Пальмы в долине Иордана

На следующее утро я сменяю белые шортики, оставляющие половину задницы снаружи, на длинные холщовые штаны с множеством карманов. Один из них оттягивает перочинный ножик. В последующие дни каждый из нас торчит на своем участке, полностью игнорируя присутствие другого: мы напоминаем две половинки экрана, одновременно показывающие две не связанные между собой реальности.

Площадка перед столовой вроде форума. Вот и сейчас там жарко спорят Рони и Дафна.

— Все, — заключает Рони, — я звонил врачу, и вас необходимо проверить!

— Что за глупости, — машет рукой Дафна, нервно почесываясь, — я себя прекрасно чувствую!

Несмотря на возражения, Рони везет девушку и еще троих ребят в Нааран, в ближайший медпункт. Оказывается, они опрыскивали поле от какой-то напасти, и то ли ветер не в ту сторону подул, то ли сами из шалости или по ошибке окатили друг друга ядовитой жидкостью. Теперь у них берут кровь на анализ.

Небрежных работников отчитывают, раздают им маски, рукавицы, и на следующий день они опять выходят травиться в поле. Маски и рукавицы валяются на дне грузовика.

Больше всего пугают рассказы про иерихонскую розу. Несмотря на романтическое название, это вовсе не цветок, а след от укуса какой-то страшной здешней мухи. Говорят, что рана не заживает месяцами и навсегда оставляет тяжелый уродливый шрам.

— Рони, а если меня эта иерихонская муха в лицо укусит, ты меня все равно будешь любить?

— Особенно, если в нос, — уверяет Рони, — просто жалость, что она пока еще тебя не укусила.

Пока иерихонская муха вообще никого не укусила. Может, это просто часть фольклора — жуткие россказни отважных британских первопроходцев, посещавших в прошлом веке долину Иордана в сопровождении местных проводников и старательно отмечавших в дневниках, что белый человек в здешних местах выжить не в состоянии. Зато скорпионы действительно кусаются постоянно.

— Это не опасно, — утешает Ицик толстого Эльдада. Все стоят вокруг и сочувственно ужасаются кошмарному виду его ноги. Никому, кроме самого Эльдада, не хочется легкого исхода.

— Наверное, все-таки не выживет, — тихо, но слышно предполагает Ури.

— Почему не выживет? — не соглашается Дафна. — Если вовремя ампутируют, еще есть шанс…

Эльдад держится за ногу и всхлипывает. Нога страшно распухшая, хотя она и до укуса большим изяществом не отличалась.

— Болит ужасно, — подвывает эконом.

— Яд скорпиона убивает только детей и беременных, — пренебрежительно машет рукой Орит, закаленная зверскими методами сведения волос.

— Я еще совсем дитя, — всхлипывает неженка.

Рина, тронутая его муками, берет страдальца за руку. Кончается дело поездкой в Иерусалим, в больницу “Адасса”, в сопровождении доброй Рины. Я ужасно боюсь скорпионов, поэтому, когда хожу по газонам, стараюсь внимательно смотреть под ноги, не шевелится ли что-нибудь в траве. Как-то вечером я вошла в прачечную забрать белье, и когда включила свет, успела заметить отвратительное гигантское насекомое, мчавшееся прямо к моим ногам с поднятым, как парус, хвостом. Я отпрыгнула, схватила метлу и после нескольких промахов сумела пришибить гадину. С этих пор, входя в темное помещение, я всегда первым делом включаю свет и осматриваю пол.

Зато миновать нашествия саранчи не удалось никому. Постепенно все смирились с новым ударом судьбы, перестали обращать внимание на эту египетскую кару, только старались отряхиваться, поднимаясь с травы. Труднее было притерпеться к тому, что эта нечисть залетала в кастрюли. Как ни старались повара уберечь от нее супы, стоило только приподнять крышку, — посолить или добавить овощи, — и саранча тут же устремлялась внутрь, чтобы кануть в кипящем вареве. Научились есть внимательно. Проклятые насекомые исчезли так же внезапно, как и появились.

К зиме работы на манговой плантации временно приостановились, и меня, знаменитую своими швейными талантами, перевели на совсем блатную работу — в прачечную. Мне было дано спецзадание: к въезду в новые дома сшить всем желающим занавески.

Из чувства солидарности с рабочим классом и чтобы как можно больше времени проводить с Рони, продолжаю вставать в четыре утра. Попив кипятку с плавающим в нем крошевом кофейных зерен и помахав вслед грузовику, мы расходимся до завтрака: Рони идет в столярню, а я — в прачечную и начинаю сортировать белье. Простыни отдельно, наволочки отдельно, они грязнее, их надо стирать с особенным порошком. Всю эту премудрость мне преподала тетечка, специально с этой целью прибывшая из Гиват-Хаима. Она там жизнь стирке посвятила, она знает. Трусы и лифчики предписывается завязывать в авоську, но все бросают как придется, хорошо, что к каждой вещи намертво приклеена личная метка владельца. Шери пытается помогать развешивать чистое белье или хотя бы стаскивать с веревки. Он уже подрос, не такой маленький комочек, но для мамы Саши — по-прежнему малыш. До завтрака я успеваю вшить новую молнию в джинсы Дрора и с чувством исполненного долга иду в столовую. Рядом с Рони стоят Галит и Дани. Рони обращает ко мне сияющее лицо:

— Саша, смотри, кто к нам приехал!

Дани сгребает меня в медвежьи объятия.

— Ну, ребята, поживите у нас выходные, осмотритесь и решайтесь! — говорит Рони.

Он давно уговаривает друзей бросить бесперспективное переливание из пустого в порожнее в городе и начать содержательную и исполненную смысла жизнь в Итаве. Что касается Дани, тому уже давно приелся опыт жизни городского пролетария, и он готов найти себе лучшее применение, но бедняга не смеет даже на минуту отлучиться от Галит, не только что самовольно в кибуц податься.

Идет сбор дынь, это работа авральная, на нее, несмотря на субботу, выходят почти все. Кроме Галит. Она, как ни в чем не бывало, подбредает к столовой только когда видит, что народ вернулся с поля. Небрежно покуривая, накладывает себе полную тарелку салата, выбирает самый большой кусок пирога, милостиво улыбаясь, подсаживается к нашему столу.

— Галит, это было отлично! — выдыхает счастливую усталость Дани. — Я так здорово давно не работал! А Сашка-то какая молодец! Вот не мог себе представить ее на сборе дынь!

Даже мне легче пережить утро на поле, когда это не на всю жизнь, а просто тяжкое и почетное спортивное состязание. И восхищение Дани, и то, что Рони слышит его слова, приятно ужасно, но задевает, что Галит нарушила обычай, по которому те, кто взвешивают возможность переселения в кибуц, присоединяются к таким субботникам. Мне кажется, что лежебока не заработала морального права так уверенно наваливать себе в тарелку провизию в нашей столовой. Но есть люди, которым можно то, чего нельзя простым смертным. Никому и в голову не приходит укорить Галит. Как будто достаточно того, что она готова разрешить Дани пахать наравне со всеми. Галит знает, что она не такая, как все. Позже, в бассейне, она полулежит в кресле, подставляя солнцу и взглядам кибуцников свою чудесную фигуру, курит, и вокруг нее очень быстро образуется группа желающих познакомиться поближе. Рядом с этой Венерой Боттичелли я ощущаю себя тощей Олив, подружкой матросика Попая. Я к ней особой симпатией не пылаю, но почему-то меня все равно задевает, что она не обращает на меня внимания, хотя мы жили в одной квартире и зазвали ее сюда именно мы с Рони. Может, если бы Галит как-то выделила меня, то и неприязнь сошла бы на нет.

— Есть равные, и есть более равные, — негромко замечает Рина. — Всегда будут такие, которые хотят помогать и убирать, и такие, которые придут только покушать.

— Во всем в кибуце провели уравниловку, а в самом важном — в отношении друг к другу — не смогли даже здесь, — вздыхаю я. Обидно: мне ради того, чтобы быть в компании, приходится все время доказывать себя, а Галит это дается легко и совершенно незаслуженно.

— Потому что нет в мире справедливости, даже в кибуце, — недовольно бурчит Рина, переводя взгляд с моего шоколадного мороженого на свой выпирающий животик. Я всегда ощущаю себя неловко рядом с толстушками из-за смеси чувства вины и невольного превосходства.

— И все-таки странно, что люди тянутся к высокомерным типам.

— Потому что им кажется, что эта высокомерность оправданна. Галит умеет многозначительно курить вместо того чтобы говорить, а молчание — золото, — вздыхает рассудительная подруга, — люди всегда воображают, что за молчанием скрывается что-то значительное.

Мое уважение к Рине возрастает, превосходство испаряется, и возникает приятное ощущение сообщества и взаимопонимания. Ну и что, будто говорят, что Рина пришла в кибуц, отчаявшись найти себе жениха в городе! Какая разница, почему и из-за чего пришли сюда люди? Я здесь тоже не потому, что начиталась Теодора Герцля. Важно, как они себя ведут. Возможно, оправдается расчет Рины на то, что тут, в постоянном интенсивном общении, люди могут оценить друг друга не только по внешнему виду. Пусть будет так — и для Рины, и для Галит.

Поздней осенью на территорию Итава въехали громадные семитрейлеры и привезли бетонные панели новых домов. Через несколько месяцев вырастает целый ряд серых двухэтажных комплексов. Жилье распределяют парам по жребию, нам выпадает второй этаж, зато с большим балконом. Напротив поселились вместе Рина и Эльдад.

Одновременно проходит торжественная церемония посвящения друг друга в полноправные члены кибуцного товарищества. Все собираются в столовой, у каждого список тех, кто желает принять статус товарища. Это не просто почетно: член кибуца одновременно становится и членом движения “Объединенный кибуц”, которое гарантирует социальные и финансовые права всех своих товарищей. Хозяйство Итава еще совершенно не рентабельно, но все же быть в нем пайщиком приятно.

Все сосредоточено склонились над списками — ставят галочки, кого-то вычеркивают. Я уверена, что моя кандидатура пройдет, за время совместной жизни я стала если не популярной, то, по крайней мере, совершенно своей. Интересно, как проголосует Шоши? Я ставлю против ее имени галочку. Простушка продолжает гоготать и всюду быть первой затычкой, но с каждым ее неудавшимся романом (а таких все больше и больше) я становлюсь гораздо терпимее. Может, этот процесс не обязательно говорит о доброте моего сердца, но не моя вина, что у Шоши такой непреодолимый разрыв между внешней красотой и внутренней простотой. Тем не менее, мы живем бок о бок больше двух лет, и её общество больше не мучительно для меня, тем более, что Рони наверняка уже понял, что это была не великая потеря. Если бы Шоши сама ушла из Итава, я бы, естественно, не печалилась, но она, как и остальные, отдала нашему кибуцу пару лет, и наверняка тоже пережила несколько не слишком приятных минут, наблюдая за мной и Рони. Этим упорством товарищ Шоши заслужила полное право на пребывание здесь.

Впервые в жизни я должна влиять на судьбы других людей! Я, которая до сих пор не способна толком управлять даже собственной судьбой!

— Учти, кибуц — это место, где каждый ничего не решает для самого себя, но зато решает все за всех остальных, — как-то раз пошутила Тали.

Теперь я чувствую мощь этой групповой поруки. Я поднимаю голову, и мой взгляд встречается со взглядом Коби. Тот непривычно серьезен. Я улыбаюсь ему. Пусть догадается, что я за него. В моих глазах бывшего уличного хулигана спас его роман с Авиталь, славной полненькой коротышкой. Как-то после ночного дежурства, когда была моя очередь будить всех в четыре утра, дверь комнаты Авиталь распахнулась под моим стуком, и я на секунду увидела их обоих, совершенно обнаженных, еще крепко спящих. Я сразу прикрыла дверь, надеясь, что меня даже не заметили, но впечатление не стиралось. Двое обычных ребят, с которыми можно было днем спорить или смеяться, водиться или наоборот, избегать их, вдруг предстали какими-то греческими богами. Белое, с большой грудью, тонкой талией и крутыми бедрами тело Авиталь покоилось в объятиях темных мускулистых бугров Коби, и в их позе было столько удовлетворенной страсти и непреходящей нежности, что мне вспомнились Паоло и Франческа на гравюре из “Божественной комедии”. Тали сомневается в искренности чувств Коби и предсказывает недолгий век этим отношениям: что общего у вставшего на путь исправления хулигана и благовоспитанной хорошистки из Кфар-Сабы? Но я вспоминаю их сплетенные тела и думаю, что даже если это не навеки, то все равно никто не обнимает женщину ради того, чтобы его приняли в члены Итава. Мы с Рони тоже разные. И все же трудно поверить, что Коби задержится в таком месте, где нет ни наркотиков, ни пьянок-гулянок — только зной да работа, а развлечения заключаются в песнях у костра, просмотре фильмов в столовой или игре в бридж в комнате отдыха.

Прямо скажем — желающих жить в Итаве меньше, чем хотелось бы, и планка для принятия — невысока. Разумеется, и Рони, и я, и Шоши, и даже Коби, все оказываются принятыми. Из сорока кандидатов, начавших этот путь, мы — одни из самых первых, у нас уже почти незыблемые права первородства. Выбывает только один — Шломо, неловкий жалкий зануда, из тех, кого все избегают, но не хватает мужества прогнать. Он — ипохондрик, из-за множества недомоганий пропускает рабочие дни и пытается каждому описать свои симптомы. Бедняга явно надеялся, что в кибуце люди будут вынуждены общаться с ним, и, действительно, довольно долго его терпели, пока голосование не предоставило возможность избавиться от этого наказания. Жалко его, но себя тоже жалко. В отличие от поэтессы Рахель, в вечность он войдет навряд ли, так что суда истории мы не боимся. Несчастный Шломо собирает вещи, и в конце недели его отвозят обратно в Тель-Авив. Там он, конечно, тоже никому не нужен, но в большом городе это не так обидно. Все уговаривают себя, что это и для него гораздо лучше.

— Саш, — сообщает Рони за обедом, — Дани и Галит переезжают к нам на следующей неделе.

Часть солдат-поселенцев уже оставила Итав, и народу в поселении сильно поубавилось. Кибуцное движение продолжает давать объявления в газетах, призывающие семьи и одиночек участвовать в благом начинании, но мало кто соблазняется, люди хотят учиться и ездить за границу, а не пахать и сеять… Так что на самом деле это редкая и хорошая новость, но я не удерживаюсь от ехидства:

— Я надеюсь, в честь этого события организуются песни и пляски?

— Я хотел попросить тебя взять Галит себе в помощь в прачечной…

— Ты что, там нет работы на двоих! — поспешно заявляю я, на секунду позабыв свои постоянные причитания о том, как много у меня обязанностей и как мне не хватает времени.

Рони вздыхает.

— Ты знаешь, как мне было нелегко уговорить ее переехать в кибуц!

— Знаю только, что ты уговаривал Галит куда старательнее, чем меня!

— Саш, при чем здесь это! Ты же прекрасно знаешь, что я уговаривал ее из-за Дани! А насчет тебя, я хотел, чтобы ты приняла самостоятельное решение! Это и твоя жизнь!

Ах, как хотелось бы, чтобы Рони потерял из-за меня голову, наделал глупостей, чтобы страстно умолял о чем-нибудь, но не похоже, что это когда-нибудь произойдет. Иногда я не выдерживаю и спрашиваю:

— Рони, а ты вообще меня любишь?

И он с легкой ноткой раздражения и чрезмерно обыденно отвечает:

— Ну, конечно, люблю! Я же с тобой, разве нет?

По сути возразить нечего, но вот это совсем лишнее “конечно” — как ножом по сердцу. Можно, разумеется, устроить сцену и выдавить из него дежурные уверения, но я уже знаю, что это не делает меня счастливой.

— Значит, принцесса Галит не желает ползать по грядкам?

— Решительно не желает… — вздыхает Рони.

В этот момент к нам подскакивает Тали.

— Ребята, слышали? Джон Леннон погиб! Его какой-то сумасшедший застрелил!

В ее глазах слезы. Мне, конечно, тоже жаль симпатичного хиппи, но это так далеко от моей жизни. Я вообще не такая уж страстная поклонница битлов, я без ума от “Queen” и Фредди Меркюри… Подходят еще ребята. Ури негромко поет: “Come together right now over me…”, и вдруг эта мелодия переворачивает все в душе, потому что под эту песню я танцевала в пионерском лагере. Джон Леннон умер, а я буду спорить с Галит за право стирать и штопать чужие трусы? Ни за что. Пусть ей будет на здоровье, посмотрим, как ей будут высказывать свои претензии все те, кому она криво-косо залатает джинсы, посмотрим, как она будет обшивать маленькую Эсти!

Я перехожу на кухню, которой заправляет моя приятельница Рина. Ничего, что самое большое мое кулинарное достижение до сих пор — яблочный пирог, который, правда, перевернулся и хлопнулся на землю в момент торжественного выноса из столовой, потому что подлая дверь толкнула начинающего шеф-повара в спину. Главное, нам приятно работать вместе, а сбивать майонез Рина хоть кого научит. Одна проблема — Шери, который привык весь день проводить с хозяйкой, а теперь остался в одиночестве, так как в кухню собак не пускают. К тому же у него обнаружился крайне злобный нрав. Паршивый пес обожает меня, скрепя сердце терпит Рони, но повадился кусать всех остальных, причем не ленится бежать за жертвой аж до самого горизонта. Приходится запирать его дома.

Работать на кухне даже лучше, чем в прачечной. Здесь я не одинока, нас трое — с ними работает еще славная смешливая Авиталь, подружка Коби. Команда маленькая, зато дружная. Мы вместе сочиняем меню на всю неделю, в соответствии с ним делается заказ продуктов в бюджетных рамках. Ури ездит в Иерусалим, где закупает требуемое по Рининому списку. Неизменным остается только освященный обычаем субботний ужин — куриные ножки с жареными кубиками картошки. На кухне куча всяких агрегатов, огромная холодильная комната-кладовая, кастрюли, как в монастырской трапезной, и гигантские конвекторные печи с полками. Все вокруг из нержавейки и в конце каждого дня должно сверкать чистотой. Сменяющиеся каждый день дежурные протирают в столовой столы и моют посуду после каждой трапезы.

Вначале я только младший поваренок. С волосами, убранными под косынку, я старательно исполняю все указания: мою картошку, сваливаю ее в специальную центрифугу, где картофельная шелуха стирается о шершавые стенки, режу овощи на доске, смешиваю ингредиенты в блендере, подтаскиваю продукты из холодильной комнаты, помешиваю супы. Ребята ценят салаты с мелко покрошенными овощами, и мне приятно стараться для них.

Пообвыкнув, становлюсь смелее и с помощью маминых рецептов вношу новаторский вклад в меню. Кое-что из моих дерзновенных творений — вроде тушеной капусты с сосисками и макарон по-флотски — общество просит больше никогда не пробовать на живых людях. Борщ и голубцы имеют средний успех, зато блины, переименованные в “крэпы”, или жареные куски черствой халы, вымоченные предварительно в молоке и нареченные “пан пердю” — “потерянный хлеб”, устанавливают за мной незыблемую репутацию изысканной французской штучки.

На площадь перед столовой въезжает машина, из нее важно вылезает Дафна. К груди она прижимает два стальных колеса с новыми фильмами, которые только что привезла из Гильгаля. Список заказанных фильмов висит в столовой, и каждый может добавить свое пожелание. Это особенного значения не имеет, потому что компания, доставляющая раз в неделю фильм всем трем кибуцам — Гильгалю, Наарану и Итаву, которые потом смотрят его по очереди — привозит то, что сама находит нужным. Зато каждый фильм — сюрприз. Дафну все тут же окружают, но она прижимает ролики к груди, смеется, и только машет головой.

— Приходите вечером смотреть, тогда узнаете!

— Ну что сказали-то в Гильгале? — терзаются любители важнейшего из всех искусств.

— Класс!

Вечером, после ужина, все собираются в темной столовой. Мы с Рони устраиваемся в задних рядах, на столах. Сегодня показывают “Могу ли я укусить вас?”.

— Это что, о вампирах? — я пытаюсь слезть со стола и удрать, пока не стало страшно, но Рони хватает меня.

— Куда ты, ты что! Это смешной фильм, совершенно не страшный!

— Ну да, ты на “Изгонителя дьявола” тоже говорил: “Не страшный, смешной!”, а я всю неделю одна даже днем оставаться боялась! Что в этом было смешного?!

— Зато все вечера, вместо того, чтобы идти спать с петухами, ты провела со мной!

— Не все ли тебе равно, что я делаю, пока ты играешь в бридж?

Зараза бриджа проникла в Итав и охватила все мужское население. Теперь по вечерам клуб напоминает картежный вертеп. Рони заболел этим всерьез. Я пробовала научиться, чтобы составить компанию, но оказалась совершенно не в состоянии запомнить не только чужие, но даже собственные карты.

— Эй, тихо вы там! — шипят соседи.

Пока я препираюсь с Рони, бравый охотник за вампирами вываливается из саней, столовая разражается громким хохотом, и становится ясно, что фильм в самом деле забавный.

На собрании кибуца главным пунктом стоит вопрос о разрешении двум товарищам — Рине и Эльдаду — взять отпуск длиннее положенного для совместного путешествия по Европе.

— Значит те, у кого есть богатые папа и мама, будут ездить по Европам, а те, у кого нет такой возможности, будут ждать их рассказов? — пламенно выступает Дов.

— Тебе что, жалко? Что, они на твои деньги поедут, что ли? — добродушно фыркает Рони.

— То есть как это? Мы — кибуц, мы все должны жить в одинаковых условиях!

— Так что, если никто не поедет, тебе будет легче, что ли? — пытается умиротворить борца за справедливость Ури.

— Это принципиальный подход! Если у кибуца нет возможности посылать своих членов за границу, то и в частном порядке они ездить не должны! Или все, или никто!

— Это не справедливость, а мелкая зависть!

Разгораются страсти.

— Завтра кто-то скажет, что он временно покидает кибуц, чтобы учиться! Другой — чтобы просто немного поработать в городе и заработать личную копейку! Если каждый может “на минуточку” выйти из кибуца, пожить снаружи в свое удовольствие, а потом, как ни в чем не бывало, вернуться, пока менее удачливые сидят здесь безвыездно, то тогда это просто игра в кибуц!

— Так что, будем делать вид, что нет снаружи большого мира, что нет здесь таких, у кого обеспеченные родители? Может, вообще запретим навещать родных? А то вдруг, упаси Боже, они накормят меня чем-то, чего у нас в кибуце нету? — кипятится Эльдад, которому легче оперировать съедобными аргументами.

— Вот именно! Если бы мы собирались путешествовать по Галилее, тебя бы это парило? — возмущается Рина.

— Вот по Галилее и путешествуйте, — заявляет принципиальный Коби.

— Какое тебе дело, где мы хотим путешествовать? — взвивается Рина. — Я могу хоть сейчас собрать свои вещи и уйти домой!

Наступила тишина. Эти слова выдали то, что непрерывно вертится в голове и что каждый старается гнать от себя: как легко собрать чемодан, сесть на автобус и больше никогда не заглядывать в этот заброшенный уголок пустыни… Стало страшно. Первым нашелся Рони:

— Спокойно, Рина! Без угроз. Попробуем взглянуть на ситуацию под другим углом: давайте не забывать, что речь идет о наших друзьях. Неважно, где они собираются путешествовать, — умиротворяющим голосом, взяв за рукав Рину, будто удерживая ее от ухода, говорит секретарь Итава. — Важно, что они собираются путешествовать вместе. Им это важно как молодой паре. А нам важно помочь им создать семью! Есть принципы, а есть люди! Близкие нам люди! Они хотят проверить свои чувства в экстремальных условиях!

— Ничего себе “экстремальные условия”! Париж и Лондон! — не успокаивается Шоши, с которой никто пока не собрался даже в Иерихон, не только что в Европу. — Пусть сначала проверят в моем Кирьят-Гате!

— Все, — Рони грохает кулаком по столу. — Голосуем! И прошу всех помнить, что у каждого здесь присутствующего могут, если не сейчас, то в будущем, оказаться особые просьбы и особые обстоятельства, и если мы будем забывать, что речь идет о наших друзьях, то тогда уж точно никакого кибуца нам вместе не создать!

То ли последний призыв помогает, то ли нависшая угроза Рины оставить всех без ее поварского искусства, но собрание разрешает товарищам взять особый отпуск и провести его по их усмотрению.

— Победила дружба, — ехидно хмыкнула Тали мне на ухо. Я подумала, что это правда, и хорошо, что так.

Рина и Эльдад накупили невероятное количество банок варенья и сухих супов, которыми собирались питаться все время пребывания на чужбине, запаковали провиант в гигантские рюкзаки и, погромыхивая консервами, похожие на двух осенних хомяков, отбыли испытывать свою любовь в экстремальных условиях Европы.

Особенно радовался их отъезду Шери. После того, как он тяпнул соседа за ногу, которая уже пострадала от скорпиона, Эльдад со всей решительностью заявил, что если он увидит Шери не на привязи, то застрелит. Я напугалась и посадила громадного пса на цепь. Цепь крепкая, тракторная, причем свинченная на шее безобразника винтами. Но поскольку Шери от тоски и обиды проводит все свое время в попытках вырваться, отчаянно прыгает и мечется, то, в конце концов, винты неизбежно развинчиваются, и он обретает вожделенную свободу и возможность вцепиться в очередного прохожего. Вскоре его возненавидел весь кибуц. Остальные собаки, бывало, лаяли на незнакомых солдат, иногда даже кусали пришлых арабов, но мой дурак упорно кусает своих. Последнее время приходится держать его в квартире и дважды в день выгуливать на поводке.

— Такой собаке не место в кибуце, — замечает Рони. — Давай отдадим его в армию.

— Не могу, — я начинаю плакать каждый раз, когда он заводит этот разговор. — Там, знаешь, как плохо обращаются с собаками…