Записки Видока

Наш юноша уже вступил на кривую дорожку, и его воспитание, начавшись под сводами полицейской префектуры, усовершенствуется в Ла-Форсе, а закончится в Пуасси или Мелёне».

Все это глубоко поразило меня еще и потому, что полностью совпадало с моими собственными размышлениями. Немудрено, что я во всем согласился с автором.

Почтальон

Разговор наш продолжался уже около получаса, когда к нашим ногам вдруг упало что-то тяжелое.

— О! — послышалось со всех сторон. — Почтальон!

Один из заключенных поспешил поднять послание, представлявшее собой хлебный мякиш с запиской внутри, и вокруг него тут же собралась толпа. Послание распечатали и прочитали — завязалось обсуждение. Через несколько минут я увидел, как эту бумажку прикрепили к стене, бросая в нашу сторону грозные взгляды.

— Что это? — полюбопытствовал мой собеседник.

— Не знаю, пойдемте посмотрим.

Приблизившись к стене, я прочел следующее:

«Авриль, освободившись из Бисетра по заявлениям Ласенера, уведомляет об этом друзей». Мне это было непонятно, но вот мой товарищ, по-видимому, во всем разобрался. Побледнев, он направился к решетке. Ему преградили дорогу и свалили с ног сильным ударом кулака.

Я не раз слышал, что политических преступников не любят в тюрьмах. Я счел своим долгом заступиться за него. Несчастный умолял о помощи, но получил еще один удар по голове, от которого лишился чувств. На меня кинулись с ножом, но тут подоспели сторожа и унесли нас в больницу. Когда после перевязки раненый пришел в себя, его назвали по имени. Представьте себе, каково было мое удивление, когда в этом писателе, в этом образованном человеке, я узнал Ласенера, сообщника Авриля! Заметив, что я совершенно уничтожен и поражен случившимся открытием, он с улыбкой сказал мне:

— Я убежден, что вы меня приняли за писателя, обвиняемого в преступлении против печати.

— Пожалуй что так, — произнес я наконец с горечью, — но вы в вашей статье забыли упомянуть, что под видом честных людей в Ла-Форсе можно встретить и убийц.

— А! — вскричал он. — Это все Авриль! Он довел меня до этого! Я думал, что ему всего лишь придется гнить на галерах, но теперь его голова падет так же, как и моя. Тем лучше!

На другой день после нападения Ласенер ради собственной безопасности попросил перевести его в Консьержери.

Несколько правдивых слов о Ласенере

Ласенер, этот отъявленный негодяй, решив, что общество не понимает его и несправедливо к нему, вздумал мстить ему со всей ненавистью, на которую был способен. Сколько подобных ему людей пало, не найдя в себе достаточно сил для борьбы со злом!

В сущности, литературная заслуга этого человека довольно ничтожна. Если исключить его ужасные мемуары и несколько статей вроде той, что я прочел, останутся кое-какие песни, способные развеселить разве что пьяниц.

Женщина, распиленная надвое

Когда Ласенера перевели, мое внимание обратилось на остальных. Некто Морень занял место друга Авриля. Этот «любезный» человек убил одну женщину на улице Ришелье и, распилив ее надвое, сбросил в Сену. Ее тело поймали рыбаки, и правосудие покарало виновного в преступлении. Морень не строил иллюзий насчет своей дальнейшей судьбы и не думал, что найдутся какие-нибудь обстоятельства, смягчающие его вину; он спокойно ждал, пока Сансон[29] решит его участь. Впрочем, он был молчалив, и, уж конечно, я не стал заговаривать с ним первым. Однако место было невеселое, и мне оставалось только размышлять, наблюдая за всем, что меня окружало.

Вскоре к нам привели новых арестованных. Их было двое, и они сразу узнали друг в друге старинных знакомых. Хотя они и переговаривались шепотом, кое-что мне все-таки удалось расслышать, несмотря на то что они говорили на известном воровском наречии, от которого я избавлю читателя.

Их первые слова были следующими:

— Я думал, ты в Бресте.

— А ты разве не в Рошфоре должен быть?

— Итак, ты бежал?

— Дай ты ведь тоже?

— Да!

Понятно, что они выспросили друг у друга, какими судьбами им снова пришлось оказаться в заключении.

— Полицейские агенты схватили меня у Рисуарона, пока я наблюдал за игрой в бильярд, — сказал один.

— Как же ты оказался в этой западне?

— Рисуарон — укрыватель, а мне надо было кое-что ему передать. Арестовали всех, вещи забрали. Ну, а ты как попался?

— Меня схватили ночью в моей постели. Я скрывался под чужим именем, но меня узнали эти разбойники — Лонж и Гитинс — бывшие арестанты, а теперь сыщики.

— Вот мы и снова здесь, в тюрьме…

— Да, похоже, нам снова придется вернуться к галерам и цепям.

— Может, удастся бежать?

— Но как?

— Через отхожее место.

— В самом деле!

— Однако для этого потребуются кое-какие инструменты: надо чем-то поднять плиту и просверлить отверстие.

— Я об этом уже позаботился. Когда нас водили в баню, я запасся огромным гвоздем. Он-то нам и поможет. Займемся этим делом с вечера.

В ожидании удобной минуты негодяи продолжали разговаривать на своем воровском жаргоне, расспрашивая друг друга о знакомых по каторге.

— А что теперь поделывает Рабуин?

— Его убили, чтобы обворовать.

— Вот это да! Кто ж его отправил на тот свет?

— Большой Пьенуар, ты встречал его на галерах. Но это ему погоды не сделало.

— Как это?

— Долгая история. Еще до меня Пьенуар и Рабуин бежали с галер вместе со своими «товарищами по цепи». Очутившись на воле, все, кроме двух друзей, разбрелись в разные стороны и стали промышлять мелким воровством. Рабуин же питал страсть к игре и предложил Пьенуару отправиться на воды, чтобы отдаться там рулетке и картам. Тот согласился, он ведь отличался хорошими манерами и красотой, а в Гамбурге, куда они собирались направиться, в хорошеньких женщинах недостатка не было — одна из них вполне могла стать его любовницей.

Пока Пьенуар одновременно ухаживал за женой генерала и какой-то певичкой, Рабуин проигрывал в казино огромные суммы денег, до тех пор пока не остался ни с чем.

«Вот как нас отделали, — проговорил Пьенуар. — Ни гроша в кармане, что делать?» — «Надо дождаться одного малого, — ответил Рабуин. — Уверен, нам удастся его обокрасть». — «Трудновато это, да и небезопасно», — возразил Пьенуар. «Не беспокойся, я все обдумал. А если ты мне поможешь, то нам еще удастся и в свете блеснуть».

Этот разговор, который велся на арго, только разжег мое любопытство, но дослушать его мне не удалось. Суд меня оправдал, и я наконец-то оказался на свободе. Что сталось с теми двумя приятелями, удалось ли им бежать, мне, к сожалению, неизвестно.

Часть вторая

Приемная ассизного суда

Через семь лет после первого заключения я снова попал под арест. Меня поместили в Консьержери. Помнится, это было в 1843 году. Меня обвиняли в заговоре и принадлежности к какому-то тайному обществу — вот, вероятно, причина, по которой я оказался в «секретной». Там меня продержали три месяца, после чего перевели на Женский двор, нарочно для этой цели освобожденный.

Женщин отправили в «Камеру кормилиц», названную так потому, что там по большей части помещались женщины в известном положении.

Консьержери

Эта тюрьма очень древняя и стоит того, чтобы мы рассказали о ней подробнее. При Людовике Святом это здание было королевской резиденцией, Карл V превратил его в крепость и некоторое время жил в нем. Потом туда стали заключать государственных преступников. Впоследствии к тюрьме сделали пристройку для заседаний суда, продолжавшихся до пожара 1776 года, после которого Консьержери была обновлена. Об этой королевской тюрьме немало говорится в различных исторических повествованиях, я же ограничусь лишь некоторыми подробностями.

Итак, камера, располагающаяся рядом с канцелярией, куда для допроса приводили арестованных, изначально была предназначена только для осужденных на смертную казнь. Справа от нее находилось место для посетителей, огороженное двумя решетками. Одна из двух башенок, выходящих на набережную, служила спальней для сторожей, другая же была закреплена за начальником тюрьмы.

Чтобы перейти отсюда на Женский двор, надо было миновать старинные конюшни Людовика Святого. Недалеко от них располагалась камера Мандрина — легендарного вора, спокойно дожидавшегося своей казни. Ему, наверно, было там очень неудобно, поскольку взрослый человек мог поместиться там не иначе как скорчившись. Если пройти еще дальше, то можно увидеть «решетку прощаний». Сколько людей, которым не суждено было больше увидеться, обнялись здесь в последний раз! Повернув налево, вы увидели бы перед собой знаменитый «коридор жирондистов». Справа и слева от коридора располагались помещения, прославленные своими заключенными: место, где содержалась королева Мария-Антуанетта, обращено в часовню. Еще две вещи примечательны в этом месте: это сад и фонтан, устроенные знаменитым банкиром с разрешения правительства. Фонтан просуществовал до 1848 года. Нельзя обойти вниманием и башню с зубцами и бойницами, строительство которой восходит бог знает к каким временам, и называется башней «Монтгомери». Там вынес пытку Равальяк; там Дамьен подвергался жестоким истязаниям, имевшим целью раздобыть сведения о его возможных сообщниках.

Аббат Монтес и его хор

Изучением всех этих подробностей я занялся, когда меня выпустили из «секретной». Было воскресенье, и я отправился к обедне.

Литургию совершал добродетельный священник, аббат Монтес. Преступники, осужденные на пожизненное заключение за укрывательство и подделку фальшивых денег, служили у него певчими. По доброте душевной аббат Монтес раздавал присутствующим на богослужении небольшие пакеты табака, нюхательного или курительного, в зависимости от предпочтений каждого. Мой образ жизни привел к тому, что я заболел. Меня отправили в лазарет.

После того как физическая боль поутихла, я принялся за наблюдения и скоро узнал, что общество, окружавшее меня, состояло из тех людей, которых невозможно было поместить с другими арестантами.

Случилось так, что на: один из вечеров было назначено выступление некоего Арну. Он показывал фокусы, которые сильно заинтересовали публику. После этого выступал Фаринелли, затем последовал триумф Ашара, где главную роль сыграл Малле — предводитель шайки и укрыватель. Помимо меня, за этим действом наблюдали Пульман, Колен и Робино, содержавшие до ареста притоны воров в окрестностях Шато-д’О, а также еще три негодяя — Фурнье, Мизер и один очень страшный жид, жена которого также содержалась под стражей.

Дружеская услуга

В начале своего повествования я уже замечал, что позор, на который преступники обрекают свои семьи, очень тревожит этих людей; прибавлю еще, что, за редким исключением, все они трусы и боятся смерти.

Я пробыл в Консьержери всего несколько дней, когда подслушал разговор Фурнье, главаря шайки убийц, с Пульманом, пользовавшимся популярностью в тюрьме.

— Я знаю, что моя участь решена, но это меня не пугает. Меня страшит то, что на мою семью всякий станет показывать пальцем, — сокрушался Фурнье.

— Ты боишься обесчестить их тем, что взойдешь на эшафот? — спросил Пульман.

— Да, и если бы я мог найти средство закончить жизнь иначе…

Пульман погрузился в раздумья, но потом вдруг воскликнул:

— Послушай, мое дело также решено, даже вернее твоего, потому что я во всем признался. Но им же не удастся казнить меня дважды, правда? Вот что мы можем сделать: у меня припрятан нож. Если хочешь, пока ты будешь спать, я… — Тут он сделал характерный жест рукой. — Все произойдет очень быстро, не беспокойся…

Пульман действительно не расставался с ножом, который прятал в том месте, где арестанты берегут все самое драгоценное… Но как же Фурнье отблагодарил своего приятеля? Через четверть часа после их разговора он кинулся к начальнику тюрьмы и выложил как на духу предложение Пульмана, потому как испугался, что тот зарежет его во сне. Фурнье умолял, чтобы их с Пульманом поместили в разные места. Это очень возмутило последнего, и он не упустил случая выказать свои чувства предателю.

В другой раз, выслушав одного арестанта с такой же проблемой, Пульман дал ему совет, которым несчастный не преминул воспользоваться: выходя из ассизного суда, он бросился с лестницы головой вниз, но насмерть не убился.

Приключения Пульмана

Другой отличительной чертой таких преступников является гордость за себя. Один хвалится былым богатством, другой — тем, что оставался честным до той минуты, пока им не овладела страсть, третий — своей непобедимостью и умением обходить закон. Но утомительнее всего те, кто хвастается своими талантами, стараясь их доказать. Болтуны просто нестерпимы. Это замечание не касается Пульмана, хотя он, видимо, был тем еще пустозвоном.

Однажды он рассказал нам свою историю. По странному стечению обстоятельств его арестовали не как убийцу, а как фальшивомонетчика. Под именами Леграна и Дюрана он подал к взысканию вексель на своего зятя, живущего в провинции, и пустил в ход билеты. Укрыватель, боясь Пульмана как огня и желая от него избавиться, донес на преступника. В руках у жандармов Пульман в припадке отчаяния сдал оружие, признался в убийстве, совершенном им в Нанжисе, и донес на своего сообщника, которому действительно продал часть вещей своей жертвы.

Заметим, что этот донос привел к открытию тысячи других преступлений.

Теперь пора сказать несколько слов о деле Пульмана, столь прославленном в летописях преступлений. Желая уведомить своего зятя, жившего в окрестностях Нанжиса, о рискованном средстве, к которому он прибегнул ради денег, Пульман в сопровождении своей любовницы — «Луизы с кошачьими глазами» — пустился в дорогу. Но в Нанжисе он никого не нашел и вынужден был вернуться в Париж. В дороге путников застал проливной дождь, и им пришлось искать приют в гостинице. Час спустя, когда непогода утихла, Пульман отправился за экипажем. Путник не прошел и полумили, когда ему встретился один крестьянин. Пульман рассказал ему о том, какая беда приключилась с ним в дороге и как его приютил хозяин гостиницы.

— У него хорошее вино, — заметил деревенский житель. — Но он ужасный скряга: прячет свои деньги.

Едва только Пульман услышал эти слова, в голове его тут же родилась преступная мысль. Он решил снова вернуться в гостиницу и все разведать.

Сначала добродушие старика обезоружило злодея — он уже готов был отказаться от своего преступного плана, но тут хозяин имел несчастье подать гостю яичницу из одиннадцати вместо двенадцати яиц — и дело было решено!

«Ах ты, скряга! Я завладею твоими деньгами», — подумал Пульман.

И, улучив минуту, когда старик нагибался, преступник схватил железный прут и одним ударом убил несчастного. Но, осмотрев дом, Пульман не нашел ничего, кроме ста франков и старых карманных часов. Злодей закричал в ярости:

— Меня обманули!

Вот так, по словам самого Пульмана, и обстояло дело. Ничто уже не могло ни изменить, ни облегчить его участи. Он сам был настолько в этом убежден, что вечерами не раз предавался довольно распространенной в тюрьмах забаве: репетировал сцену, ожидавшую его в ассизном суде.

Убийца Пульман в своей кровавой забаве, где роль обвиненного играл другой заключенный, взял на себя обвинительную речь члена правительства и, требуя головы преступника, произнес ее так, что вся аудитория пришла в восторг.

В другой раз он пародировал казнь, и, чувствуя приближение своего последнего часа, он с эшафота послал свое последнее прости Луизе… В двух шагах от этой чудовищной комедии и этого страшного актера, под хохот и крики ему подобных негодяев, умирал человек гораздо менее виновный. Свой последний вздох он отдал этой оргии цинизма и разврата.

Вслед за этой сценой должна была наступить настоящая развязка. Прения по делу Пульмана, усложненному причастностью многих лиц, продолжались два дня. Когда они окончились, Пульман попросил свидания с начальником тюрьмы, пообещав сообщить ему нечто важное. Он предложил за известную сумму отдать кинжал, который всегда имел при себе. Опасаясь нового преступления или самоубийства, начальник тюрьмы согласился на его просьбу.

Пульман отдал оружие и получил разрешение поужинать в последний раз со своей любовницей в комнате сторожа. Его просьба была исполнена. Два часа спустя его привели в суд, чтобы он выслушал приговор. Потом, вернувшись в залу, он должен был надеть рубашку преступников. Еще накануне Пульман сам обрезал волосы и распорол ворот рубашки, не желая дожидаться этого от помощников палача. Пульмана казнили через четыре дня, так как он отказался подать жалобу в кассационный суд.

Что касается женщины, внушившей Пульману столь сильную страсть, то за сообщничество с преступником ее осудили на двадцать лет тюрьмы и час позорного стояния на эшафоте. Как бы в награду, этот достойный любовник посвятил ей свои «Мемуары», опубликованные каким-то журналом.

Во время моего пребывания в Консьержери Пульман показывал мне эту рукопись, состоявшую из порядка ста страниц неразборчивого текста. Это была исповедь, из которой адвокат не смог извлечь никакой пользы для своего подопечного.

Несколько дней спустя в ошейнике на площади выставили вдову Пульмана. Это был последний случай публичного наказания, потому что вскоре подобные вещи запретили.

Театральный случай в ассизном суде

Лишившись своего лучшего украшения, больница стала скучной. В ней оставался только Малле со своими главными сообщниками — Арно и Мазером, которые беспрестанно ссорились из-за женщины. Это была жена Малле, питавшего непреодолимую ненависть к Арно в связи с одним случаем. Малле — бывший хозяин дома в квартале Магдалины, капитан национальной гвардии — пользовался почетом. Он любил игру и вел такую жизнь, которая разорила его вконец. Известная связь с негодяями, естественно, привела его к преступлению, и вот укрыватель многочисленной шайки попал в ассизный суд. Негодяи единодушно отреклись от знакомства с ним. Малле надеялся оправдаться за неимением улик. И действительно, опираясь на свое положение в обществе, он, как хороший актер, выразил свое негодование случившимся, но тут вдруг произошло следующее.

Королевский прокурор, обращаясь к председателю суда, попросил выслушать нового свидетеля. Председатель дал свое согласие, и в залу вошел маленький сухой человек с насмешливой улыбкой, в котором Малле, к своему ужасу, узнал Арно, специально для этой цели привезенного из Пуасси. В итоге Малле приговорили к галерам.

Музыка

Что такое музыка? Вот объяснение этого благозвучного слова. В тюрьмах существовало нечто вроде главного штаба, состоявшего из галерных негодяев и арестантов центральных тюрем, которым пришлось многое повидать.

Когда какому-нибудь подсудимому удавалось скрыть свое имя и темные делишки, тогда всех преступников, словно полковых музыкантов, собирали в кружок, в центр которого под стражей помещали субъекта, скрывающего свое имя. Если ему хоть раз в жизни случалось отбывать заключение, его, несомненно, кто-нибудь узнает.

Видок, употреблявший всевозможные средства для уничтожения сообщества преступников, выдумал эту систему, которую впоследствии усовершенствовал Алляр, стремясь к тому, чтобы воры выдавали друг друга.

Арно переносил свою участь с таким равнодушием, что сделался посмешищем целой камеры. Будучи клерком, он был довольно начитан. Он пародировал «Последний день осужденного» Виктора Гюго, рассказывал истории Жана Гиру, Генри Монье. Известно, что Жан Гиру на вопрос, что он делает ночью посреди дороги, отвечал: «Я жду омнибус». Получив, наконец, позволение в последний раз увидеться с женой и сыном, он сказал жене на прощание: «Приходи посмотреть на мою казнь, да и ребенка захвати, это его займет». Все это мы слышали от Арно.