Пальмы в долине Иордана

Никто, кроме Шери.

Когда в конце марта грузовик с нашими пожитками выезжал за ворота Итава, пес отчаянно скулил и жалобно тявкал до тех пор, пока мы не отъехали так далеко, что больше не могли его слышать. Но любопытство и надежда начать новую, лучшую, в этот раз уже набело, жизнь в большом, неизведанном мире пересилили во мне все, даже мучительную боль расставания со своим псом, даже грусть прощания с друзьями и с громадным куском собственной жизни.

* * *

Мы сменили раскаленный сухой зной Меркурия-Итава на влажную парилку Венеры-Гадот. Несмотря на атмосферу влажной сауны, здесь нет кондиционеров, а вентилятор с накинутым на него мокрым полотенцем не спасает ни днем, ни ночью.

От Итава Гадот отличается не только климатом. Тут не существует той коллективной жизни, которая подхватывает всех, как могучая волна. Каждый замыкается в своей собственной семье, заводит близких, но немногочисленных друзей, занимается своими делами и имеет свои пристрастия.

Новичкам приходится искать место в этом устоявшемся обществе, новых друзей и новые занятия.

На протяжении многих лет в Гадот приезжали волонтеры со всего мира — вкусить экзотики кибуцной жизни. Некоторые осели в кибуце, так что иностранцы не кажутся здесь заморским чудом. Ослепительная норвежка Трус потрясает друзей удивительным заморским кофе-фильтром, толстая англичанка Сюзанн преподает в школе английский, американка Даян, отчаявшись, видимо, найти в ассимилированных Штатах еврейского мужа, променяла идеалы капитализма на Моше-механика. Но из Советского Союза, травмированного развитым социализмом, по-прежнему только я одна. К нам прикрепили опекающую семью — Йоэля и Эйнат. Толстушка Эйнат работает в детском саду, у нее трое детей, и хотя она испекла шоколадный пирог для новоселов, “химии” между мной и ней не возникло, и опека ни в чем больше не проявилась. Рони, разумеется, моментально сдружился с Йоэлем.

С детьми мне работать не пришлось. Не мог такой могучий портновский талант пропадать втуне.

Меня определили в гладильню при прачечной. Раз в неделю гадотовцы связывают свою грязную одежду в простыни и с тюками на плечах тянутся к прачечной. Всю неделю белье сортируется, стирается, и оттуда направляется в наши с Брахой надежные руки. Моя строгая начальница принадлежит к кибуцной аристократии — она родилась в Гадоте и прожила здесь всю жизнь. Существование в условиях безденежной экономики не только не атрофировало предпринимательские таланты Брахи, но напротив, обострило их чрезвычайно. Она сразу увидела заложенные во мне возможности, из которых самой важной была та, что робкой новенькой можно было велеть делать все, что кладовщица считала правильным.

— Будем шить нашим женщинам! Давно пора начать этот новый сервис! — бодро заявила Браха.

Ради нового начинания она готова рискнуть собой. В течение рабочей недели мы обе гладим мятое, штопаем порванное и складываем чистые вещи в личные ячейки товарищей. А между глажкой и штопкой я крою и сметываю для своей начальницы белое платье в черный горошек, с черной оторочкой по подолу.

В пятничный вечер Браха гордо выступает, обтянутая гороховым ситцем. После выходных она приводит свою подругу — Яэль, которой тоже требуется приодеться, желательно в сарафан в ярко-оранжевых тонах…

Рони выбрал работу в коровнике и затеял кружок бриджа, я чувствую, что мне тоже нужно завести хобби, я больше не хочу постоянно ждать его. Я буду учиться ездить верхом. Главный лошадник Эран посадил меня на кроткую кобылку с именем героини арабского фильма — Мона, — и терпеливо учит седлать ее, привставать в стременах и удерживаться на лошади в галопе. За это я обязалась давать Моне корм, чистить и водить на пастбище. Несколько раз в день я навещаю конюшню, не могу налюбоваться новой подопечной. В Гадот несколько страстных лошадников. Один из них — Адам, красивый смуглый парень с длинными черными волосами до пояса, похожий на голливудского индейца, даже пришел в кибуц из-за собственного коня, потому что здесь удобнее его содержать. Адам проводил со своим любимцем каждую свободную минуту, не замечая взглядов гадотских невест, но в какой-то момент рядом с ним оказалась такая же стройная, черноволосая и красивая Яфит.

По соседству с нами живет Ахава со своим мужем Хаимом и их двумя детьми. Совместное их проживание с собственным потомством является фактом исключительным, если не возмутительным. Хаим, сын кибуца, привел Ахаву из города, еще не подозревая, что когда она родит сына и младенцу исполнится четыре недели, Ахава наотрез откажется сдавать его в общую детскую на ночь. Хаим в этой ситуации позорно спасовал и заявил, что поддерживает жену. Руководство не спешило применять крутые меры.

— Молодая, ей непривычно, со временем надоест, еще рада будет по вечерам освободиться… — говорили старожилы.

Но Ахава оказалась с большими странностями: родила второго сына, и его тоже стала укладывать в собственной комнате. Общественность не знала, как реагировать на ее чудачества. С одной стороны — опасный прецедент. Если каждый будет делать со своими детьми, что хочет, то развалится вся система воспитания, вся социальная жизнь кибуца. А с другой, — при попустительстве Хаима не ясно, какие меры воздействия можно применить. Ахава и Хаим — оба — полноправные члены общины, его родители — уважаемые основатели хозяйства, пережившие вместе с остальными самые тяжкие сирийские обстрелы, да и времена уже не те, чтобы выгонять за страстную материнскую привязанность к своим чадам. На упрямицу не влияют ни беседы с психологами, ни с руководством. Решено избрать средний путь — не наказывать, но и не поощрять, то есть — не выделять большей квартиры и надеяться, что Ахава ограничится двумя детьми, а зараза ее дурного примера не поползет дальше…

— И как там поживает твоя соседка? — выясняет у меня Браха, орудуя утюгом.

— По-моему, нормально. Она мало с кем общается. После работы приносит детей из яселек, играет с ними на траве… Вечером вместе с Хаимом укладывают малышей…

— Несчастные крохи! — вздохнула Браха. — Подумать только! У нас это было самое лучшее время — после того, как родители уходили! Начиналась настоящая жизнь! Небось, чувствуют себя обделенными.

— Особо несчастными они не выглядят, — честно признаю я.

— Маленькие еще, не осознают свое особое положение! Спрашивается, зачем в кибуц пришла, если ей наши порядки не нравятся?

— Хаима полюбила? — предполагаю я самое худшее, со свойственным мне романтизмом.

— Ну да, — пренебрежительно отмахнулась Браха. — Экое сокровище! Я с этим Хаимом весь детский сад на одном горшке просидела! Одно достоинство — подкаблучник!

— В конце концов, кому это мешает?

— Попомни мое слово — такие, как эта Ахава, подтачивают самые принципы нашей общинной жизни — дружбу, сплоченность, общение, взаимозависимость, взаимопомощь! Сначала детей в собственной комнате растить возьмутся, потом сами ужин начнут готовить, каждый по вечерам у себя дома, со своим хозяйством, и чем мы от города отличаться будем?

— Ахава говорит, что уже есть кибуцы, где все дети у родителей спят…

— Вот-вот, — вздохнула Браха. — Все рушится, куда идем? Из-за таких сумасшедших, как эта Ахава. Что с нами будет? И чего плохо было? Вся армия на наших детях, выращенных в общих спальнях, стоит! Так нет, нашлась, понимаешь, хочет показать, что она одна своих детей любит! Слава Богу, я хоть успела четверых вырастить…

Браха держит в голове гардероб всех ста пятидесяти жителей кибуца, и каждая вещь, попадающая под её утюг, рождает в кладовщице цепь воспоминаний и ассоциаций.

— Почему Эдна никак этот халат не выбросит? Сплошные заплаты! Она его носила, еще когда была замужем за Шимоном! А они уже семь лет как развелись! Их Гаю сегодня тринадцать! Уже пять лет, как она вышла за Орена. Сменила шило на мыло!

Браха складывает халат, и берет в руки мужскую майку.

— Этот лошадник, Эран, живет с Рути. Трое детей у них, а не женаты! Уверяет, что он якобы против рабанута! Мы все против, но почему-то остальным это не мешает жениться! Свихнулся на своих конях, заботится о них больше, чем о детях! А у Малки из-за этой верховой езды два года назад муж погиб — неудачно так упал… Если ты меня спросишь… — (Я не спрашиваю, но разве это остановит Браху?) — то я тебе очень не советую увлекаться этим занятием!

— Мне лошади нравятся. У Моны такие глаза добрые…

Браха поджимает губы:

— Родить тебе надо, дорогая. Сразу про лошадей забудешь.

По-видимому, материнство — это верный рецепт потерять всяческий интерес к окружающему миру и его соблазнам. Я решаю не огорчать душевную женщину отказом следовать ее советам, и она продолжает, развернув очередное платье:

— Главное, чтобы детей было много! А то вот у Шимрит, несчастной, сын погиб в войну Судного дня… В такой ситуации одно спасение — мы! Наша поддержка. Мы ведь все — как одна семья! Смотри, какая прелесть! — Она встряхивает пестрое батистовое платье. — Надо нам для меня такое же сшить. Это Рахелино. Они с Моше — не кибуцники. Он играет в футбольной команде Верхней Галилеи, а она работает в нашей школе учительницей физкультуры. Снимают у нас комнату. Знаешь, сколько платят? — Браха с гордостью называет феноменальную сумму. — Но у него, понятное дело, куры денег не клюют.

Я уже обратила внимание на эту красивую атлетическую пару и их дочку в инвалидной коляске.

— А почему так дорого?

— Так, милая моя, ты знаешь — сколько это стоит — жить на нашем уровне? Это ведь все в себя включает — и питание, и все услуги, и садик для их девочки. А у нее мускульная дистрофия, ей специальный уход нужен. Из-за нее они здесь и поселились, в городе таких условий ни за какие деньги не найти!..

Моше на добровольных началах тренирует юношескую команду Гадота, они с Рахели часто устраивают для молодежи вечеринки у бассейна, но Браха не забывает, как “хорошо они здесь устроились”.

— А эти брюки Ципи просила расширить… Она у нас работает медсестрой, тоже наемная.

— Я ее видела. Очень красивая…

Браха пожала плечами.

— Может, и красивая, а замуж вышла только в тридцать. И то за разведенного… Он алименты детям платит. Интересно, с чего это она вдруг потолстела? — и Браха погружается в глубокие размышления.

Больше всего моя начальница не одобряла, когда кибуцники женились на городских.

— Вот Эли — привел эту Хен! И что — спустя год она с ним развелась! И что с ней теперь делать?

— А чем она так плоха? — я уже заметила эту крупную рыжую девушку, с густыми длинными волосами.

— Чем? — всплеснула Браха руками. — Зачем нам здесь одинокие чужие женщины? Слава Богу еще, что Мортон на них есть!

Этот Мортон — настоящий громоотвод на страже семейного счастья гадотовцев: прибыл в кибуц волонтером и прижился, пестуя каждое лето новый посев легкомысленных скандинавок. Высокий, худой, загорелый, с длинными блондинистыми волосами, он служил объектом зависти и шуток своих женатых друзей.

— Смотри, в старости некому будет стакан воды подать, — язвит Рони, когда в клубе в очередной раз заходит разговор о счастливой доле датчанина.

— Обязательно женюсь, — успокаивает его Мортон, тасуя карты перед новой партией бриджа. — Только мне еще рано.

— По тебе не скажешь, — Рони с сомнением оглядывает стареющего плейбоя.

— Так мне же надо жениться на девушке намного меня младше. Чтобы верняк был с этим самым стаканом воды. Страх как боюсь умереть в одиночестве. Надо брать такую, которая меня точно переживет.

— Пережить-то, может, переживет, а вот захочет ли она тебе старческие слюни утирать, это еще вопрос, — замечает Хен, пребывающая у него в подругах на текущий момент.

— Вот, Хен, из-за одного только этого цинизма твой вариант категорически отпадает, не говоря о том, что ты мне и по возрасту не подходишь! — парирует Мортон.

Хен действительно моложе его всего лишь лет на пятнадцать.

— Я бы и не пошла. Во-первых, мне одного раза за глаза хватило, а во-вторых — я не могу спать при включенном свете, а Мортон темноты боится! — разглашает интимные тайны мстительная Хен.

— Я темноты не боюсь, что я — ребенок, что ли? Я плохих снов, которые в темноте приходят, боюсь, — защищается Мортон.

Мужчинам становится легче при мысли, что его дон-жуанство — всего лишь оборотная сторона сдвинутой психики, а сердобольным девушкам жалко красавца, и многие думают о том, что были бы не прочь опекать беднягу и в потемках, и при свете, если на то пошло.

Мне Хен нравится. Она не похожа на всех остальных женщин, не такая правильная. Хен ко всему относится иначе, чем другие, и делает, что хочет. Иногда уезжает из кибуца на несколько дней, гуляет в пустыне, а потом как ни в чем не бывало появляется вновь. Как это ей удается? Я за год жизни здесь в Тверию еще не собралась, а она…

— Саш, держись от нее подальше, — советует Рони. — Она тобой интересуется только потому, что ты из России, новенькая… Ты к ней привяжешься, а она от тебя отмахнется. Тебе же больно будет.

Но я не внимаю. Я одинока. В Итаве, чтобы участвовать в общей жизни, достаточно было выйти из караванчика, а здесь семьи после работы сидят перед телевизором по своим комнатам, а компания Рони, в которой он проводит все вечера, состоит из новообращенных страстных любителей бриджа, с которыми у меня нет ничего общего. Все чаще я провожу вечера вместе с Хен. Мы болтаем, иногда вместе гуляем вокруг Гадота, или просто вместе читаем — каждая свою книгу. Хен — изгой в кибуце и, по мнению моего мужа и Брахи — предосудительное знакомство, но мне наплевать. Я больше не стремлюсь нравиться всем. Я больше не стремлюсь нравиться кому бы то ни было. Пусть сама я не смею опоздать на работу даже на несколько минут, но тем приятнее и удивительнее видеть эту свободную душу, равнодушную ко всем правилам и условностям, как будто частица самостоятельности новой подруги способна перепасть и мне. Может, именно этого тлетворного влияния и опасается Рони…

В начале июля север страны начинают обстреливать. Кибуцы протянули руку помощи городкам развития, позволив женщинам и детям укрыться от обстрелов в своих хозяйствах. Гадот тоже принял несколько семей, в основном работников кибуцных предприятий, расположенных в промзоне Кирьят-Шмона.

Милая женщина Эдна отвечает за прием беженцев. Я вызвалась помогать ей в этом благородном деле. Большинство гостей, впервые в жизни оказавшись в кибуце, неприятно удивлены маленькими аккуратными домиками, обилием цветов, бассейном и общим благополучием хозяев. Сефардские женщины с испуганными, приникшими к ним детьми теснятся на скамейках и недоброжелательно взирают на ашкеназов-кибуцников, проходящих и проезжающих мимо них на велосипедах. Кибуцники приветливо здороваются, довольные своей ролью благородных спасителей. Кирьят-шмоновки исподлобья косятся на своих голоногих благодетелей и не поддаются на фальшивую ласку классового врага, справедливо полагая, что нет причины даже во время обстрела забывать тот факт, что в мирные дни кибуцники являются их работодателями и эксплуататорами. Кибуцы от государства получили бесплатную землю, а выходцы из Северной Африки — шиш. Кто как не эти барчуки умудрились ухватить себе лучшие места страны, загнав безропотных сефардов в самые отдаленные и опасные районы?! Причем не в маленькие домики, утопающие в розах, а в отвратительные четырехэтажные бетонные коробки, увешанные сохнущим бельем.

Заранее радуясь доброму начинанию, мы с Эдной подходим к ним, неся в руках кучу разноцветных маек с надпечаткой “Гадот” и симпатичной картинкой солнца, встающего над холмами.

— Вот, примите, пожалуйста, подарок от нас, — умильно говорит Эдна марокканской женщине.

— Премного благодарны, — хмуро ответствует тетка, поправляя платок на голове. — Нам не надо, у нас все есть.

Видимо, перспектива разгуливать по Кирьят-Шмона с надписью, оповещающей общественность о том, что она спасалась от обстрела в кибуце, её не соблазняет.

Эдна теряется от неблагодарности гостей. Майки были специально заказаны, дабы память о добросердечии Гадота не меркла в памяти жителей севера страны, и унести их невостребованными представляется невозможным.

— А детям?

— Большое спасибо, — женщина непреклонно складывает руки на груди. — И так вам на всю жизнь обязаны.

Мы с Эдной продолжаем беспомощно топтаться.

— Вам что-нибудь нужно? Требуется ли помощь в чем-либо? — мы твердо намерены продолжать нелегкую опеку.

— Может, работа какая есть? — спрашивает другая тетка.

Эдна протестующе машет руками:

— Вы у нас гости, ничего не надо, отдыхайте!

– “Отдыхайте”!.. — передразнивает кирьят-шмоновка. — А деньги за нас пророк Элиягу заработает? Пока мы здесь без толку сидим, счета-то растут! Их за нас никто не оплатит! Хоть бы что нашли — на кухне помочь, может, кому убрать нужно? — с надеждой спрашивает она меня. Видимо, я ей кажусь многообещающей белоручкой.

— Нет, мы все делаем сами! — с ноткой гордости объясняет Эдна.

Работницы кибуцных фабрик деликатно умолкают.

— Мы можем организовать что-нибудь для детей: спектакль, экскурсию…

Женщины инстинктивно подтягивают потомство поближе к себе, вероятно испугавшись тлетворного кибуцного влияния.

— Видала, Рива? — спрашивает ехидно одна из них, помоложе. — Вот, гляди, как люди живут, пока ты в родном Кирьят-Шмона под обстрелами по бомбоубежищам скачешь… Хочешь тебе спектакль, а хочешь — экскурсия!..

— Ну да, — отвечает подруга. — Потому так хорошо и живут, что мы на себя снаряды притягиваем! Домой бы позвонить, а кроме этого ничего не надо, — говорит она Эдне. — У нас мужья в Кирьят-Шмона остались!

— Я вечером свожу вас в секретариат, оттуда позвоним. — Эдна пропускает мимо ушей неделикатные упреки и в беззаботном существовании, и в том, что по кибуцам попрятали только женщин и детей, а мужчин оставили сидеть в бомбоубежищах, зато считает своим долгом напомнить, что гадотовцы тоже в свое время хлебнули лиха. — Нас ведь тоже непрерывно обстреливали до Шестидневной войны… Мы специально один дом сохранили, с пробоиной от попадания… хотите взглянуть, я покажу? — Эдна указывает рукой в сторону исторической достопримечательности.

Женщины не интересуются пробоинами, у них дома хватает стен, изрешеченных осколками снарядов, они видят их с детства и уже не надеются на благие перемены.

— Если бы пограничные кибуцы не отстояли эти земли, так и Кирьят-Шмоны бы не было! — восклицаю я в отчаянии.

Беженки только пожимают плечами, равнодушные к этой перспективе.

— На нас трущобы везде найдутся, — бормочет одна из них.

Я собираюсь сказать, что если бы не кибуцы, то, может, вообще не было бы никакого государства Израиль, так что кибуцы полностью заслужили свое процветание. Что нельзя ненавидеть кого-то только за то, что он живет лучше, что надо быть благодарными за оказанную помощь, а не подозревать во всем какой-то подвох. Но Эдна, словно почуяв, что я готова порушить хрупкое единение города и деревни, поспешно уводит меня. Удаляясь, я слышу, как одна из женщин говорит что-то за нашей спиной, и улавливаю презрительное “русия”… Видимо, мои светлые кудри произвели особо неприятное впечатление на многострадальных жертв арабского террора. Эдна замечает с лицемерным вздохом:

— Несчастные темные люди. Детей жалко!

Кибуцники, несмотря ни на что, намерены и дальше творить добро. В годину испытаний весь народ обязан сплотиться, и кому же, как не кибуцам, прийти на помощь соотечественникам, взять шефство над отсталыми слоями населения, которые, к тому же — наши собственные работники!

В конце июля обстрелы прекращаются, беженки возвращаются в свой город, к кибуцным станкам, и всем становится легче.

…Спустя пару месяцев, когда все подруги Брахи уже щеголяют в новых туалетах, меня останавливает у столовой Аарон, ответственный за график работ.

— Саша, мы думаем, было ошибкой в самом начале твоей жизни здесь поставить тебя в бельевую. Тебе надо работать где-нибудь, где ты будешь больше сталкиваться с другими людьми, с молодежью… Браха — женщина хорошая, но с некоторыми слабостями…

Я рада грядущим переменам. Действительно, спокойное существование под крылышком у кладовщицы — это не то, что мне нужно. Надоело ползать с булавками во рту вокруг чужих колен. Тем не менее, я считаю своим долгом вступиться за начальницу,

— Да нет, Браха в порядке. В конце концов, у всех свои слабости.

— Если послушать нашу Браху, так точно. На самом деле — мы здесь люди как люди. Как везде. Мы только кажемся хуже, потому что все друг про друга знаем, но по той же причине стараемся быть лучше…

После общения с Брахой мне приятно беседовать с умным человеком, и я воодушевленно подхватываю: