недалеко до жилища баронессы. Они замедлили шаг, идя посреди улицы.

Внезапно из уст Гордвайля вырвалось, к величайшему его изумлению:

— Знаете, сударыня, я чувствую, что мы с вами были бы хорошей парой…

— Возможно, — смеясь ответила баронесса. — Что до меня, то я ничего не имею против. Вы мне нравитесь.

Она остановилась и посмотрела на него сверху вниз, как на ребенка, сказавшего что-то умное. Провела рукой по его взъерошенной шевелюре:

— У вас красивые волосы, господин Гордвайль.

Жаркая волна поднялась в груди Гордвайля. Шляпа выскользнула у него из руки и упала на мостовую. Он наклонился, чтобы поднять ее, и так, склонившись, поймал руку девушки и со страстью поцеловал ее. Она не противилась. Сигнал клаксона проехавшей машины сорвал их с места и бросил на тротуар. Пошли дальше. От неожиданности происходящего чувства Гордвайля совершенно смешались. Он был готов пуститься в пляс посреди улицы. «Мы будем гулять сегодня всю ночь, — промелькнуло у Гордвайля, и сердце пело у него в груди, — присядем иногда на скамейку, она склонит голову мне на плечо — о-о, как она красива, — и я буду ласкать ее…»

— Ну вот и пришли, — остановилась баронесса перед пятиэтажным зданием. — Час уже поздний, а мне завтра в контору.

Условились о встрече на следующий вечер, в другом кафе, и расстались. Когда изнутри послышались шаркающие шаги привратника и скрежет ключей, баронесса наклонилась к Гордвайлю, быстро поцеловала его в губы и исчезла в черном провале парадного.

Гордвайль замер на месте, как оглушенный. Все это казалось ему нереальным. Губы его жгло огнем, словно они были открытой раной, разум же был совершенно заторможен. Даже для тени мысли в нем не оставалось места. Сердце билось как молот, удары его отдавались в руки, ноги, голову, оно будто сорвалось с места. Мгновение назад произошло нечто чудесное, невообразимое, но это случилось не с ним, а с кем-то другим, существующим помимо него. Гордвайль стоял, замерев, с лицом, обращенным к запертым воротам, все его существо стремилось туда, внутрь дома, где скрылась баронесса. Ему мнились ее шаги по ступеням. Некоторое время он прислушивался, звук шагов не исчезал. Он поднял глаза и, казалось, увидел свет, загоревшийся в одном из окон второго этажа. Да, наверняка это окно ее комнаты… Наконец он сдвинулся с места. Но, сделав несколько шагов, остановился снова. Взглянул прямо перед собой, в другой конец улицы, будто искал там чего-то. Не отдавая себе в том отчета, прочел название улицы на прилепившейся на углу табличке, освещенной светом ближнего фонаря; прочел раз, другой, третий, ничего не понимая. Напротив, прислонившись спиной к стене, стоял человек. Мелькнула мысль: «Вот стоит себе там, небось, просто голоден». Гордвайль медленно пошел, слегка пошатываясь, и каким-то образом оказался на Нуссдорферштрассе. «А-а, — мгновенно вспомнил он, — ведь это Веринг!» Он прошел весь Веринг! Ведь на табличке ясно было написано! А она[2], она живет по Шулгассе, номер 12. Баронесса Tea фон Такко, Шулгассе, 12. Не одиннадцать, не тринадцать, а именно двенадцать… Шесть и шесть, пять и семь, восемь и четыре — всегда двенадцать!.. Tea фон Такко, Рудольф фон Такко, нет — фон Гордвайль… Барон Рудольф фон Гордвайль! «Ха-ха-ха», — громко расхохотался Гордвайль, отчего мысли его слегка прояснились. Отныне начинается новая страница его жизни, он чувствует это. Сегодняшний вечер — веха на его пути. Тысяча пятьсот верст досюда. Остановка. И отсюда дальше! В нем проснулось страстное желание совершить что-нибудь, пойти в какое-нибудь незнакомое ему место, вступать с людьми в споры, переубеждать их, доказывать им, что мир прекрасен и упорядочен, что нет в нем ни изъяна, ни порчи, что нужно радоваться до последнего вздоха, радоваться и благодарить за каждый глоток воздуха, за огромный, безмерный дар, которого человек, получивший его, совсем недостоин. Ему хотелось поделиться с кем-нибудь бурлящей радостью жизни, переполнявшей в этот миг все его существо.

Гордвайль поискал сигарету в карманах одежды, но ничего не выудил. Хитрый народец — эти сигареты, улыбнулся он про себя, сколько раз уже они играли с ним в прятки. Зато в кармане пиджака он обнаружил шиллинг, о существовании которого забыл напрочь. Зашел в маленькую пивную на Верингерштрассе и купил у официанта пять сигарет. Вдруг обнаружилось, что горло у него пересохло от жажды, словно раскаленный котел, и потому табачный дым показался ему особенно горек. Тогда он заказал кружку пива и присел к столику.

В этот поздний час пивная была почти пуста, в ней было всего несколько посетителей. За столом сбоку от Гордвайля расположились мужчина и женщина, оба с сероватыми заплечными сумками на спине, которые они не сняли даже здесь. Они поочередно пили из одного стакана, пили молча, сохраняя серьезный и мрачный вид. Совместная жизнь утомила их, решил Гордвайль, им даже не о чем больше говорить друг с другом. За столом Гордвайля, в самом центре небольшого зала, сидело двое мужчин, каждый сам по себе, перед каждым стояла гигантская кружка с пивом. Один из них, напротив Гордвайля, словно окаменел, склонившись над кружкой и устремив в нее взгляд. Он мельком посмотрел на Гордвайля, когда тот садился, и тотчас снова уставился в кружку, как будто в ней являлось ему некое чудесное зрелище. Редко, с большими перерывами, он яростно делал большой глоток и снова опускал голову, не вытирая пены со стоящих торчком пышных усов.

«Вот наверняка несчастный человек, — с жалостью подумал Гордвайль, — пьет, как пьют только отчаявшиеся во всем люди». В нем проснулось желание заговорить с этим чужим человеком, обнадежить его, дать ему высказать все, что лежит на сердце. Огромную свою радость Гордвайль укрыл глубоко-глубоко в сердце, «на потом», когда снова будет предоставлен самому себе; так ребенок припрятывает сладости, какое-то время наслаждаясь самим фактом наличия их. Гордвайлю снова захотелось, чтобы его сосед по столу очнулся, разгневался, встал и обругал бы его площадно, как ругается простонародье. Он был готов заплатить за то хорошее, что выпало ему сегодня и чего, конечно же, он не был достоин. Подняв кружку, он опустил ее на стол с нарочитым грохотом. Человек напротив не шелохнулся. Часы с боем на противоположной стене отцедили еще несколько минут. Было сорок минут пополуночи. Двое с заплечными сумками поднялись с места и ушли. Гордвайль допил свое пиво и тоже собрался уходить. И тут человек напротив него вдруг произнес равнодушным и слегка охрипшим голосом, не поднимая головы:

— Вы женаты, молодой человек? Нет? Да-а, я так сразу и подумал. Такие вещи я распознаю с первого взгляда.

Помолчал немного и продолжил:

— Не женитесь, молодой человек… Мой вам совет. Женщины, пока не уверены в вас, добры и покладисты, веревки из них можно вить. Но стоит надеть им обручальное кольцо — конец! Бьют копытом, брыкаются — и тут уж никакого сладу с ними нет. Таков природный закон, молодой человек! Тут ни разумом не поможешь, ни чем другим. Разве я не прав?!

— Но ведь не все женщины одинаковы, — попытался возразить Гордвайль.

— Вы полагаете? Нет, говорю я вам! Все как одна!

Он отхлебнул из кружки и повторил для большей убедительности:

— Нет никакой разницы!

— Взгляните на меня, — продолжал, он спустя минуту, указав на свое опухшее, серое лицо. — Нет-нет, посмотрите хорошенько! Ведь не скажешь, что я уродлив. А и скажешь — никто не поверит! И смотрите, как получилось. Первая моя, покойная Фрицл, была еще туда-сюда. Это я, пожалуй, вел себя с ней по-свински. Как на духу скажу, большой свиньей я был. Но и она, Фрицл, тоже та еще была святоша, можете мне поверить. К ней двое ходили — герр Менцель, железнодорожник, и слесарь Польди, два любовника — это немного. По чести говоря, немного. А когда я вернулся в восемнадцатом году с итальянской кампании, она уже умерла. Доброй души была женщина, Фрицл, но рвань порядочная. Тут уж ничего не скажешь! Ну да будет земля ей пухом! Теперь дальше! Женился я, стало быть, на Густл. Может, выпьете еще кружечку, господин доктор? За мой счет. Нет, вы просто обязаны выпить! Шурл, еще кружку господину доктору! Итак, значит, теперь — Густл. «Густл, — говорю я ей, — теперь все, вопрос исчерпан! Точка! Теперь ты имеешь дело со мной, ясно? Я в таких вещах дока!.. С этого дня мужчины для тебя не существуют — баста! Ни единого! Потому что где один, там и два, и три, и пять — и конца-края не видно! Так что кончай с этим!» Так я ей сказал, значит. И что вы думаете, господин доктор? Быть мне последней падалью, если это помогло!

Гордвайль уже чувствовал усталость. Ему предстоял еще неблизкий путь домой. Однако собеседник почему-то заинтересовал его.

А тот продолжал, глядя теперь прямо в лицо Гордвайлю темными разбегающимися глазами:

— Понимаете, господин доктор, вы ведь человек умный, я это сразу заметил! Френцля Гейдельбергера на мякине не проведешь! Вот я и говорю, вы ведь понимаете: если женщина уже начала вертеть хвостом, она для меня конченая. Парой оплеух здесь делу не поможешь! А уж если Френцль Гейдельбергер поставил свою печать, месяц и десять дней будет помнить, можете мне поверить! Но скандалить на людях — это нет! Френцль Гейдельбергер в газеты не попадет, чтобы это было ясно! Человек не свинья, и во всем должен быть порядок!

Все посетители тем временем уже покинули заведение. Появился официант с метлой и принялся ставить стулья на столы ножками кверху. Кто-то громко зевнул. Обычная после закрытия пустынная тишина медленно воцарялась в зале. Гордвайль встал.

— Я вижу, у вас нет времени, — сказал Френцль Гейдельбергер. — Обождите, я с вами.

На улице он сказал:

— Вы ведь тоже живете в доме 17 по Лихтенштейнштрассе, не так ли? Я вас несколько раз там видел.

Нет, Гордвайль только иногда заходил туда к сапожнику Врубичеку.

— Вот как! Но вы ведь студент, господин доктор? Я сразу это понял. У меня на такие вещи глаз наметанный. Ну, я вижу, вы торопитесь — за честь мне было поговорить с вами, господин доктор! Большое удовольствие мне доставили. Люблю побеседовать с умным человеком. Будете у Врубичека, заскакивайте ко мне наверх. Френцль Гейдельбергер, считайте, вам как брат!

Гордвайль повернул в сторону Шоттентора. Шел он неспешно: устал. Прошедший день казался длинным, как целая неделя. Однако сквозь свинцовую усталость пробивалась огромная радость. Хотя из-за усталости и выпитого пива все его чувства сейчас притупились и Гордвайль не осмеливался прокручивать в памяти детали осчастливившего его события. Придя домой уже после двух ночи, он рухнул на кровать словно убитый и мгновенно заснул.

4

На следующий день Гордвайль проснулся в десять утра. И сразу теплая волна приятных ощущений захлестнула его. Он выспался и чувствовал себя бодрым и полным энергии.

Ульриха уже не было в комнате. Из окна сочился пасмурный, мутный день, что, однако, нисколько не могло хоть как-то испортить Гордвайлю настроение. Он с наслаждением вспоминал вчерашнее событие во всех подробностях, и баронесса Tea фон Такко вставала перед ним во весь рост, стройная, с золотистыми волосами, даже красивая в своем темно-синем шерстяном пальто. В руках у нее были библиотечные книги в черных переплетах, и в излучаемом ею свете все приобретало особую важность. Всякая вещь теперь требовала определения своей сущности и предназначения. Жизнь перестала быть выхолощенной и пробирающейся в потемках неизвестно куда, какой казалась до сих пор. Отныне она обрела четкие и ясные контуры, ей был поставлен близкий и видимый предел. Гордвайлю сделалось вдруг очевидно, что, каким бы нелегким и извилистым ни был его долгий путь, кем-то было предначертано привести его прямо сюда.

Гордвайль поднялся и стал бриться, делая это сосредоточенно и с видимым удовольствием. Неожиданно он приобрел особую ценность в собственных глазах, а это требовало большей заботы и осторожности в обращении с самим собой. Можно сказать, что в этот миг он испытал к себе трепетное чувство уважения. Черты его лица вовсе не казались ему сейчас безобразными; в самом деле, у него красивое лицо: нос на месте, хорошо вылепленный мужской нос, красивые глаза, лоб, волосы — все совсем неплохо. А невысокий рост не такой уж и великий недостаток! Доказательства налицо!

С веником в руках в комнату вошла, по своему обыкновению не постучав, фрау Фишер, старая и глуховатая квартирная хозяйка. Гордвайль не замечал ее присутствия, пока она не оказалась совсем рядом.

— Господин Гордвайль приводит себя в порядок, — проговорила старуха шепотом, показав несколько черных пеньков зубов. — А я вот люблю смотреть, как мужчина бреется. Мой дорогой покойный муж, — она имела обыкновение добавлять «дорогой», когда говорила о своей родне, неважно, о живых или о мертвых, — мой дорогой покойный муж, когда брился, так я завсегда остановлюсь возле и гляжу на него, э-хе-хе!

Прислонив веник к стене, она стала протирать влажной тряпкой пыль на шкафу, на спинках стульев и кровати — исключительно в доступных взгляду местах. Спустя минуту она снова оказалась рядом с Гордвайлем:

— Эх, как же все опостылело, п-сс! А вам все это не противно, господин Гордвайль?!

Нет, Гордвайлю «все это» вовсе не было «противно». Он улыбнулся, ничего не ответив.

— Э-хе-хе! — продолжала старуха. — Знаете, господин Гордвайль, когда человек старый, ему трудно бывает уснуть. Лежишь, слушаешь, как бьют часы, три часа, четыре. Мне ведь 25 июля семьдесят один год стукнет. Семьдесят один, ни больше, ни меньше! А вы бы мне сколько дали? Ведь меньше, верно?! (Гордвайль утвердительно кивнул, чтобы сделать ей приятно.) Видите ли, господин Гордвайль, я по ночам часто о вас думаю, п-сс! — она махнула рукой для пущей убедительности. — Вы ведь такой порядочный человек, очень порядочный!.. Вы-то, небось, меня и в мыслях не держите? Где уж… Ну да, я… старая женщина и вдова… Вот уже десять лет как вдова, десять лет уже, как умер мой второй дорогой муж.

И, помолчав с минуту, добавила:

— Вам бы тоже следовало жениться, господин Гордвайль. Эх, мерзко и постыло человеку, когда он один! Постыло, п-сс!

— А что за ремесло было у вашего второго мужа? — спросил Гордвайль, который уже закончил бриться и теперь правил бритву для следующего раза.

— Я не поняла, — старуха наклонила голову, показав на левое ухо. — Немного туговата на ухо стала. С тех пор как умер второй мой дорогой муж, туговата я на ухо!

— Работа, — во весь голос прокричал Гордвайль прямо ей в ухо, — я имею в виду, кем ваш муж работал-то?!

— Зачем же так кричать, господин Гордвайль! Я слышу! Хорошо слышу!.. Олльберт (она произносила имя Альберт с двумя «л» и через «о»), Олльберт — внук мой от Гезы, сына моего от первого мужа, покойника. Мальчик честный, Олльберт. Учится на портного. Через два года закончится его ученье. Хорошая профессия, портной.

Гордвайль пошел умываться, старуха же, устало шаркая ногами, направилась застилать постели. Ее седые редкие волосы, собранные на затылке в растрепавшийся пучок, колебались при каждом движении, словно коротенький острый хвостик какого-то маленького зверька. Чуть погодя она снова подошла к Гордвайлю:

— Сегодня, господин Гордвайль, — сказала она по своему обыкновению шепотом, — сегодня я себя хорошо чувствую, слава Богу. Второй завтрак попал в нижний желудок, слава Богу! — она указала на живот. — Когда пища застревает в верхнем желудке, — она показала на уровень груди, — э-хе-хе! Это тяжело, как будто там мешок с камнями! Весь день у меня там болит, и тогда я уже больше ни куска не могу проглотить. А сегодня я такой здоровой себя чувствую, словно прямо молодая девушка.

Все это Гордвайль уже знал наизусть. Сколько раз он уже слышал от старухи о двух ее желудках и обо всем прочем. Но сегодня он испытывал к ней расположение и слушал старуху с удовольствием, как будто в первый раз. Та продолжала болтать. Теперь, как всегда по утрам, когда он оказывался в комнате во время уборки, она пересказывала ему новости, вычитанные ею в «журнале», в основном истории убийств и сообщения о стихийных бедствиях, которые только и интересовали ее; ради них она покупала газету. Жалостливо качая головой, она рассказала об офицере, который убил в Париже свою возлюбленную, «всадил в нее пять пуль из пистолета, и она, несчастная, умерла на месте», о землетрясении в Китае, от которого погибло три тысячи человек, а пять тысяч остались «босые и голые и без крыши над головой, э-хе-хе!», об ограблении большого банка среди бела дня в самом сердце Чикаго.

Тем временем Гордвайль закончил одеваться и вышел в кухню заварить себе чаю. Он решил остаться дома и поработать. Сейчас он горел желанием писать, чувствуя, что сегодня дело пойдет. Когда спустя какое-то время он вернулся с закопченным чайником в руках, комната была уже убрана и старуха собиралась уходить. Однако, увидев его, остановилась на полпути и, снова встав перед ним с веником и тряпкой, словно в сомнении сказала:

— Сидель моя говорит, что надо бы повысить плату за комнату на пять шиллингов. Дорожает все, вы ведь и сами знаете, господин Гордвайль. Но я ей сказала: «Господин Гордвайль человек порядочный и тихий. Подождем с ним еще месяц». Комната-то и вправду отличная. Вы же видите, господин Гордвайль! Большая, насекомых нет… И полклопа в ней не найдете, хоть целый день ищите…

— Я сейчас не имею возможности. Я поговорю об этом с вашей дочерью.

На этот раз старуха поняла мгновенно.

— Нет-нет, господин Гордвайль, не сейчас, а через месяц. Что Сидель, что я — все одно! Никакой разницы. Комната-то почти даром выходит, даже с пятью шиллингами! Где еще вы найдете такую красивую и большую комнату за сорок шиллингов! Да еще на двоих! Это только потому, что вы такой порядочный человек!

— Отлично! — сказал Гордвайль. — Как-нибудь поладим.

Он занял у старухи немного денег и спустился на улицу, чтобы купить сигарет и чего-нибудь поесть. После чего сел за работу.

Поработав часа два, он поднялся, очень довольный. До назначенной встречи оставалось еще шесть часов, писать он больше не мог и не знал, чем бы заполнить свободное время. Решил вдруг перелить чернила из одной чернильницы в другую, старую, — совершенно ненужное мероприятие. Перепачкал руки в чернилах и пошел их вымыть. Затем стал нарезать бумагу на короткие листы и сложил их в образцово ровную стопку, стараясь добиться того, чтобы ни один лист не торчал, а край стопки выглядел как обрез переплетенной книги. Все это заняло у него не более десяти минут. Да, вспомнил Гордвайль, надо бы навести порядок в старых рукописях. Сколько раз он уже собирался заняться этим, но все руки не доходили. Он достал из шкафа помятую и запыленную связку, завернутую в коричневую бумагу, и снял перевязывавшую ее тонкую бечевку. Однако не успел он покопаться в бумагах и нескольких минут, как это занятие надоело ему, он снова перевязал рукописи и вернул пакет на место. Взглянул на часы: четверть третьего. Дома ли сейчас доктор Астель? Вообще-то, он не раз заставал его дома в этот час. А если его нет, он просто прогуляется. Гордвайль вышел и направился на Карлсгассе, минутах в пятидесяти пешего хода отсюда. День был прохладный и пасмурный, и Гордвайль пошел пешком. Доктора Астеля он дома не застал. Однако нисколько этому не огорчился. Теперь он вернется домой, попробует еще немного поработать, глядишь, и день пройдет. Он пересек Опернринг и почему-то отклонился влево, к Херренгассе, вместо того чтобы пойти прямо, по Кернтнерштрассе, самым коротким путем. Напротив Хофбурга он наткнулся на Лоти Боденхайм. Она явно обрадовалась встрече и пригласила Гордвайля проводить ее до дома, если у него есть свободное время. Ей нужно кое-что там взять, а потом они смогут немного погулять или зайти в кафе, как ему больше нравится. Еще она захватит зонтик, потому что сегодня обязательно будет дождь. Весенние дни всегда чреваты дождем. А особенно такой день, как сегодня, когда облака прямо нависли над головой. А у нее ведь новая шляпка — он даже не заметил, некрасиво с его стороны! Он, Гордвайль, вообще не смотрит на нее. Наверняка даже не знает, какого цвета у нее глаза, ха-ха-ха! Что, знает? Ну, это случайно, совершенно случайно! А шляпка? Идет ей? Да? Ну, она очень рада! Его мнение для нее очень важно! Он ведь единственный из всех ее знакомых, кто понимает в женской одежде. Голубой ей всегда идет, светло-голубой. Она сегодня с утра встала слегка не в настроении, может быть, просто потому, что день пасмурный. Такие дни всегда портят ей настроение. И вот ей пришло в голову купить новую шляпку. Чтобы немного развлечься. Пойти, примерить, выбрать. Теперь ей уже лучше. Шляпка действительно ему нравится? Прекрасно! Конечно, она немного опустит слева поля, если он говорит. Однако он более обычного рассеян сегодня, что это с ним? Нет-нет, она сразу обратила внимание. Тут не может быть ошибки. Ну, если это тайна, она, конечно, не будет настаивать. Жаль, что он не зашел к ней на чай позавчера! Но уж сегодня-то он не станет ее разочаровывать — она действительно очень рада, что встретила его. Перед тем она заглянула в кафе, думала найти там доктора Астеля. Не видел ли Гордвайль его сегодня? Нет?

Так они пришли к дому Лоти, на Миртенгассе.

— Вы должны подняться ко мне, Гордвайль, — стояла на своем девушка. — Передохнем немного, выпьем чаю и пойдем дальше.

Мгновение Гордвайль колебался. Он вспомнил, что ему еще нужно занять где-то денег на вечер. Наконец он все же согласился подняться к Лоти.

Дома никого не было. Лоти заглянула на кухню.

— Служанка, верно, вышла купить что-нибудь и скоро вернется, — сказала она.

Усадила Гордвайля в гостиной, а сама пошла приготовить чай.

Через минуту она вернулась, уже переодевшись в утреннее, голубое в цветочек, широкое платье-кимоно, и села на диван рядом с Гордвайлем.

Он проговорил словно про себя:

— Все-таки это действительно странно…

— Что странно? — удивилась Лоти.

— Я имею в виду эту случайную встречу. Я стоял на Кернтнерштрассе и собирался идти домой работать. И совершенно неумышленно свернул в эту сторону. Собственно, в противоположную сторону…

— Может, это вовсе не противоположная сторона… — сказала Лоти, многозначительно улыбаясь.

Гордвайль взял сигарету из открытой сигаретницы на курительном столике, Лоти поднесла ему спичку. Затем вышла и принесла на серебряном подносе чай, масло, фарфоровый молочник, полный молока, и булочки.

— Может быть, вы любите чай с молоком? Нет?

Тонкими, полными грации движениями она намазала масло на булочки и разлила чай по чашкам. Пили молча. Глухой гул, доносившийся с улицы, только подчеркивал тишину в доме. Слабые лучи солнца, пробившегося на миг сквозь облака, пробежали по клавишам большого пианино в углу, не отозвавшегося ни единым звуком. Лоти закурила сигарету, выдохнув дым прямо перед собой. Время от времени она искоса посматривала на гостя, словно пытаясь угадать его мысли. Вдруг встала, сделала шаг на середину комнаты, но передумала и снова села на место. Подобрала подол платья, словно ей стало холодно, откинулась назад, на спинку дивана, и так, полулежа, замерла на какое-то время.

Гордвайль спросил чуть громче обычного:

— Вашей матери не бывает дома после полудня?

— Иногда она идет в кафе или к какой-нибудь подруге. Она современная женщина, моя мать, даже больше, чем я. Вы ведь знакомы с ней, мне кажется.

— Да, я как-то был ей представлен.

Лоти снова чуть приподнялась и села прямо. Посмотрела на Гордвайля, как будто намереваясь что-то сказать, но не промолвила ни слова. Спустя минуту спросила о его работе.

— Да, я немного работаю, — ответил он.

И, словно внезапно вспомнив, что у него нет времени, вынул часы и сказал:

— Половина пятого. Мне пора домой.

Лоти откликнулась обиженно:

— Вы можете идти, если хотите… Никто вас не задерживает… Работа — дело важное, — добавила она с издевкой. — И всякое усердие похвально…