Литературная Газета 6478 ( № 36 2014)

Первый опыт – «2017» – отличался редкой невнятностью. О.С. на живую нитку сшила лоскутное одеяло из политического фэнтези и магического реализма, не утрудившись привести разнородные части к одному знаменателю. Юлия Латынина с бородой Павла Петровича Бажова – коллаж малосимпатичный. Но публике понравился: модные тренды в одной упаковке. Даром что революция ряженых кончилась ничем, и Каменная Девка со свистом провалилась в никуда… «Букер», говорите? Чины людьми даются, а люди могут обмануться. Букеровское жюри проделывает это с мрачной регулярностью – раз в год.

В «Лёгкой голове» авторесса эксплуатировала все те же популярные тренды: минаевскую офисную сагу, пелевинского героя со сверхспособностями и быковское противостояние человека и системы. Завязка у романа была достоевская: миру провалиться или мне чаю не пить? Но заявленная драма идей моментально въехала в комедию положений: герои по-чаплински забрасывали друг друга гнилыми помидорами, посыпали мукой и развешивали на деревьях дизайнерские пиджаки.

Набор авторских приёмов при этом особым разнообразием не отличался: люди были в обязательном порядке зооморфны, агрессивная деталь вытесняла персонаж за пределы текста, живое уподоблялось мёртвому.

Год назад кто-то из сибирских филологов защитил диссертацию на тему «Концепция пустоты в прозе О. Славниковой», полагаю, исчерпывающая характеристика. Ибо диалог с мирозданием на поверку состоял из одного лишь словесного декора.

СЮЖЕТ ДЛЯ ЭНДИ УОРХОЛЛА

Славникова давно носит эполеты отменного стилиста – впрочем, это мало что значит. Дабы слыть таковым, теперь достаточно писать стрекозу через «е», а собаку через «о». И сравнивать, сравнивать, сравнивать. Впрочем, смею думать, что для порядочного стилиста сравнения, эпитеты и метафоры не самоцель, а инструмент изобразительной точности.

Однако у Славниковой они не служат ничему, кроме авторского самолюбования: изящно пляшу ли? Подобную манеру письма Мандельштам окрестил аутоэротизмом – и не ошибся. Слово, девальвированное бесцельным употреблением, становится легковесным и факультативным. Смысл высказывания при этом не страдает, поскольку страдать особо нечему.

Простой пример: «с холостяцкими запахами несвежей пищи и пыли» («Один в зеркале»). Заменим холостяцкий запах на барачный, общежитский, столовский – что изменится?

По большому счёту тропы у О.С. делятся на две категории: а) мертворождённые; б) бывшие в многократном употреблении.

Первые отличаются замысловатой вычурностью, а потому озадачивают всерьёз и надолго: «Стеклянистое тело мегамаркета напоминало теперь теорему, покончившую с собой из-за отсутствия доказательства» («Лёгкая голова»). По счастью, к сюрреальным высотам О.С. поднималась редко.

Вторые множатся, как банки с супом «Кэмпбелл» в одноимённом буржуйском шедевре:

«Саня Весёлый, когда-то смешивший всех своими обезьяньими выходками, а теперь действительно ставший как печальная больная обезьяна» («Один в зеркале»).

«Вера Андреевна, похожая из-за частых родов на печального больного кенгуру» («Любовь в седьмом вагоне»).

«Одна долговязая и длинноносая, похожая в короткой шубе из намокшей чернобурки на больного страуса» («Лёгкая голова»).

Ну и так далее: про глину, похожую на гороховый суп, про пальцы, похожие на поганки, про руки, похожие на морковь, про всеобщее сходство с мухами и гороховыми стручками… Сто пятьдесят одинаковых Славниковых – где вы, мистер Уорхолл?..

РАСТЛЕНИЕ МАЛОЛЕТНИХ

У Славниковой есть один несомненный дар: она везде ко двору. В Екатеринбурге и в Москве, в либеральном журнале «Знамя» и в кабинете единоросса Скоча… Последний (если кто не в курсе: персона из списка Forbes, депутат Госдумы) поставил Ольгу Александровну смотрящей на площадке литературного молодняка.

Координатор премии «Дебют» – о-очень недурная карьера для провинциалки; дай ей, Боже, и завтра то же. Проблема в том, что Славникова на посту литературного функционера активно ищет братьев по разуму – невнятных, с претензией на элитарность, – и неизменно их находит. Достаточно взглянуть, чем нынче потчуют публику птенцы ея гнезда:

«…настоящий сиятельный господин писает только в раковину. во-первых – он по возможности не станет выслушивать и заставлять выслушивать окружающих оскорбительный грохот из сливного бачка (особенно если сиятельный господин не у себя дома). а во-вторых – писая в раковину сиятельный господин непременно ополаскивает себя под струёй воды – и вытирает тщательно. на полном автоматизме. ведь сиятельный господин в каждую секунду должен быть готов к тому что придётся заложить в ротик какой-нибудь сиятельной даме. сказанное касается только сиятельных господ. свиньи могут мочиться по-своему: хоть в унитаз – хоть в фортепиано» (Д. Осокин, лауреат 2001 года в номинации «Малая проза»).

«…где, цианистый нежный подвздошный, выдыхаемый так долго, так кружится голова. везде, везде, на этой почве. я записалась на что ли кленовой извилькиной грамоте, я теперь – кротокрад. очень рыткий вид. из какого цвета книги пока не важно» (Д. Гатина, лауреат 2002 года в номинации «Малая проза»).

«Мне тяжело длинное писать, я поэтому напишу короткое, чтоб никто не понял, а ты сразу понял. Просто напишу: ХРЮ! Или так, для ясности: ХРЮ-ХРЮ!! И всё станет понятно. Хрю-хрю» (И. Глебова, лауреат 2007 года в номинации «Малая проза»).

Лет десять назад Александр Архангельский назвал в телеэфире премию «Дебют» «растлением малолетних». За каковую аттестацию был в том же телеэфире лишён чинов и дворянства и прилюдно бит батогами. Хрю-хрю под материнской опекой Славниковой продолжается и по сей день. Торжественное, ликующее, всепоглощающее хрю-хрю.

ПОСЛЕ АМПУТАЦИИ НЕНУЖНОГО

Лучший эпилог ко всему сказанному – фраза из «2017»: «После ампутации всего ненужного камень становился до смешного мал».

The rest is silence (а дальше тишина), как сказал Вильям наш Шекспир.

Теги: литература , критика

Поэтика и политика

Заместитель министра культуры РФ Григорий Ивлиев вручает премию Алехандро Гонсалесу из Аргентины

Третий Московский международный конгресс переводчиков художественной литературы обречён был стать политическим. Таким он был задуман и рождён с темой "Перевод как средство культурной дипломатии" (для сравнения, предыдущий - «Перевод русской литературы на иностранные языки: проблемы и перспективы»). Был ли такой выбор кому-то нужен – или хотя бы полезен – вопрос спорный. Но незадолго до начала конгресса большинству его участников было прислано письмо, составленное двумя немецкими переводчицами. Вот пассаж оттуда: «Мы выражаем ужас и боль по поводу того, что правительство России с помощью оружия, солдат и гигантского пропагандистского аппарата ведёт войну с Украиной, своим ближайшим соседом. Мы выражаем решительный протест против военного вторжения и поддержки марионеточных республик Донецка и Луганска, терроризирующих население и опустошающих целые области; против пропаганды ненависти, которая уже в течение долгих месяцев искажает реальность в Восточной Украине и призывает людей к насилию». Дальше сказано про то, что Россия не должна агрессией и аннексией добиваться «мнимого величия». Дальше – предлагается подписать. И если вы подумаете, что переводчики из пятидесяти стран так и бросились это подписывать, – вы ошибётесь. Знаю тех, кто отправил авторам отповедь, убеждая их, что в преддверии конгресса – большого культурного события, организатором которого выступает Россия, – затевать подобные демарши неприлично; в крайнем случае можно ведь просто не приезжать. И ещё гораздо больше было тех, кто просто промолчал и ничего не подписал. Но жернова судьбы были уже запущены.

Нам придётся сейчас значительно больше говорить о политике, чем о поэтике и переводе художественных текстов. И это неудивительно. Уже на пленарном заседании российские чиновники (Михаил Швыдкой, Константин Косачёв) подчёркивали, что переводчики – главные миротворцы, дающие шанс человечеству. А заместитель руководителя Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям Владимир Григорьев шутил, что теперь-то зарубежные граждане тоже узнают, что значит жить под санкциями. (Если он имел в виду скудость кофе-брейков и заключительного фуршета – он был прав). Российские организаторы взялись выступать с позиции слабости: спасибо, что приехали, несмотря на такие непонятные трудные времена, «мы же не выбираем, в какие времена нам жить, переводить»[?]

На самом-то деле из сидящих в зале ждали этих слов немногие. Люди ехали на литературный профессиональный конгресс, но и письмо немецких переводчиц (тоже прибывших, одна из них впоследствии продолжила свои призывы с трибуны), и, ничуть не менее того, поведение российских организаторов и участников с самого начала накалили атмосферу. Чего стоило, например, громкое нарочитое хихиканье некоторых российских участников, когда выступал китайский переводчик Лю Вэньфэй, сказавший сперва о том, что в Китае есть «русский комплекс – ностальгия по России, которая на самом деле ностальгия по русской литературе», а затем заговоривший о процессе демократизации в России. Исполнительный директор Института перевода Евгений Резниченко сказал, что он «со многим в письме согласен», и даже директор Государственного литературного музея Дмитрий Бак, который бегло прошёлся по тем книгам, которые хотел порекомендовать, на одном литераторе запнулся и счёл нужным упомянуть, что «его политическая позиция прямо на его книге не отразилась».

Так или иначе следующий день конгресса (а их, рабочих дней, было всего-то два) начался с того, что приглашённый журналист, редактор журнала «Россия в глобальной политике» Фёдор Лукьянов выступил перед аудиторией переводчиков, рассказывая им о мотивах поведения России в украинском конфликте. Лукьянов старался быть объективным, но и призывы вышедшей затем на трибуну немецкой переводчицы, и реплики с мест от российских участников придавали ситуации отчётливый оттенок фарса. С безусловной поддержкой России выступил один лишь поэт и переводчик Зоран Костич. Ему, сербу, про западную политику ничего не нужно было объяснять.

Теперь всё же не о политике. Мало кто из участников конгресса счёл его крайне полезным с профессиональной точки зрения: девять секций проходят одновременно, и услышать всё, что ты действительно хочешь услышать, – невозможно. В то же время все соглашаются, что конгресс действительно хорош для того, чтобы познакомиться с нужными людьми: многие здесь завязывают знакомства с издателями, литературными агентами, и иногда это переходит в плодотворное сотрудничество.

Встречи с писателями тоже по-настоящему интересовали переводчиков: проблема «кого переводить» имеется, и с помощью таких встреч отчасти решается. Но ведь и встречи также проходили одновременно – настоящего представления о писательском спектре современной России составить было невозможно. Скажем вскользь, что и здесь можно было услышать самые удивительные вещи: например, молодая Алиса Ганиева (она родилась и живёт в Москве, но на протяжении всего выступления подчёркивала свою связь с Дагестаном) заявила, что «за георгиевской ленточкой ничего не стоит». Спрашивается, зачем некоторые российские писатели делают заявления столь же ожидаемые, сколь и легковесные? Возможно, их убедили (и убедили, скорее, наши, чем иностранцы), что таким образом их книги будут охотнее переводить.

Это, в общем, не совсем правда. На секции литературных агентов и издателей участники единодушно говорили не только о том, что западная публика полюбила книги тех фигур, которые считает политическими (Белковского, Ходорковского), но и попросту ожидает лёгкого (но притом неглупого) чтива. А вот с этим в России большие проблемы. Нет в России интересующих западную публику лёгких и вместе с тем интеллектуальных жанровых авторов. И потому пишут «про лагеря» – это всё ещё интересно. Более того: за четверть века мы иной литературы за границей и не продвигали. Ещё интересна классика. В непоследней европейской стране Португалии современная русская литература вовсе не известна. В немаленькой латиноамериканской стране Аргентине она заканчивается на Довлатове. А что нужно для того, чтобы, невзирая на вкусы публики, всё же начать активно переводить современную русскую литературу?

Нужно всего-то ничего: грант Института перевода. Расскажем немного об этой замечательной организации.

Институт перевода имеет бюджет 2 млн. евро в год и договорённость о финансировании до 2018 года. Насыщается он деньгами государства. И действует так: переводчики или издательства направляют в Институт перевода заявку, что они хотят перевести такую-то книгу. И некая (говорят, сведущая, но неизвестная) экспертная комиссия решает, дать грант на перевод этой книги или не дать. Это, собственно, всё, что даёт (или не даёт) Институт перевода: грант. Инициатива, кого переводить, целиком принадлежит иностранцам: россияне не делают даже рекомендаций и не отслеживают ни качество переведённых книг, ни то, как они продаются. Нельзя не признать, что иностранцам такое положение дел очень нравится. Это удивительно, но книги Людмилы Улицкой, про которую все мы знаем, что её искренне любят западные читатели, регулярно выходят за счёт грантов Института перевода. А вот, чтобы вы понимали масштаб явления, в прошлом году институт поддержал 183 издания на 55 языках, а в этом году пришло уже 210 заявок. Стоит всё же отметить, что, по уверению Евгения Резниченко, Институт перевода оплачивает именно и только перевод, прочие расходы издатель должен взять на себя, чтобы осталась заинтересованность в продажах.

Кроме шуток: переводчики единодушны в том, что эта грантовая система очень для них полезна, что если до сих пор издатели готовы были публиковать только проверенную русскую классику – теперь есть шанс, что будет выходить современная русская литература. Раскупают её, впрочем, значительно менее охотно. А от мало-мальских попыток направлять и контролировать процесс российская сторона отказалась сама.

Есть, правда, ещё одна сторона деятельности Института перевода, которая и реализовалась на конгрессе: каждые два года он присуждает премию Read Russia («Читай Россию») – за лучший перевод произведений русской литературы на иностранные языки. В этом году премию в четырёх номинациях получили: Алехандро Гонсалес из Аргентины за «Двойника» Достоевского – подробно откомментированный, сопровождённый обширной вступительной статьёй перевод, погружающий читателя в реалии того времени.

Александр Ницберг из Австрии получил премию за «Мастера и Маргариту» Булгакова: прежний перевод устарел, был чрезмерно политизирован. Мариан Шварц из США была награждена за «Костюм Арлекина» Леонида Юзефовича, ну а китайский переводчик Лю Вэньфэй – за перевод лирики Пушкина.

Размер премии – 5000 евро переводчику и 3000 евро издателю в виде гранта на перевод другого произведения русской литературы. Переводчики уверяют, что это существенная поддержка и повышает престиж переводчика в глазах издателя. Выяснилось также, что Достоевский, даже (или тем более?) подробно откомментированный, хорошо продаётся и может подвигнуть издателя на новые подобные проекты.

Это последнее обстоятельство на самом деле понимают все. На конгрессе звучало даже мнение, что, возможно, неплохо бы год-два придержать гранты только для перевода современных произведений: авось они раскрутятся. К тому же выбор издателя в данном случае осложнён тем, что приходится покупать авторские права. Но насколько нужно России продвигать на свои деньги, практически вслепую, литературу, за которой стоит не так уж много российского и которая ещё не вошла в канон, даже предельно широко понятый (хотя, например, Дмитрий Бак высказался в том духе, что в канон попадает всякое произведение, получившее литературную премию)? Ведь, в сущности, нам не на что жаловаться. По словам критика и литературного агента Томаса Видлинга, в Германии переводы с русского занимают восьмое место среди всех переводов с иностранных языков, а в беллетристике – шестое. Да, нас опережают скандинавы, но они-то пишут детективы. Голландцы и французы – но они-то мастера лёгкого интеллектуального чтива. А какое литературное лицо должно быть у современной России – остаётся неясным. Хотя публика до сих пор охотно читает «про лагеря».

Комментарий «ЛГ»: Лучше всего деятельность Института перевода демонстрируют книги переведённых и изданных за рубежом в 2013–2014 годах авторов. Вот некоторые из свежепереведённых книг: Людмила Улицкая «Казус Кукоцкого» (Македония), «Зелёный шатёр» (Хельсинки), «Даниэль Штайн, переводчик» (Хорватия), Ольга Славникова «Лёгкая голова» (Италия), Евгений Водолазкин «Лавр» (Италия), Людмила Петрушевская «Рассказы о любви» (Румыния), Владимир Лорченков «Все там будем» (Франция).

Далее то же самое. Возникает вопрос: почему за государственный счет переводятся писатели только либерального пула «болотной ориентации»? Ведь в России много талантливых литераторов и других взглядов. Но за границей их не знают. И виноваты в этом Федеральное агентство по печати и массовым коммуникациям и курируемый им Институт перевода…

Теги: литературный процесс , художественный перевод

Русский Лель

Фото: Александр КАРЗАНОВ

Деревня Язвицы за Сергиевым Посадом упоминается в писцовых книгах с 1510 года. Сколько же поколений тружеников и песельников сменилось на этой северной подмосковной земле, чтобы в 1914 году, сразу после начала Первой мировой войны (вдумайтесь!), в золотую пору бабьего лета, появился на свет в большой семье самородок, будущий поэт от Бога и родной земли - Виктор Боков. Его дом, который ещё при жизни Виктора Фёдоровича стал домом-музеем, стоит на берегу речушки Гордынь. Но сын крестьянина без всякой гордыни, по-свойски заходил в любую избу:

Пойду на посиделки к девушкам,

Едва-едва открою дверь,

Никто не скажет: – Здравствуй, дедушка!

Все встанут, крикнут: – Здравствуй, Лель!

Для того чтобы по праву называться сказочным Лелем, надо обладать особым песенным даром, который фольклористы объясняют так: поющий поёт о себе, а слушающий – о себе же слушает. Но этой слиянности и душевной отзывчивости достигают редкие избранники... Но сейчас хочется рассказать о моих встречах с незабвенным Учителем и старшим другом.

* * *

В тёплом августе 1974 года, почти 40 лет назад, стоял я с палаткой на восточном, ненаселённом берегу валдайского озера. Жену с сыном перевёз на лодке в Пабережье, куда приходит автобус из Валдая, и проводил в Москву. Догрёб до своей стоянки, проверил снасти, и как-то грустно стало. Сел на огромный пенёк у кострища, достал блокнот с записями и вспомнил, что в сентябре – юбилейный вечер Виктора Бокова в ЦДЛ. На одном дыхании написалось стихотворение, первая строфа которого была такой:

Шестьдесят[?] А за плечами –

И разруха, и война,

И такое, брат, что нами

Не испытано сполна…

В сентябре пришёл в ЦДЛ на вечер всего-то 60-летнего, молодого и неуёмного Виктора Бокова, который был в расцвете сил, в зените славы: уже были созданы многие песни, ушедшие в народ, книга выходила за книгой, записные пародисты не уставали обыгрывать самоцветные строки. На сцене был как никогда огромный президиум, все поэты и артисты рвались выступить. В конце вышел Виктор Фёдорович и сказал: "Сегодня звучало много моих стихов, песен, добрых слов в мой адрес. Я спою только одну великую песню". И проголосно запел в притихший зал: «Не шуми, мати-зелёная дубравушка». Это стало для меня потрясением и уроком: не обязательно долго мучить зал стихами или даже пронимать песнями: ты соберись, выдай такое, чтобы зал замер и запомнил! Я прочитал тогда «от молодых» стихотворение, написанное на Валдае, на пеньке возле палатки.

Виктору Фёдоровичу стихи понравились: «Ты понял мою суть. Читай их всегда на совместных выступлениях, только цифру убери, сделай просто в начале: «Он поёт, а за плечами...» Понял?» Я так и сделал.

В 1976 году он написал в квартире возле метро «Аэропорт» предисловие к моей книге «Дань», в следующем году она вышла в издательстве «Современник», и по ней я был единогласно (что было тогда редкостью в многослойной приёмной комиссии) принят в Союз писателей. Боковское благословение…

* * *

Через десятилетия знакомства и совместной работы в редколлегии «Литературной России», после сотни совместных дорог и выступлений, праздничных застолий и будничных общений хочу вспомнить, когда я впервые увидел Бокова вживую. Это было в самолёте Москва – Краснодар. В 1972 году я выступил с большим успехом на вечере студентов Литературного института в ЦДЛ, вышел с гитарой, напел свои стихи на бис. Через несколько дней позвонил легендарный директор Бюро пропаганды советской литературы Дмитрий Ефимович Ляшкевич и пригласил меня во флигель Союза писателей СССР. Сказал, что ему рекомендовали взять меня участником Дней литературы на Кубани. В самолёте со мной рядом сидела Лариса Васильева с голубой лентой в пышных волосах. Она по праву более старшей, но тоже молодой поэтессы, если сравнить с зубрами литературы, стала тихо рассказывать грудным голосом, кто есть кто: вот Вадим Кожевников с дочкой, вот директор Литфонда кабардинец Алим Кешоков. «Ну а этого удивительного человека ты должен знать – гениальный Виктор Боков!» Он сидел близко от нас, рядом с молоденькой девушкой, что-то ей говорил. Я прислушался: «Так вы студентка? Замечательно! А я пасечник с Алтая, вот лечу на Кубань изучать, как чувствуют себя наши пчёлы в условиях юга». Девушка смотрела недоверчиво: не узнавала, но чувствовала подвох, угадывала творческую личность. Так с безобидного розыгрыша, с неожиданного зигзага боковской фантазии началось моё знакомство с поэтом. Кстати, Лариса Васильева стала председателем комиссии по творческому наследию Виктора Бокова, ответственный секретарь – вдова Алевтина Ивановна.

* * *

В каждой поездке Боков был неистощим на выдумки и жаден до людей, до новых знакомств. Летом прилетели на Дни литературы в Тюменской области, выступали в Тобольском кремле перед огромным количеством людей, стоявших на ногах часа четыре! Потом поплыли от Тобольска по Оби в молодые города нефтяников – Нефтеюганск, Сургут. Боков глядел на разлив коричневатой воды до горизонта и озорно восклицал: «Люблю, Обь, твою муть!» Каламбурил постоянно:

Лагунов объявил «Сургут!».

Я ответил ему: «Зер гут!».

Константин Лагунов, возглавлявший Тюменскую писательскую организацию, рассказывал нам, как вся страна, её лучшие геологи, нефтяники, строители осваивали, покоряли эти нефтеносные болота, которые тогда служили всему народу, а сегодня – избранным олигархам. Помню, на одном из выступлений Боков припозднился войти в зал: оказывается, он, заядлый садовод, увидел, как у ДК кто-то продавал яблоки – зелёные, неказистые. Виктор Фёдорович вошёл в зал с большим газетным кульком, шёл по центральному проходу и раздавал женщинам яблоки, приговаривая: «Какие есть – не юг ведь…» Потом мы читали стихи, а к выступлению Бокова в зале появилась немолодая женщина в фиолетовом забрызганном дождевике и с огромным букетом полевых цветов. Она добиралась в городок из дальнего села, чтобы увидеть автора любимых песен. Вот истинная народность поэта – и в поэтике, и в содержании, и в сердцебиении…

* * *

Виктор Боков всегда являл собой пример для нас, более молодых, образец отношения к поэзии, песне, женщине. К жизни! Помню, мы приехали выступать в Ленинград, прибыли ранним утром в гостиницу, а там – вечная пересменка. Час сидим в вестибюле, второй. Татьяна Реброва нервно закурила и вскричала: «Сколько можно тут сидеть!» На что Боков вкрадчиво сказал: «Танюша, всё равно здесь сидеть лучше, чем в тюрьме». И заливисто засмеялся, будто не прошёл тюрьму и Сиблаг. И сразу усталость и напряжённость – как рукой.

Мы все, его ученики, младшие друзья, учились у него этому вечному восторгу и вкусу жизни, выстраданному оптимизму и святому отношению к поэзии, разлитой в самом воздухе Русской равнины.

Меня признали – Пастернак и Пришвин,

Андрей Платонов, а ещё – народ.

Под веткой наклонённой старой вишни

Ко мне стучится слава у ворот.

* * *

Мне посчастливилось очень много выступать вместе с Виктором Боковым – от красных уголков на ферме в Ивановской области или завода шарикоподшипников в Вологде до Малой арены Лужников и парадного Зала им. Чайковского, ездить с ним по стране, делить ночлег в двухместных номерах. В Ленинграде он даже написал стихи, посвящённые мне, спящему, где была строчка: «И, согрешив, поэт как ангел спит»… Однажды сидим в Вологде в номере обкомовской гостиницы, за окном трескучий мороз, идти никуда не хочется. Перебрасываемся лениво фразами. Скучно. И вдруг Боков вспоминает: «Я ведь из этого города однажды письмо от школьника получил. Он пишет: «Я хочу, как и Вы – заниматься фолькормом». Хорошее слово придумал!– фолькорм...»

У Виктора Бокова очень много стихов о зиме, о ярких и звонких праздниках в белом безмолвье, в книге избранных произведений целый раздел есть – «Снега России». Когда работал ещё в «Литературной России», звоню ему, бывало: «Есть, Виктор Фёдорович, что-нибудь тепло-снежное, новогоднее?» «Диктую, только на днях написал». Просто и не знаешь, что процитировать... Эти заметки-воспоминания мне хотелось бы закончить глубочайшими лирическими стихами, посвящёнными Алевтине Ивановне – музе и первому читателю Бокова:

Нега белого снега,

Тихих январских полей.

Нежное прикосновенье

Рученьки белой твоей.

Саночками скатились

Пальцы твои по плечу.

Мне они объяснились,

Понял я и молчу...

Дай Бог каждому человеку такой нежности и понимания близких! Мать-Россия, не забывай своего звонкого снегиря, Леля!

Теги: Виктор Боков , поэзия

«Мало поэту быть соловьём...»

Без малого сорок лет я был счастливо одарён тёплой и жизнетворной дружбой удивительного этого человека. Дружбой, начало которой, увы, не сулило продолжения.

Первая встреча со знаменитым поэтом, любимцем России - в Твери, на берегу Волги – могла оказаться и последней. Заядлый рыбак Боков обложил меня, репортёра местной газеты, за то, что я в желании познакомиться с ним и взять интервью с провинциальным простодушием помешал клёву.

– Ты чего орёшь? – на моё "Виктор Фёдорович" откликнулся человек в чёрном прорезиненном плаще и с непомерно длинным удилищем в руках, которое доставало почти до середины реки. – Не видишь – клюёт? Сядь на травку, покури, поговорить успеем, а я хоть одну да вытащу...

На дворе стояло лето 1974 года. Знаменитый Виктор Боков, стихами и песнями которого звенела Россия, приехал в Тверь (Калинин) с творческой бригадой издательства «Молодая гвардия», и вместе с ним были молодые, но уже известные поэты Владимир Костров и Владимир Дагуров. Они и помогли мне отмолить мой грех за ужином в ресторане гостиницы «Селигер».