Помоги проекту - поделись книгой:
Арестованный за кражу со взломом, Франсуа был несколько раз подвергнут допросу, но всякий раз настойчиво заявлял, что не имеет постоянного места жительства. Между тем полиция была заинтересована узнать его, надеясь найти там воровские инструменты и склад краденых вещей. Это было бы открытием первой важности — тогда появились бы вещественные доказательства. Господин Анри дал мне знать, что рассчитывает на меня. Я стал действовать в этом направлении и узнал, что на момент своего ареста Франсуа занимал на углу улицы Монмартр и Нотр-дам-де-Виктуар меблированное помещение, нанятое на имя одной женщины, Жозефины Бертран, известной укрывательством воров.
Эти сведения были вполне достоверны, но трудно было воспользоваться ими, не скомпрометировав себя перед Франсуа, который открыл свою тайну одному мне и поэтому тотчас мог заподозрить меня в измене; впрочем, это мне удалось. Полиция устроила дело так, как будто ее действиями руководила случайность. Полицейские вошли в сношения с одним из жильцов того дома, где жил Франсуа; тот обратил внимание домохозяина, что около трех недель незаметно было никакого движения в квартире мадам Бертран. Вытекала необходимость предупредить комиссара, затем началось следствие в присутствии свидетелей и обнаружение множества краденых вещей в квартале, наконец, конфискация инструментов, использовавшихся при кражах. Франсуа был приведен в квартал и опознан всеми соседями. Хотя он настаивал на том, что это ошибка, присяжные решили иначе, и он был приговорен к тюремному заключению на восемь лет.
В мою камеру вскоре поместили сына одного версальского виноторговца, Робена, который имел связи со всеми плутами столицы и в разговоре, со мной сообщил драгоценные сведения об их прежнем образе жизни и планах на будущее. Благодаря ему я накрыл беглого каторжника Мардаржана, который был обвинен только в дезертирстве. Этого молодца приговорили к заключению на 24 года. Благодаря общим воспоминаниям мы скоро свели знакомство; он указал мне многих старых знакомых из числа заключенных, и мне посчастливилось удержать на галерах субъектов, которых правосудие, за неимением достаточных улик, может быть, снова допустило бы в общество. Никогда еще не было сделано столько важных открытий, как те, которые ознаменовали мой дебют на службе в полиции.
Пребывание мое в Бисетре и в Форсе продолжалось двадцать один месяц. Обожаемый ворами, пользуясь уважением самых отъявленных бандитов, я мог всегда рассчитывать на их преданность и поддержку. Все они для меня готовы были идти в огонь и воду. В доказательство этого скажу, что в Бисетре Мардаржан несколько раз дрался с заключенными, осмелившимися сказать, что я вышел из Форса, чтобы служить полиции.
Господин Анри не преминул сообщить префекту полиции о многочисленных разоблачениях, сделанных благодаря моему усердию и смышлености. Этот чиновник, считая, что на меня можно положиться, согласился положить конец моему заключению. Были приняты все меры, чтобы арестанты не подумали, что меня нарочно выпустили на свободу. За мной пришли в Форс и увели оттуда, не упустив из виду ни одной предосторожности. На меня надели наручники и посадили в плетеную тележку, однако условлено было, что я убегу дорогой, что я, конечно, и исполнил. В тот же вечер вся полиция была поставлена на ноги. Этот побег наделал много шуму, в особенности в Форсе, где друзья мои долго праздновали мое освобождение веселыми попойками: они пили за мое здоровье и желали мне счастливого пути!..
Страшные преступления
Введение
Требуется немало искусства, чтобы заинтересовать читателя воображаемыми личностями и нагнать страху рассказом о вымышленных преступлениях. Впрочем, не все ценят подобную литературу, и всегда найдутся люди, предпочитающие выдумке действительность и ассизный суд[20] фарсу. Одним словом, все это дело вкуса.
Наш рассказ не роман, а своего рода протокол, переданный свидетелем. Не столь давно в тюрьмах политических заключенных зачастую смешивали с убийцами. Что из этого вышло, я отразил в своих заметках, которые и представляю на суд читателя. Понятно, что здесь встретятся и весьма нелицеприятные картины, однако, как бы ни была развращена душа преступника, в ней не гаснет искра человечности, и даже самые отъявленные злодеи, не испытывающие страха ни перед Богом, ни перед смертью, боятся общественного мнения и сохраняют любовь к семье. В этом много утешительного для социума. В этом же и заключаются мораль и оправдание моей рукописи[21].
Часть первая
Итак, мы в 1835 или в 1836 году. Три часа утра. В дверь раздается звонок. «Что за черт?» — проносится у меня в голове.
— Кто там? — спрашиваю я.
— Друг, желающий немедленно поговорить с вами, — слышу я в ответ.
— Похоже, — говорю я себе, — этому другу не спится. Ну что ж, посмотрим, кто там…
Я открываю дверь и вижу перед собой трех господ, один из которых, опоясанный трехцветным шарфом, заявляет:
— Я — комиссар полиции. Господин N. — это вы?
— Да, сударь.
— В таком случае, согласно имеющемуся у меня предписанию, я должен вас арестовать. Прошу вас проследовать за мной.
— Могу ли я узнать, за что?..
— Вот, читайте.
Меня обвиняли в заговоре против государства. Что я мог на это ответить? Я быстро оделся; под ворчание привратника мы спустились по лестнице. У ворот нас ожидал фиакр. По пути к префектуре никто не проронил ни слова. Мы прибыли в присутственное место. Закончив с освидетельствованием, меня препроводили в Депо. Между тем рассвело. После обыска и еще некоторых формальностей я вошел в большое помещение, где уже находилось несколько человек. Их только что подняли с походных постелей, чтобы подмести и убрать это милое местечко, служащее то дортуаром[22], то столовой, то рекреационной залой. Я осматриваюсь, и меня поражает сделанная огромными буквами надпись: «Смерть изменникам!»
Для верности рассказа мне порой придется прибегать к словам арго, поэтому я считаю нелишним объяснить их значение. Это наречие впервые появилось в городе Туре, где, впрочем, французский язык всегда отличался чистотой, так что происхождение это довольно странно. Один французский король приказал проводить ежегодные ярмарки в этом городе, и мясники, чтобы выиграть торг, изобрели своего рода тайную лигу и специальный язык, откуда и произошло арго; это придумка воров и мошенников, так хорошо описанных Виктором Гюго. По мере появления в тексте этих странных выражений я буду объяснять их; в них заключена невероятная экспрессия и даже поэзия.
Под надписью «Смерть изменникам!» крест-накрест были изображены два кинжала, а ниже — шила, или инструментарий воров: так называемый классический ломик — нечто вроде рычага, без которого не обойтись при краже со взломом; отмычка — не что иное, как фальшивый ключ.
Едва я вступил в Депо, как ко мне подошли двое его обитателей — один маленький, худой, но коренастый, а другой — гигант, но на вид весьма благодушный и сдержанный. Это были старший и его помощник.
— Вам, конечно, известен обычай этого места? — ласково спросил меня первый.
— Вы о плате за вступление? — уточнил я.
Гигант все это время молчал и только одобрительно улыбался.
Я смекнул, в чем дело, и поспешил принести дань. В ту же минуту как по волшебству появились два литра вина, которые в мгновение ока были выпиты за мое здоровье — понятное дело, без меня. После этого старший, провозгласив свои права и привилегии, любезно обратился ко мне:
— Теперь, монсеньор, вы здесь свой. Если у вас вдруг что-нибудь пропадет, просто скажите мне, и все мигом найдется. Не хотите ли написать родным? Перья и чернила к вашим услугам. Пожалуй, я даже могу написать за вас.
Одним словом, он был весьма любезен. Старший этот был не кто иной, как знаменитый Авриль — главный сообщник Ласенера; его помощник, гигант, — некто Жермен, который задумал и организовал убийство несчастного Шардона.
Пока я писал матери, в наших стенах появился кучер, осужденный на два дня заключения за какую-то маленькую провинность. Вновь прозвучала речь старшего с известным предложением. Кучер заупрямился.
— У меня нет ни гроша! — произнес он решительно. — Меня не проведешь!
На эту дерзкую речь старший ничего не ответил и отошел, улыбаясь как-то по-особенному. Между тем вновь прибывшего окружили и стали расспрашивать о причинах ареста. Он принялся рассказывать, и вокруг него образовался кружок. Кучера слушали с вниманием, но между тем чьи-то ловкие руки делали свое дело: сначала у бедняги исчез платок, потом табакерка, затем кожаный кошелек и даже гребешок, которым он предусмотрительно запасся. Пока он рассуждал и размахивал руками, опытные слушатели Пользовались каждым его движением. Кучер оживился, когда увидел, какой успех имел его рассказ. Чем больше смеялись слушатели, тем больше радовалось его сердце. По вдруг ему захотелось понюхать табаку, но — о, ужас! — исчезли и табакерка, и платок, и кошелек!
Его неудачу встретил взрыв хохота. Кучер бросился к старшему и потребовал вернуть ему деньги.
— Деньги! — повторил Авриль. — Да вы же сами сказали, что у вас их нет! Как они могли пропасть?
Вызвали сторожа, но все в один голос твердили, что у кучера не было при себе денег и что они слышали, как он признался в этом старшине. Служитель, в этом деле человек опытный, ушел, пожав плечами. Едва он исчез за дверью, как на столе появились вино, колбаса, табак и тому подобные прелести, самым красноречивым образом указывавшие на то, что кошелек кучера вовсе не был пуст.
Новые заключенные поступали один за другим, им объясняли все то же самое; они платили все ту же дань, а за ней следовало пиршество. Но вот один из вновь прибывших заартачился. Его одежда указывала на достаток. За это его тут же окрестили богатеем и сочли подозрительным. Не стоило ему отпираться от обычной контрибуции, ибо в следующую же ночь у него украли сапоги. Заснув обутым, он проснулся без сапог, как мальчик-с-пальчик. Черт знает, как совершилось это превращение, но только наш франт имел удовольствие ходить босиком по холодным плитам тюрьмы целых два дня. «Потерянная» же вещь поступила во владение старшины. Не служит ли это доказательством того, что не следует ходить со своим уставом в чужой монастырь?
Утром и вечером тюремные решетки обязательно осматривают, чтобы по звуку, который они издают, определить, касалась их пила или нет. Многолетний опыт доказал, что эта предосторожность является нелишней.
На следующий день, едва мы успели помолиться и заправить постели, к нам ввели новенького. Это был человек в голубой грязной блузе, в приплюснутой фуражке и изорванных башмаках. Выражение его лица было до того свирепым и зверским, что даже старший не посмел к нему подойти; остальные оказались не храбрее его. Но вновь прибывший ожидал всяческих почестей, а потому первым заговорил о своих подвигах.
Его схватили несколько часов назад на месте преступления. Занятие его заключалось в том, что он разведывал места, где проходили пышные похороны, и помечал склепы, прячась за памятниками на кладбище. Ночью, вооружившись ломиком, он поднимал с помощью этого инструмента только что положенные плиты, спускался в могилу и разбивал гроб. Затем он снимал с покойника все, что на нем было ценного, после чего удирал через ограду в то время, когда не опасался никого встретить.
Я должен заметить, что, каким бы развращенным ни было наше собрание, никто не смеялся: рассказ этот встретила гробовая тишина. Тогда это чудовище прихвастнуло таким поступком, что даже перо отказывается его описать.
Авриль, прервав его, воскликнул: «Вот, черт возьми, хорошенькое дельце! Тебя за него осудят лишь на печную каторгу, меж тем как я буду казнен!»
Это восклицание поумерило самоуверенность и бахвальство новенького. Обманутый в своих ожиданиях, он молча улегся в углу. Два часа спустя за ним прислал следственный пристав, но чувство отвращения заставило его прервать допрос, за который он принимался три раза.
Так как я уже завел речь об Авриле, то расскажу вкратце о преступлении, принесшем ему печальную известность. В свое время об этом много писали в журналах.
Жермен, господин с вкрадчивыми манерами, был близко знаком с другим бездельником по имени Шардон. Однажды случай свел их вместе в Париже; Шардон был в костюме священника. Но, как говорится, рыбак рыбака видит издалека. Шардон объявил, что он просит подаяния и живет со своей матерью припеваючи. В конце концов, он пригласил своего старого приятеля к себе в дом. Жермен согласился и в первое же посещение, увидев, в каком довольстве жил Шардон, задумал неладное. Жермен решил избавиться от Шардона и его матери, чтобы воспользоваться их деньгами. Авриль с Ласенером взялись за это дело. Жермен же дал им точные указания.
«В углу у камина есть кочерга. Это все, что вам потребуется», — сказал он. В назначенный день злодеи отправились к Шардону, проживавшему на первом этаже дома, по улице Шеваль-Блан. Мать хозяина встретила двух приятелей и пригласила их в дом. Завязалась беседа, но тут вдруг Шардон, пораженный внезапным ударом, вскрикнул. Прибежавшую на его крик мать ожидала та же участь: женщина упала возле сына. В ту же минуту кто-то постучал в дверь. Авриль побледнел, но после некоторых колебаний, стараясь спрятать оружие, от которого он еще не успел освободиться, отворил дверь. Оказалось, что стучавший господин, на свое счастье, ошибся этажом, а то понятно, и ему бы досталось. В то же самое время Жермен с невозмутимым видом бродил по окрестностям, ожидая окончания дела и своей доли в добыче. Вскоре появились его подельники, и, разделив между собой деньги и вещи, они преспокойно отправились в театр «Варьете». Некоторые из этих подробностей стали известны публике, другие же навсегда остались сокрытыми в душе этих отъявленных злодеев — Авриля, желавшего властвовать над себе подобными извергами, скромного Жермена, задумавшего это кровавое дело, и Ласенера, наводящего ужас на всю округу.
От трагического перейдем к комическому. Оказавшись в кругу этих мошенников, плутов и преступников, я не знал, что мне делать, и погрузился и самое тяжкое раздумье, но тут вдруг лязг засовов и взрыв хохота прервал мои печальные размышления. В камеру ввели толпу оборванцев и нищих. Их, но-видимому, больше заботило то, когда им будут раздавать пищу, нежели те эпитеты, которыми их награждали. В большинстве своем это были люди, ночующие на улицах и притворно падающие без чувств.
— Нет смысла требовать с них плату, — сказал Авриль своему другу Жермену. — Они нищие.
Вид этих несчастных, с жадностью поглощавших тюремный хлеб, внушил мне чувство глубокой жалости. Но я был слишком мягкосердечен, сочувствуя этим негодяям. Я и не подозревал, до какой степени развращения они дошли.
Вполне естественно, что люди без чести и совести стремятся в те густонаселенные места, где имеют все шансы избежать правосудия. Удивительно, как они умеют обходить закон и карательные меры, предпочитая скотскую жизнь честному труду! Пока Париж не присоединил к себе общины, являвшиеся прежде его предместьями, некоторые окрестности слыли притонами мошенников и напоминали старинный Двор чудес[23]. Отдельные места были так опасны, что никто не решался пойти туда даже днем. Так, в Монфоконе, между Бельвилем и Парижем, собралась целая толпа бездельников и прохвостов, предающихся всяческим порокам и преступлениям. Впоследствии к ним присоединилась шайка кочевников. Одни из них занимались тем, что обирали пьяных, другие останавливали дилижансы, обозы, почтовые кареты. Из двадцати преступлений, учиненных ночью, пятнадцать наверняка были на их совести. Они не гнушались ничем: ни уединенным жилищем, ни запоздалым путником, которого они преспокойно убивали. Сегодня холмы Шомон — любимое место для гуляний, но тогда они были пристанищем разбойников. В том самом месте, где улица Пуэбла разветвляется надвое, находятся покинутые каменоломни. Там полиция часто задерживала целые полчища бродяг. Одни из них сдавались без всякого сопротивления, надеясь найти в тюрьме пищу и отдых, другие же, напротив, спасались в подземельях, яростно защищая свою жалкую жизнь. Иногда они даже стреляли в жандармов. Спустя некоторое время после Июльской революции[24], выстрелы, раздавшиеся под сводами подземелья, спровоцировали страшный обвал, освободивший общество от сотни самых отъявленных негодяев.
Теперь читатель может составить некоторое представление о тех бродягах, которых привели к нам в камеру. Набег, предпринятый ими накануне, привел их в Депо. Все, за исключением главаря шайки и одного кривого оборванца небольшого роста, оставались совершенно равнодушны к упрекам старшего.
— Когда я думаю о том, — сказал Авриль, — что эти нищие лучше согласятся умереть с голоду или попадутся в руки полиции, нежели займутся воровством, мне становится досадно! Они ничего не хотят делать!
— Довольно! — перебил его кривой. — Я не тот, за кого вы меня принимаете. Меня здесь знают.
— Ах, да это Какаусти! — воскликнул Авриль. — Как тебе не стыдно появляться здесь в таком костюме? Вот еще один человек, которому не совестно бездельничать! На нем даже рубашки нет!
— За меня не беспокойтесь, — возразил Какаусти, — через месяц я окажусь на свободе, и у меня будут деньги… Долго вы еще будете ко мне приставать, старые каторжники? Лучше бы пригласили на свой пир, а то я со вчерашнего дня ничего не ел.
— Ну так и быть, поешь с нами.
И все трое уселись за стол, уставленный яствами.
Надо заметить, что в то время заключенным позволялось иметь все, чего бы они ни захотели, лишь бы у них водились деньги, а уже известно, как они их добывали. Пока старший и его гости пировали, запах еды заставлял новоприбывших испытывать все мучения Тантала[25]. Некоторые из них, я уверен, отдали бы год своей жалкой жизни за возможность поучаствовать в этой трапезе. Между тем от выпитого вина собеседники разгорячились.
— А все-таки наша профессия не дурна, — сказал Какаусти помощнику старшего.
Жермен кивнул в знак согласия, но в душе он, вероятно, придерживался мнения, что это ремесло не очень-то безопасно.
Надо сказать несколько слов о старом бродяге, которого его же братия прозвала Филандеш, потому что он был безобразен и отвратителен. Он носил длинный кафтан, давно превратившийся в лохмотья, и потертую шляпу. Его обувь напоминала обувь французских солдат после их бегства из Москвы.
Проведя три четверти своего существования в различных тюрьмах, он занялся тем, что стал притворяться то нищим, то убогим, то увечным. Филандеш умел возбуждать жалость в прохожих и избегал полиции, с которой имел давние счеты. Превосходно разыгрывая свою роль, он ловко обманывал сострадательные души и только недавно был пойман полицейским агентом.
— Я уверен, что на его совести больше грехов, чем у меня, — сказал Жермен.
— Я прошу милостыню на больших дорогах, но не убиваю, — проговорил Филандеш.
— Тем не менее тебя посадили в тюрьму.
— Да, но, когда с вами будет расправляться палач, я буду разгуливать по Парижу.
Раздраженный Авриль ничего не успел ответить, потому как в камере появился повар с помощниками, которые несли огромную корзину. Все зашумели: началась раздача съестных припасов. Компания, только что пировавшая за столом, отказалась от своей порции с отвращением. После окончания этой церемонии, повара удалились, тюремщики расставили походные постели, и все улеглись. Вся ватага старшего уже храпела, и я сам готов был заснуть, когда вдруг раздалось: «Крик!»
Объяснюсь: когда в казармах какой-нибудь рассказчик, желавший удостовериться в том, что его слушатели не уснули под его истории, выкрикивал слово «Крик!» — то общество отвечало ему единогласным: «Крак!», чтобы продемонстрировать свое внимание. Воспользовавшись этим приемом, перекочевавшим из казарм в тюрьмы, Филандеш принялся рассказывать знаменитую легенду о Жане Трангу. Я избавляю читателя от этой бесконечной истории, в которой герой самыми остроумными способами избегает преследования жандармов. Детям нужна Синяя Борода, взрослые тоже предпочитают сказки самые фантастические.
На следующий день в омнибусе[26] для каторжников меня перевезли в тюрьму Ла-Форс. Я попросил одиночную камеру, но это оказалось невозможным из-за многочисленных арестов — до такой степени все было переполнено. Оставалось только покориться необходимости и спуститься во двор Магдалины.
«Снова политический. Гадкое племя!» — услышал я от сторожа, переводившего меня в отделение Великого Цезаря. Это была почти такая же камера, как и та, из которой я только что вышел. Исключение составляли постели: они здесь отсутствовали. Старшим здесь был король воров — Дюран. С ним соперничал Корберон — еще одна знаменитость мира мошенников — вместе со своим помощником Пупнелем. Эти трое сообща усовершенствовали игру в три карты и эксплуатировали в игре все остальное общество. Надо ли добавлять, что они довели свое искусство до такого совершенства, что плутовство древних греков казалось детской забавой по сравнению с их умением вести дела.
Я тщетно пытался приучить себя к окружающей обстановке, когда между Дюраном и Корбероном вдруг разразился скандал.
Их спор дошел до того, что на тот же вечер была назначена дуэль. Достать ножи было немыслимо. Один, впрочем, удалось найти, и этого оказалось достаточно. Вскоре после того, как приготовили постели и заперли двери, выбрали свидетелей. Они договорились о том, что противники по очереди будут брать оружие и жребий решит, кому быть первым. Противники заняли свои позиции, остальные расположились полукругом. Кинули жребий: орел или решка? Удача улыбнулась Корберону. Какое ужасное зрелище представляли все эти люди, жаждавшие крови своих собратьев! Дуэль началась: Корберон тут же воткнул нож в плечо своего врага и бросил оружие к его ногам; не прозвучало ни одного слова, ни одного звука! Дюран поднял нож и тоже нанес удар. Так они менялись четыре раза и нанесли друг другу только две раны. Наконец, свидетели объявили, что честь удовлетворена, однако нескоро еще угомонились раздраженные враги.
Возмущенный до глубины души этой варварской сценой, на другой день я умолял, чтобы меня вывели из этого ада. Сторож, который, как известно, относился ко мне не слишком дружелюбно, проворчал в ответ: «Так зачем же было сюда приходить?»
Эта насмешка привела меня в ярость, и я так ему ответил, что вскоре мне пришлось поплатиться за это: через четверть часа меня вызвали в канцелярию, а затем в качестве наказания перевели в так называемый «Львиный ров».
«Львиный ров» представлял собой небольшой двор, окруженный со всех сторон высокими стенами. Это место вполне оправдывало свое название.
Здесь обитали преимущественно мошенники высшего полета — убийцы по ремеслу. Одеты они были во все черное. Но, даже если не принимать во внимание их одежду, у них было два отличительных признака: темный от тюремной жизни цвет лица и что-то преступное во взоре.
Пока я, шокированный этим перемещением, предавался наблюдениям, один из этих людей подошел ко мне и вежливо поинтересовался:
— Вы меня не узнаете?
— Извините, но боюсь, что нет.
— Однако мы не раз с вами встречались в кафе Амбилю и в конторе «Трибуны пролетариев»[27].
Мне действительно показалось, что я уже где-то видел этого человека.
— За что вы здесь? — продолжал он. — Должно быть, за убеждения?
Я рассказал ему свою историю, выразив негодование по поводу того, что меня поместили вместе с каторжниками.
— Такого рода злоупотребления настолько вопиющи, — проговорил мой собеседник, — что я даже написал об этом в одну газету.
Тут он открыл портфель, достал из него свою статью и протянул мне. Когда я понял, что передо мной человек, занимающийся писательством, он, понятное дело, стал мне еще более симпатичен. Я поспешил прочесть поданный мне отрывок. Привожу его здесь:
«Увлеченный страстями молодой человек, заглушив голос чести, пренебрегает принципами, внушенными ему в детстве, и совершает преступление. Его тотчас задерживает полиция, чтобы окунуть в настоящую помойную яму: «Депо префектуры». Что он встречает при входе в нее? Кого видит? Беглых каторжников, вновь пойманных в Париже, преступников, скрывавшихся от полиции, бывших заключенных, уличенных в новых злодеяниях, наконец, воров, мелких мошенников, плутов по ремеслу и из любви к искусству, — одним словом, зараженное племя неисправимых негодяев, у которых нет ни чести, ни совести. Что станется с нашим несчастным юношей в таком ужасном окружении? Там он впервые услышит гнусный язык Картушей и Пулалье[28]; там перед ним предстанет разврат во всей его наготе; там он увидит, с каким почтением относятся сторожа к закоренелым преступникам, наделенным правом обыскивать вновь прибывших. Горе ему, если он не подчинится их законам и принципам, ведь тогда против него ополчится вся шайка. Ему придется сносить ужасные оскорбления. К жалобам сторожа останутся глухи: они всегда склонны покровительствовать сильным, а не слабым. Кроме того, это только еще больше разозлит старшего. Итак, утопая в разврате и цинизме, выражающемся в словах, манерах и отвратительных рассказах, наш несчастный юноша сначала краснеет за своих сокамерников, потом понемногу привыкает и, наконец, доходит до того, что сожалеет о том, что он не такой отъявленный негодяй, как они. Молодой человек боится их насмешек, их презрения, потому что, не будем забывать, человеку всегда необходимо уважение окружающих. Таким образом, их наука передается и ему: он учится их выражениям, их манерам. Наконец, приходит время, когда они протянут ему руку как другу. Конечно, два или три дня, проведенных в обществе этих злодеев, не развратили бы его окончательно, но первый шаг сделан.
Поделиться книгой: