Пальмы в долине Иордана

— Вот ты его своим хорошим обращением и разбаловала. Он ослицу убил!

Это правда. Несколько дней назад мерзавец накинулся на забредшую в кибуц ослицу и выкусил из ее крупа громадный кусок. Я закричала, стала бить негодяя. Ослица тоже истошно орала. На крики выскочили из столярни Рони и Дов. Оказалось, что ослица рожает. После нападения Шери у несчастной роженицы не было сил довести процесс до конца. Рони с Довом тащат новорожденного за торчащие наружу конечности, ослица дико ревет, а я бегаю вокруг, подавая ценные советы:

— Осторожнее! Рони, не делай ей больно! Дов, не оторви ему ножки!

Ослица умерла, ее закопали, а осленок, славненький, похожий на олененка, долго бегал по кибуцу, сначала питаясь коровьим молоком, а потом — цветами и травой на газонах.

Шери, правда, тоже не поздоровилось. То ли из-за ослицы, то ли еще по какой причине, но он перестал есть. За несколько дней бедняжка исхудал до двадцати восьми килограммов. Мы с Рони повезли страдальца в Иерихон к ветеринару. Местный араб-ветеринар имел дело с серьезной скотиной, цепных псов жители Иерихона к нему на прием не таскали. Тем не менее, он выписал рецепт и велел делать уколы, потом вкатил Шери первый из них и даже отказался взять деньги, настолько данный случай выходил за рамки его привычных профессиональных обязанностей. А может, это был жест доброй воли по отношению к еврейским соседям. Так или иначе, я осталась бесконечно благодарна ему.

— Тали, принц Чарльз собирается жениться на молоденькой девушке, ее зовут Диана.

— Ну да. Я даже ее фотографию в журнале видела. Ничего особенного, обычная длинноносая девочка. Правда, он тоже не Ален Делон. А что?

Мы сидим вместе за обедом, я ковыряюсь в овощном рагу. Королевская свадьба не дает покоя.

— Эта Диана, она моложе меня!

— Так что с того?

— Как что? Она моложе меня и уже выходит замуж! А мне двадцать, а я все еще…

— Ах, вот оно что, — смеется над чужой бедой Тали. — А я удивляюсь, с какой стати тебя вдруг интересует лопоухий принц Чарльз. Но ты же не обязана быть самой молодой на свете невестой!

— Конечно, нет. Просто до сих пор я ощущала себя настолько молодой, что мне и в голову не приходило думать о таких вещах…

— Да, а пока ты тут хлопала ушами, прыткая Диана такого отличного жениха увела…

— Нет, просто до меня вдруг дошло: если девушки моложе меня достигли брачного возраста, значит, я уже не так безумно молода…

— Наверно, это надо поставить на вид Рони.

— Что надо поставить на вид Рони? — бесцеремонно вмешивается подошедший с полной тарелкой Ури.

— Что Саша — перестарок. Ей замуж давно пора.

— Саш, если Рони колеблется, — говорит Ури с набитым ртом, — я готов жениться хоть завтра…

К моему ужасу последние слова слышит внезапно подошедший Рони.

— На ком это ты готов жениться? — спрашивает он.

— На ней вот, — не поднимая от тарелки глаз, тыкает в меня пальцем Ури, — отличная девчонка, между прочим, если ты этого до сих пор не заметил!

— Разыграйте меня в карты, — рассерженно бросаю я, встаю и отхожу от стола.

И то ли карты так легли, то ли подействовал пример принца Чарльза, но Рони все-таки решился жениться.

Наша свадьба будет первой в истории Итава.

Мама обрадовалась. Она сказала:

— Для тебя это большое счастье!

Я с мамой согласна, только она не понимает, что это счастье вполне заслуженное. Я езжу в Иерусалим и хожу по магазинам. На улице Яффо купила обручальные кольца, а после долгих поисков в большом двухэтажном магазине “Паризьен” на Бен-Иегуда нашла подходящее платье, светло-кремовое, с поясом, расшитым серебряными ракушками. Мне нравятся туфли на двенадцатисантиметровых каблуках, я в них такая высокая и очень тоненькая, но жалко покупать обувь на один-единственный раз, поэтому приобретаю практичные бежевые босоножки. Все равно из-под длинного платья их почти не видно. Рони одалживает у Алона белую рубашку-косоворотку, черные брюки у него остались еще с министерских времен. Роль элегантных туфель исполняют коричневые ботинки, но по сравнению с остальными парнями — босоногими, в шортах и клетчатых рубашках — он выглядит эталоном элегантности. Алон и Тали учат жениха и невесту танцевать танго, причем жених осваивает это искусство в два счета, а невесту приходится дрессировать до самой свадьбы.

Вместе с Рони мы пошли в рабанут. Там толстая тетка в платке, плотно повязанном на бритой голове, провела со мной подробный инструктаж по законам еврейской супружеской сексуальной жизни. В награду за их правильное исполнение рабаниха обещала нам многочисленное потомство и неувядаемое взаимное влечение.

Под конец мы определяем возможную дату свадьбы. Нам дают адрес раввина, и мы едем знакомиться с ним. Раввин, молодой, симпатичный, охотно согласился ехать в далекий Итав, чтобы создать в Израиле еще одну счастливую семью, при условии, что за ним пришлют машину, а невеста окунется в микву.

Наконец все позади.

В утро своей свадьбы я вышла на балкон, заросший бугенвиллией, и сердце сжалось от красоты мира: трава, изумрудная от полива, пальмы, шуршащие ветвями на фоне кобальтового неба, дорожки, окаймленные зарослями исполинских кактусов, и все это зеленое великолепие покоится, как в чаше, среди фиолетово-лиловых и золотисто-коричневых гор.

Это прекрасное благословенное утро свидетельствует о том, что трудный путь к этому месту, к этому дню был не напрасен. Я обрела свой рай, все в моей жизни замечательно, и дальше будет только лучше. Здесь родятся и вырастут наши дети, здесь мы с Рони будем жить среди друзей, здесь будет наш дом. На старости лет, за швейной машинкой, я буду рассказывать потомкам историю создания нашего кибуца…

Сколько сил и фантазии вложили обитатели Итава в нашу свадьбу! Рина всю последнюю неделю колдовала на кухне, ей помогали Дафна и еще три девушки. Площадь перед столовой украсили цветами, вагончик молодоженов увит венками и лентами, а главное — все за нас рады.

В день свадьбы всё вертится вокруг меня. После обеда Дафна помогла сделать прическу. Тали, вспомнив театральные навыки, несколько неумеренно наложила грим. Все подруги наперебой восхищались моей красотой, и меня распирала радость. Конечно, приятно быть красивой, но еще приятнее быть всеми любимой. Теперь невозможно сомневаться в том, что Рони меня любит. А иначе, разве бы женился?

Из Иерусалима гостей доставили три заказанных кибуцем автобуса. На этих автобусах прибыли мама, тетя Марина из Беэр-Шевы с двоюродной сестрой Линой, мамины коллеги, соседки и все ее подруги, включая тетю Аню. Все поздравляют нас, мама гордо показывает своим знакомым Итав и сообщает о достижениях кибуцного хозяйства. Тетя Аня охает и ахает и не поминает свои мрачные пророчества по поводу будущего двоечниц. Приехала сторонница Бегина Анат, давно брошенная толстым Дуду Рош-а-иром и поступившая по окончании армии в Иерусалимский университет. Прибыл дядя Макс из Ашкелона. Остальные два автобуса заняла многочисленная родня Рони. Добрались автостопом из Хайфы и Тель-Авива подружки по центру абсорбции, Мира и Белла, привезла жениха-американца торжествующая Далия из Гиват-Хаима.

Городские гости в костюмах и в платьях, наши ребята в шортах и в клетчатых рубашках, а девчонки — в многоярусных и многоцветных балахонистых платьях. Площадь перед столовой, на которой происходит церемония, подсвечена фонариками, утопает в цветах и выглядит волшебно. Мы въезжаем в широкий круг гостей, сидя в ковше трактора, увитого цветами, и наше прибытие сопровождается гигантским фейерверком. Хлопушки рассыпаются звездами в небе Итава, из динамиков несется громкая и веселая музыка.

Прибыл раввин.

Четыре конца покрывала над женихом и невестой держат два брата Рони и Ури с Алоном. Под толстой рифленой подошвой ботинка беспомощно хрустит стакан. Я прижимаю к груди брачный договор, счастливая тем, что Рони вписал туда миллион лир — не потому что когда-нибудь будет в них нужда, а потому что так дорого оценил свое счастье!

Начинается торжественный ужин за празднично убранными столами. Белые скатерти, цветы, пластмассовые стаканчики — все это делает родную столовку неузнаваемой!

Ицик произносит речь, в которой выражает твердую уверенность во многих последующих свадьбах и блестящем будущем Итава. Ребята разыгрывают капустник, в котором Рони шутливо объявляется предателем мужского братства холостяков Итава. Но потом вытаскивают меня в середину круга и громогласно оправдывают отступника. Шекспиру они конкуренции не составят, но всем приятно и смешно. После танго новобрачных, во время которого Рони на ухо отсчитывает мне такт, все до полуночи танцуют танцы попроще. Шоши веселится так, как будто это ее наконец-то взяли замуж.

Невозможно представить себе лучшей свадьбы — в своем доме, со всеми своими друзьями, и со своим любимым!

И дальше все будет только лучше и лучше — сначала свадебное путешествие в Эйлат, четыре дня в красивом трехзвездочном отеле “Кейсар”, а по возвращении — замечательная безоблачная жизнь! Видит Бог, это счастье никто мне на блюдечке не принес, все было нелегко и непросто, но я смогла!

От волнения хочется плакать.

Немедленно по возвращении из Эйлата меня ожидает тяжкая новость: Кушниры решили оставить Итав.

— Ребенок не может расти совершенно один, — говорит Тали заученно, чувствуется, что это не сейчас пришло ей в голову. — Мы надеялись, что сюда придут другие семьи, что здесь будет детский садик, школа, но мы уже два года совершенно одни!

Мне хочется закричать “Как же одни? А я? А все мы?” Но это не поможет, и я молчу.

— И куда вы? В Нааран? — спрашивает Рони, упорно глядя в пол.

— Да нет, — смущенно отвечает Амос. — С кибуцным экспериментом для нас покончено.

— Но мы очень, очень рады, что прожили эти два года здесь, — поспешно добавляет Тали. — Мы приобрели бесценный жизненный опыт…

— И что вы теперь с ним будете делать?

— Я думаю, — замялся Амос, — мы еще точно не решили, но нам предложили работать вожатыми в сельскохозяйственной школе…

Стало ясно, что решение они приняли давно, что уже успели подыскать новый жизненный вариант. И хотя это понятно и разумно, но все-таки отдает предательством. Конечно, были до сих пор и другие, кто не приживался и уходил, но Тали и Амос и Эсти — они же из первых! Мы же с ними с самого начала пути! Эсти — она же росла у нас на глазах, нет в кибуце ни одной девушки, которая бы не дежурила у ее кроватки ночами! Она же — дочь полка!

Тали начинает плакать. Я не выдерживаю, подсаживаюсь, глажу ее по руке:

— Талька, ты не думай, я понимаю, как вам нелегко все бросить… Конечно, Эсти одной скучно…

Тали громко всхлипывает, Амос вздыхает, обнимает ее за плечи и уводит, всем своим видом показывая, как тяжко дается им это решение.

— Конечно, зубы залечили и теперь уходят! — возмущался на следующий день Эльдад. — Я счета видел! Одна Талька семнадцать пломб поставила! Не считая моста и трех коронок!

— Ну ладно тебе! — мрачно махнул рукой Рони. — Тебя послушать, так они с полковой кассой убегают.

— Именно! Один их ребенок чего нам стоил? Посчитай — сколько ее возили, за садик Наарану платили, из-за нее девчонки дежурили…

Упреки в адрес Эсти мне слышать невыносимо:

— Оставь! Дети — это тебе не доходная статья хозяйства!

Но я тоже чувствую, что этот уход значит больше, чем просто исчезновение подруги и милой, всеми любимой девочки. Как будто их разочарование доказывает всю бесперспективность эксперимента под названием Итав.

Так же, по-видимому, восприняли это и остальные “ветераны”. Вдруг, словно очнувшись от прекрасного сна, огляделись вокруг и отдали себе отчет в неисчислимых сложностях и сомнительных выгодах пребывания здесь, у черта на куличках… Каждым овладел страх, что другие уже где-то, а он — нигде… Никому не хочется остаться тем последним, которому предстоит выключить свет.

— Для кого мы здесь вкалываем? — то и дело говорит Эльдад. — Мы хотим построить свое будущее, а тут — пропасть долгов, черная дыра!

— Здесь невозможно растить детей! — поддакивает все еще незамужняя, но далеко загадывающая Рина.

— Здесь нет для меня девчонки, — покусывая травинку и поглядывая в мою сторону, говорит Ури.

— У меня аллергия на солнце! — запальчиво заявляет Дов, озабоченно рассматривая родинку на груди.

— А на воду и на воздух у тебя нет аллергии? — не выдерживаю я.

— Нет, ты что? Я серьезно! Смотри, — он начинает сдирать с себя рубаху, — вот полюбуйся! Я, когда приехал сюда, у меня ни единой родинки не было, а теперь?!

— Говорят, такая смерть — самая мучительная, — сострадаю я, обозрев бесконечное множество темных пятен на волосатой груди.

— Сюда заходит один автобус в день!..

— У меня все приятели — кто в Индии кайфует, кто в Таиланде гуляет, кто по Эквадору путешествует… Меня кореш давно в Гоа зазывает…

Через две недели Тали и Амос погрузили на грузовик свои пожитки и уехали, пообещав навещать. Я смотрела вслед машине, и на душе была тоска, как будто меня забыли. Осиротевший детский домик заперли, и показалось, что из кибуца улетучилась душа. Стало ясно, что этот уход означает конец счастливых времен.

Так оно и есть. В один из вечеров нас удостаивает своим посещением Ицик. Он сообщает, что на данном этапе Объединенный кибуц принял решение не селить семейные пары в Итаве, а оставить здесь только одинокую молодежь.

— Почему? Какая разница? — я испуганно смотрю на Рони. А вдруг он пожалеет, что женился… Вдруг скажет: “Ну, раз так, то…”

— Мы пришли к выводу, что здесь пока нет необходимых условий для семей, для детей. Мы зазываем людей уже почти три года, но, несмотря на тяжелое экономическое положение, семьи с детьми сюда не идут. Если и находятся желающие жить в Бике, то — в более благополучных Нааране и Гильгале. А есть еще и мошавы вроде Аргамана или Гитита, с их частными хозяйствами, и городские поселения, вроде Эфраима, где коттедж для молодой семьи стоит гроши… Так что решено пока опираться на молодежь. Холостяки приходят и уходят, но это меньше дестабилизирует остальных… Абсорбция семьи в кибуце требует гораздо большего вклада, и нет смысла тратить деньги впустую.

— Но у нас нет никаких детей… — мне так не хочется быть виноватой в нашем изгнании. Я боюсь, что Рони, душу вложивший в Итав, будет убит сообщением, но он перебивает меня и говорит:

— Ицик прав, Саш. Сегодня детей нет, а завтра они могут быть. А что нам предлагают? — спрашивает он деловито.

Такой он — Рони, во всем видит лучшую сторону, новые перспективы и возможности. Пока я приживаюсь и привязываюсь к старому месту, он уже ищет что-то новое.

— Есть несколько кибуцев, заинтересованных в вас, с вашим опытом проживания в Гиват-Хаиме и в Итаве. В течение нескольких дней с вами свяжутся представители их приемных комиссий.

— А на каких условиях нас примут в другой кибуц?… — Рони начинает уточнять детали, и становится ясно, что решение оставить Итав им принято. Впереди — новая жизнь.

После ухода Ицика я спрашиваю Рони:

— А ты хочешь уйти в другое место?

Он пожимает плечами:

— Наверное. Ицик прав — здесь мы и вправду в тупике. Люди не идут к нам! Мы не оказались ни для кого привлекательными… Это кайфовое место, и молодежи здесь хорошо, но мы свое сделали… — Он уже говорит так, как будто сам уже не часть этой молодежи, а принадлежит к руководству, и добавляет: — В большом кибуце я могу сам расти, заниматься многими интересными вещами, а тут что?

Рони понравился кибуц Гадот, и мне тоже. Он похож на Гиват-Хаим, только немного меньше, и не в прибрежной части страны, а на севере, в Верхней Галилее, у подножья Голан. Дорога в него пролегает через Тверию, под эвкалиптами вдоль берега Кинерета, а затем петлями поднимается на луга Верхней Галилеи, и сверху открывается изумительный вид на голубую арфу Тивериадского озера, утопающего в зелени холмов… За Рош-Пиной, на перекрестке Маханаим, дорога сворачивает к кибуцу.

Гадот значит “Берега”, берега Иордана, разумеется. Кибуц мирно лежит в зеленой долине реки, поросшей туями и эвкалиптами. До шестьдесят седьмого года Гадот подвергался постоянным обстрелам с сирийских позиций на Голанах, откуда вся долина видна, как на ладони. Про трагическую судьбу кибуца даже песня была сложена, в которой рассказывалось о девочке из Гадота: малышка вышла из бомбоубежища и увидела, что в кибуце больше нет домов… В песне говорилось, что до тех пор, пока не повернутся вспять воды Иордана, ничто больше не будет грозить мирной жизни людей в долине. Гостей возят на гору, где превращена в монумент бывшая сирийская позиция.

Теперь бомбоубежища в Гадот закрыты, ряды каменных домиков увиты лозами и окружены цветами, а детские ясельки и садики полны славными ребятишками. В центре поселения возвышаются красивая столовая и огромный концертный зал, а в конце красивой аллеи ждет наступления длинного лета большой голубой бассейн с зелеными лужайками и белыми лежаками… Нас сводили даже в кибуцный магазин. В Итаве торговали лишь сигаретами, тампонами, маслом для загара, большими банками с моющей пастой “Амой” да жетонами для телефона-автомата. Ничего другого и не требовалось. Здесь же покупательная способность провоцировала кучу потребностей, и на полках красовалась косметика, клетчатые мужские рубашки, женские кофточки, детские игрушки, картинки в рамочках, плетеные салфеточки, вазочки и прочие предметы, украшающие быт. На фоне этого благополучия Итав казался трудовой колонией.

— У нас чудесные возможности для того, чтобы растить детей, — сказала глава приемной комиссии. — В Тель-Хае предлагаются интереснейшие курсы для наших женщин, от терапии методом Александра и до тканья ковров… К нам регулярно приезжают лекторы, фокусники, мимы… Разумеется, у нас есть парикмахерская, каждую неделю бывает косметичка из Рош-Пины, — небрежно, но коварно добавила тетка.

— А где я буду работать? — я делаю вид, что дешево не продамся.

— Большинство женщин у нас работают в детских учреждениях — яслях, детских садах. Начальная и средняя школа — тоже здесь, у нас, а старшеклассников возим в районную. Способным ребятам обеспечена возможность сдавать экзамены на аттестат зрелости, и после армии кибуц оплачивает некоторым обучение в высших учебных заведениях, — продолжает тетка рассыпать соблазны.

— А какие в Гадот отношениями между людьми? — допытывается Рони, которого не волнуют косметички и парикмахеры. Рони не спрашивает, где он будет работать, не потому что ему все равно, а потому что уверен: любая работа будет для него только начальной ступенькой. Он создан для того, чтобы стать руководящим товарищем.

Тетка всплескивает руками:

— Изумительные! Конечно, мы слишком большое хозяйство, чтобы все дружили со всеми, нас почти сто пятьдесят человек, но никаких социальных проблем нет. А ты, Саша, такая молодая, ты не боишься, что тебе окажется не просто жить в коммуне? Вдруг захочется взбунтоваться против общинной дисциплины? — и она посмотрела на меня так, как будто подозревала, что именно я способна внести разлад в дружную, незамутненную дрязгами жизнь товарищей.

— Не знаю, — признаюсь я честно. — Собственно, я прямо из родительского дома попала в кибуц. Жить самой по себе, без посторонней указки, как-то не пришлось. Может, и надоест когда-нибудь. Но пока нравится…

Так захотелось, чтобы приняли… Переезд в Гадот стал казаться выигрышем в лотерее. Теперь, когда я поняла, что будущего в Итаве у нас нет, желание выходить на полевые субботники в сорокаградусную жару окончательно сошло на нет. Вдруг все — и ночные посиделки у костра с песнями времен первых поселенцев, и подъемы до рассвета, и жизнь без телевизора — все это показалось детским баловством в отсутствие взрослых.

Я призналась себе в непосильности взятой на себя роли — ну, конечно, какой из меня первопроходец, освоитель целины, строитель кибуцев в Стране Обетованной? Да никакой! Теперь мне самой ясно, что все эти два с половиной года я только притворялась, потому что хотелось быть такой же сильной, успешной, как все израильтяне вокруг, хотелось, чтобы и Рони, и все остальные ребята уважали меня! А сейчас можно признаться, что на самом деле хочется жить спокойно и привольно — никогда больше не полоть сорняки, работать в кондиционированном помещении, ходить на концерты, записываться на разные интересные курсы, учиться горшки лепить или, скажем, заниматься плетением макраме. Мечталось ездить — в порядке общей очереди — за границу, получать вдвое больший личный бюджет, покупать вещи в этом волшебном магазине, по-человечески высыпаться, ездить хоть каждый день в бассейн… Да мало ли какие неограниченные возможности новой, интересной, культурной, богатой и красивой жизни открывались в Гадот! Мимы, фокусники!

Как спешили мы: Рони — обаять новых людей, открыть для себя новые пути личного и профессионального роста, я — наслаждаться комфортом и легкой жизнью! Не остановило даже то, что представители Гадот категорически отказались держать в кибуце злую кусачую собаку.

Дурного Шери приютил Ури. Он верит, что его можно выдрессировать.

С переездом не тянули, тем более что, решившись оставить Итав, мы стали чувствовать себя там дискомфортно. И все же — то ли всеми овладела апатия, то ли остающимся было все равно, то ли им помешала излишняя вежливость и прежняя дружба, но прямо в лицо нам так никто и не сказал, что мы предали важное общее дело, нашу мечту и остальных ребят.